Дюндикиада

               
                ВИКТОР    ВОЕВОДИН





   
                ДЮНДИКИАДА

                ***

                ФАНТАСМАГОРИЧЕСКИЙ   АНЕКДОТ





ФАНТАСМАГОРИЯ - причудливое, бредовое видение.
АНЕКДОТ - смешное происшествие.
(из словаря С.И.ОЖЕГОВА)
               
                ******************


 
 АВТОР  ПРОСИТ  НЕ  ОБРАЩАТЬ  ВНИМАНИЯ  НА  ИСТОРИЧЕСКИЕ  НЕСООТВЕТСТВИЯ  И  НЕТОЧНОСТИ. ЭТО  БРЕД,  В  КОТОРОМ  ВСЁ  ТЕЧЁТ  И  ИЗМЕНЯЕТСЯ  НЕСООБРАЗНО.  ЭТО  АНЕКДОТ,  В  КОТОРОМ  СЛУЧАЕТСЯ  ВСЯКОЕ...



                *****************************

               
                Михаилу  Овчаренко,
                с  благодарностью.
 

                1   

  Иван Дюндик открыл глаза и мутным взглядом упёрся в красное небо. С трудом поднял голову и посмотрел перед собой: он лежал на соломе, солома была в телеге, а телега ехала по степи. Ничего не понимая,  Иван откинулся, закрыл глаза и стал насвистывать "Интернационал". Опухшие от жары и похмелья губы слушались плохо, и мелодия вышла фальшивой. Возница, худой чернявый мужичок,  тревожно оглянулся.
    - "Якого биса начальник свище, як Соловей-розбийник?  Мож, вин сдогадався,  що я проти радяньских колхозов,  и  кумекает,  як  мене  погубити?" 
   Поёжившись от таких страшных мыслей,  мужичок  зевнул с особым  протяжным звуком,  выражающим  симпатию к большевикам, стегнул худую лошадёнку и сделал  вид,  что  задремал...
   На западе полыхало, но этот огонь уже не пёк. Желанная прохлада пробежала по степи, догнала телегу и снизошла на Ивана. От свежего дуновения из мрачных глубин сознания всплыли смутные обрывки последних дней.
    -  «Утром на проходной повесили объявление заводского комитета о приезде к ним на агитацию товарища Пенисиньша, комиссара из латышей... Всех рабочих до смены согнали во двор... Потом был  митинг...  Мужик в кожанке, раздувая ноздри,  потрясал кулаками и что-то орал про кулаков... А что было дальше?»
   Дюндик сразу устал от умственного напряжения. Минут пять он  молча потрясся в телеге, слушая стоны истерзанного мозга. Не выдержав пытки, память нехотя продолжила признания.
    -  «...Митинг... Мужик в кожанке... Я стоял в толпе работяг...Голова ничего не соображала и раскалывалась с похмелья... И я... Да, я поднял руку и положил ладонь на темя, чтобы  уберечь его от мучительных ударов утреннего солнца... А комиссар, заметив это, обрадовался.
    -  Ага, наконец-то, есть доброволец,  который поедет  поднимать  колхозы!
 После этого, кажется, был вокзал, оркестр, марши, вагон, а в нём - много мужиков,  которые  пили водку... И я с ними... Постой, постой...».   
   Безжизненное тело очнулось, припомнив туманное прощание со своими попутчиками, и  с трудом пошевелило  ногами:  между  коленками  зазвенело!  Предательски непослушными, дрожащими пальцами Иван нащупал мешок, вытащил из его горячего нутра бутылку водки, открыл  и выпил из горлышка, судорожно вращая кадыком. Обезумевший от долгого похмелья организм благодарно принял живую воду и наполнился  тёплой негой.
   Выдохнув,  Иван размахнулся и швырнул бутылку в сторону. Описав  полукруг, пустая тара убила суслика, вылезшего попрощаться с дневным светилом. Овдовевшая супруга поволокла холодеющее тело  в норку. Убийца этого не видел. Он потянулся к мешку, и вскоре  количество вдов удвоилось.  Под вой сусликов Иван стал вспоминать дальше.
    -  "...Потом было прощание... Меня вынесли из вагона и положили в телегу... Пили на посошок за колхозы... За двадцатипятитыссс..."
  Дюндик  открыл глаза и повернул голову.
     -  Эй, ямщик! Слышь, а куда едем-то?
     -  Та  хиба  ж  не  розумиете?  В Хухрянский район, село Жопочки.
      -  А Питер где?
      - Эвона... Питер! Питер - це ж в Московии, а тут - Украйна!
  Иван от удивления открыл рот.
     - «Ну, блин, упёк меня латыш за тыщу вёрст».
  Мужичок осторожно осмелился на главный  вопрос.
     -  Так ви,  громадянин  начальник,  прыихали  хлиб  отбирать?
     -  А хрен его знает,  зачем  я  сюда  приехал? 
 "Начальник"  в задумчивости достал из мешка очередную бутылку.
     - У-у, жаднюга...Один пье пляшку горилки...
 Завистливо побурчав, возница вздохнул,  сглотнул слюну, отвернулся и громко крикнул. Иван поперхнулся.
     -  Ты  чё  орёшь?
     -  Та  хиба ж не бачите?  Конячку  трошки поганяю, зовсим  вона, як вмерла!
     -  Погоняла...
 Лениво обругав мужика, Дюндик допил водку, выбросил бутылку, и на головы сусликов с  небес обрушилась третья кара...
   Глядя в полыхающее небо, размягший пассажир ещё полчаса пребывал в блаженстве, затем вытащил последнюю бутылку, пригревшуюся в ногах. Солома, покряхтев под тяжестью опохмелённого тела, испустила дух, которым с наслаждением  занюхал  водку  Иван...

                2

  Вечерело. Три старика сидели на завалинке и смотрели на окраину села. Дорога там сильно пылилась. Через минуту, когда глаза смотрящих от напряжения  заслезились, из серых клубов  показался человек.  Шатаясь из стороны в сторону, он пошел по селу, но не удержался на ногах  и  свалился  вместе с забором в чей-то огород.
  Василь, самый зоркий старик, задумчиво смотрел из-под руки.
    - Панас, а Панас, цей невидомий мужик твое господарство занапастив...   
    - Та шо ж це за дывчинство!
 Маленький, сухонький дед вскочил, подбежал к покосившемуся плетню и вырвал большой кол. Толстый Микола отложил лук и сало.
    -  Що  ти твориш, Панас?!  Це мое добро!
  Панас закинул кол на плечо и мелкой трусцой припустил к своей хате.  Сзади с шумом рухнул на землю  плетень.
     -  Ой, лышенько! Ой, люди добри, да що ж це робиться?! Ой, рятуйте!
   Причитая по-бабьи,  пострадавший  бросился в погоню. Когда  луковое дыхание толстяка приблизилось и стало душить  Панаса, он  наотмашь, не глядя, огрел  приятеля.
     -  Ox-х-х-х!   Лышенько...
   Дед упрямо шёл вперед.  Вскоре  земля дрогнула и Панаса подбросило. Это упал  Микола.

                3

  Тихая украинская ночь опустилась на село. На пустой улице лежали линялые собаки и слушали задушевную песню Панаса. Иван покачивался, подперев голову рукой, в глазах всё двоилось. Остатки  нехитрой закуски попрятались от незнакомого  мужика  по всему столу.
     -  Ну, дед... Ты и поёшь здорово, и на выпивку - крепок!   
 Панас пожевал губами, поставил на пол  пустую  "четверть", достал из-под лавки  бутыль  с прозрачной жидкостью, налил себе полный стакан  и  выпил.
 Иван  потрогал повязку на голове.
     -  Это ты меня хряснул?
  Хозяин, задумчиво хрустевший огурцом, сухо посмотрел  на  незваного гостя  и потянулся за табаком. На худом, загорелом лице заиграли желваки.
     - Ты  сам  поранился, кодысь на мой плетень рухнул.  А на будущее  мотай на ус:  хучь ты и тысячник, хучь - комиссар, а для  Панаса  разницы  нэма:  за порчу добра  прибью! Усёк?
 Дед жилистой ладонью  вогнал пробку в горлышко.  Иван, отразившись во всех четырёх стариковских зрачках, потянулся за выпивкой и зубами вытащил пробку.
     - Панас?  Ну, вот и познакомились. А я - не комиссар,  я...
     -  Отдыхаете, товарищи?
 В дверях стоял невысокий, полный  мужчина в чёрной  кожанке, перепоясанной  множеством блестящих ремней.  Голову венчала потрепанная фуражка со звездой.
     - Ласкаво просимо, товарищ Хрущай!
 Дед натянуто заулыбался и наклонился к Ивану.
      - Це наша власть в Жопочках, уполномоченный из  ёгэпэу, шоб  вин  сдох!
  Хрущай пошёл к столу. Ремни на кожаной куртке и новые сапоги громко заскрипели. Звук был настолько сильным, что  Дюндик оглох и видел только двух Хрущаев, открывающих рот.
     -  Я спрашиваю, где  документы?   
 Иван зашарил по карманам и в одном из них нащупал какую-то бумагу. Уполномоченный уткнулся в мандат и стал читать его вслух, сличая печать с лицом.
     - Дюндик. Иван Петрович...  От рабочего класса Ленинграда посланы в Жопочки на помощь в борьбе с кулачеством. Двадцатипятитысячник.  Беспартийный...
  Хрущай  подумал  и скупо улыбнулся.
    -  С приездом, товарищ Дюндик! Мы вас ждали. Я за вами телегу на станцию высылал.  А почему  вы не член партии?
  Вместо ответа Иван отрыгнул  дедовскую  горилку. Хрущай недовольно поморщился и вернул бумагу.
    -  А вот пить не надо! Завтра едем на раскулачивание, поэтому нужно быть трезвым! Вас, товарищ Панас, мы тоже привлекаем к операции.
    -  Шо ж  людей-то тревожить? Завтра праздник, Преображение Господне.
  Хрущай почти пропел под угрожающий аккомпанемент ремней.
    - Таки-их  пра-аздников в сове-етском календаре-е  - нет!!
 Чистая, утончённая двойной перегонкой горилка  от фальшивых нот уполномоченного помутнела и потеряла градус. 
    -  Подготовьте телегу, лошадь  и  личное оружие!
 Дед  насупился.
     - Так хиба ж я воин?  Я  вже старик.
     -  А тогда, гражданин Дурманенко, за отказ помогать Советской власти,  мы телегу и лошадь возьмём сами, вернее, рек-ви-зи-ру-ем,  а  вас,  как пособника кулачества  и религии...
 Уполномоченный гневно кивнул на икону в углу.
   - ...Репрессируем вместе  с  жителями села! Да, да!  За отказ одного - накажем всех!  По закону военного времени!  Не забывайте: у нас с кулаками идёт война!
  Хрущай отодвинул бутыль на край стола, вытащил из кармана газету и аккуратно положил её на стол.
    -  Вот!  Читайте про жёсткую линию  партии!   Тысяча девятьсот тридцать третий  год  должен стать  победным  в борьбе за  колхозы!
   Уполномоченный  пошёл к  двери. Ремни и сапоги  опять громко заскрипели. Стеклянная бутыль, вздрогнув  от испуга, потеряла равновесие,  упала  и раскололась.  Горилка, с ненавистью  взглянув на коммуниста, стала нехотя обживаться на полу и сохнуть от тоски по деду.
     -  Ой, злодияка!
 Панас подошёл к тёмному проёму окна.
      - Чико, фас!
  Старый пёс, дремавший в покосившейся будочке, забрехал и взял след. Его лай разбудил всех уличных дворняг, и они побежали  на зов.
  ...Хрущай уже подходил к правлению, когда вдруг услышал нарастающий странный  гул. Обернувшись, уполномоченный разглядел рычащее, тёмное чудище, несущееся  прямо на него. Выхватив наган, он выстрелил и бросился бежать. Кобелиный ком настиг скрипучего  начальника  и закружился вместе с ним в облаках  шерсти.
  Панас постоял у окна, послушал отдалённые звуки собачьей драки и повернулся к Ивану, прикорнувшему на лавке.
    -  И шкарпетки*  не снял... Ох, пацан ты ещё...
 Укрыв  гостя  тулупом, старик  перекрестился на тусклую икону, задул свечки  и полез на печь.

*******************
  *Шкарпетки  (укр.) - носки
*******************

                4

 Иван  проснулся  оттого, что его кто-то  тряс  за плечо.
    - Подъём! Почти  прыихали!
  С трудом открыв мутные глаза, Дюндик резко поднял голову, и мозги тут же скорчились от боли.
 Переждав первую вспышку похмельного страдания, Иван уже медленно приподнялся  и огляделся: он лежал на соломе, солома была в телеге, а телега ехала в тумане. Неподалёку плыли едва различимые призраки коней и людей... Ничего не понимая, Дюндик откинулся  и закрыл глаза, но кто-то глухо произнёс над ухом спасительные слова.
     - Накось, видпыхмылись...
  Из белой  пелены выплыла рука с бутылью. Иван  запрокинул голову, и жадное громкое  бульканье напомнило лошадям, что их с утра ещё не  поили. Оторвавшись от горлышка, страдалец  охнул и затих в предвкушении избавления от мук...     Горилка освоилась на новом месте,  принесла себя  в жертву,  и сразу же  густое марево  перед глазами  стало потихоньку  рассеиваться, а  набатный гул в голове сменился звоном лёгких колокольчиков. Собравшись с силами,  Иван сделал  вторую попытку открыть мир.
  ...Три телеги, купаясь в тумане, тащились по полю. На передней покачивался  в какой-то странной шерстяной дохе товарищ Хрущай. Рядом с ним клевали носом три вооруженных красноармейца.  Во второй телеге было пятеро солдат,  а в третьей, кроме Ивана, сидел  и покуривал  дед.  Панас    ласково чмокнул лошадке, затянулся и вместе с дымком ухмыльнулся через плечо.
     - Шо, очухався?  Тебя  солдатики  вчетвером  грузили.
     - Дед, а откуда взялась  Красная  Армия?  Вчера же  никого  не  было.
     - Давеча  Хрущая  собаками затравили. Вин звякнул в район, шо тут дивэрсия кулаков, и ему пригнали  из гарнизона пушкарей, тильки без пушки.
  Протяжное  "Сто-о-ой!", рождённое на первой телеге, выросло на дороге и остановило маленький отряд. Хрущай спрыгнул на землю, хотел привычно поправить ремни, но их не было видно: после рукопашной схватки с собаками уполномоченный  с головы до ног был облеплен разноцветной шерстью. Вырвав  несколько клоков, он обвёл  подчинённых  пристальным взглядом.               
     - Становись!
  Иван прикрыл бутыль соломой и сполз с телеги.
     -  Товарищи, задача у нас простая, но государственная! Советская власть поручила нам  взять хлеб у матерого кулака Шпынди, лютого врага колхозного строительства! Его хуторская  банда нас не ждёт, поэтому берём всех спящими, врасплох!  Разбудив,  допрашиваем и узнаём, где хлеб!  К вечеру кулацкое зерно должно быть в районе, так приказал товарищ Мардух!
 Иван громко икнул.
    -  Кто?
  Хрущай вплотную подошёл к Дюндику и  сухо набычился глаза в глаза.   На загривке угрожающе поднялась шерсть, а зубы скрипнули и не разжались, когда  уполномоченный повторил фамилию. Побуравив мутные глаза, Хрущай отошёл и вытащил из кобуры оружие.
     - Цепью - марш!
 Отряд  зашагал к растворённому в тумане силуэту хутора.
    -  И  чё  мне в Питере  не сиделось?
 Глядя в спину уходящего уполномоченного, Иван вздохнул и обернулся за сочувствием  к  старику.
     -  Я ж  на Украине случайно  оказался.  По пьяни...
  Панас  нехотя достал из-под соломы старую охотничью двухстволку и заслезившимися глазами  посмотрел на порозовевшее небо.   
     -  Прости меня, Боже... Злыдень я:  помогаю у Шпынди хлиб забирать. 
     - Да ты ж людей  пожалел.   
  Дед, не ответив Ивану,  повесил ружьё на плечо и, сгорбившись, растворился в тумане. Птицы ещё молчали. Налетевший утренний ветерок, как пастух, погнал с поляны белое стадо клубящихся облачков. Впереди отчетливо вырос хутор Шпынди. И в ту же секунду невинную тишину изнасиловал громкий звук выстрела. Солдат, посланный  вперёд на разведку, от испуга нырнул в траву. Хрущай пригнулся,  пальнул в сторону дома,  залег за  небольшим холмиком и высунул голову.
  С хутора ответили двумя выстрелами. Старая фуражка Хрущая подпрыгнула, пометалась в воздухе и рухнула навзничь на землю, успев перед смертью вспомнить все потные головы  боевых  хозяев...
 Из-за забора голосом Шпынди прозвучал ультиматум похитителям хлеба.
     - Вертайтесь до своих хат, коммуняки!  Не то найдёте  здесь свой конец!
     - Ого! Кулацкая шайка нам  нагло намекает, что добровольно хлеб  не отдаст!
  Хрущай затих, обдумывая обстановку. Пальцы  машинально теребили шерсть, вырывая её клок за   клоком.  Негромко, чтобы не услышали кулаки, уполномоченный  стал отдавать команды. 
     - Товарищ Дюндик! Возьмите четырёх солдат и идите к хутору садами.  Дед Панас, вы с тремя бойцами будете атаковать здесь. Я окопаюсь на этом месте для руководства боем. Красноармеец  Пыхтин остаётся  при штабе,  как связной. Всем - вперёд!
  Иван спрятал под рубахой бутыль с самогоном и вместе с солдатами побежал  к деревьям.  Из чердачного окна высунулся ствол, и пули из "Максима", вместо  утренних птичек, просвистели  над головами  атакующих.
  Вставало солнце. Между высокими зелёными стеблями травы засверкали серебряные паутины, кое-где пробитые пулемётной очередью.  Роса пропитывала одежду. Хрущай поёжился и встряхнулся, как собака, подняв над собой жемчужную пыль. В лучах солнца над уполномоченным повисла маленькая  радуга. Нацелившись на неё, со стороны хутора ударила батарея самодельных гранатомётов, сделанных из больших рогаток. 
    -  Перелёт...
 Хрущай со злорадством проводил взглядом смертельные болванки.  Слева, в гуще яблонь и шелковиц, несколько раз выстрелили, затем ветерок донёс звон стеклянной посуды, смех и пение.
    - Молодцы! Весело,  с песней  пошли на Шпындю! 
 Обрадованный уполномоченный  вытащил  свисток и соловьиной трелью  просигналил  начало атаки.  На хуторе заслушались и перестали стрелять.
    - Панас!  Поднимай  бойцов  на штурм!   С криком "Ура" -  вперёд!!
    -  Шов бы ты...
  Дед  отбросил в сторону ружье, достал  кисет  и  газетную страницу с фотографией товарища Кирова.
    -  Поднимайся, старый хрен!!!   
 Панас  молча развязывал кисет.  Терпение у Хрущая  иссякло, и  он  навёл наган  на старика.
   -  Расстреляю,  как дезертира!  Вперёд!!   
 Лязг гусениц  отвлёк палача  от исполнения приговора. Tpи танка, созданные местными умельцами из телег и  железного хлама,   медленно выезжали со двора хутора.  Движение каждой боевой  машины обеспечивал мощный  групповой мотор из  десяти «толкачей», пристроившихся сзади. Один танк повернул к деревьям, в которых укрылся Иван со своим отрядом, два других   поползли   прямо. Чёрные жерла самоварных труб, ставших грозными орудиями, хищно уставились на Хрущая.   Уполномоченный быстро пополз к деду, схватил его ружьё, прицелился  и нажал на курок.  Самоварная труба, вырванная  тяжелым жеканом, закружилась в воздухе вместе со стайкой белых бабочек.  Наводчик Богдан Пинязь выглянул из раскуроченной башни и увидел деда.
     - Панас?!  Помогаешь хлиб отбирать?!  Ах, ты, июда!!
  Дед дрожащими пальцами стал насыпать табак в оторванный клочок бумаги.  Экипаж  подбитого  танка  вместе с «толкачами» побежал к хутору.
     - Что, взяли?!!  Пыхтин, атакуйте вторую машину!
  Красноармеец привстал и метнул гранату. Почти одновременно грохнули два взрыва, и Пыхтина сдуло ударной волной. Неподалёку дымилась воронка. Густое пыльное облако, наполненное странным жужжанием, поглотило Хрущая. Когда пыль воссоединилась с землёй, звук не прекратился.  Уполномоченный махнул рукой, отгоняя  назойливое  насекомое, глянул вверх и открыл рот от удивления.
     - Ероплан!!
 Лёгкий самодельный бомбардировщик заходил на повторное бомбометание. Лётчик Михей Смачный высунулся из кабины.
    - Панас, ты шо, за  колхозы?!!
  Дед раскурил цигарку и крепко затянулся.  Хрущай вскинул  ружьё, выстрелил, попал в мотор и  огласил поле боя победным кличем. Чёрный, густой  дым  от  подбитой машины  надругался над голубовато-розовым  небом.   Тихий пруд,  отгородившийся от войны  зелёной стеной  осоки, с ужасом отразил в себе  приближающийся горящий самолет. Зеркальная водная гладь  капитулировала, выбросив  белые  флаги  лилий, но это не остановило огненного «Икара»...
  Панас обхватил голову руками.
     - Ох, злыдень я... Прости, Боже... И на черта  мне теперь такая  жизня?
 Из-за осоки понеслись громкие проклятия вынырнувшего пилота, перекрывшие треск  догорающих телег от  двух танков на истерзанном поле.
  В яблоневом саду стал  нарастать железный грохот: это третья  машина  утюжила  зелёные насаждения, оставляя после себя  ровное  пространство.  Из оставшихся  деревьев выскочили солдаты и Дюндик, прижимающий  к животу  заполненную на четверть бутыль.
 Пьяные  тела мотало из стороны в сторону. Все хуторские  пули, пролетающие мимо целей, от досады  визгливо  матерились.
   - Назад,  дезертиры!! Расстреляю!!  Я сказал – назад!!  Поджигайте танк!    Приказываю  всем  пасть смертью  храбрых!
 Хрущай сорвал голос от крика.  Подбежал связной. 
     - Пыхтин!  Делаем  заградотряд!  Огонь по трусам!
  Танк выстрелил. После разрыва командир оглянулся: Пыхтина опять сдуло. Его винтовка повисела в воздухе, целясь в бегущих, затем с чувством  невостребованности упала на землю.             
  Иван,  спрятавшись от осколков в траве, сделал пару глотков из бутыли  и увидел деда, вставшего в полный рост.
    - Панас, ложись!  Убьют! Ложись!!
    - Прощай, пролетарий...  Ты - хороший мужик...
  Хрущай одобрительно ощерился.
    - Молодец, старик! Это подвиг! Спасая командира, вызываешь огонь на себя!          
 Хобот самоварной пушки вынюхал цель и изрыгнул снаряд. Красно-чёрный куст вырос из земли, набрал силу и отбросил худое тело в малинник. Иван поднялся. С хутора опять стал плеваться   закипевший от злобы пулемёт. Первая же пуля-дура вдребезги нокаутировала бутыль, успела хлебнуть мутной жидкости и полетела дальше, распевая пьяные песни. Не заметив алкогольной потери, Иван подбежал к деду, поднял его на руки и понёс к телеге.  Положив лёгкое тело на солому,  взял вожжи и  впервые в жизни осторожно ударил лошадь.
    -  Стоять!!  Приказываю стоять!! 
 Услышав за спиной животные сиплые звуки, Дюндик  оглянулся. Хрущай, суча мохнатыми ножками, убегал от танка, но расстояние между ними сокращалось. Вся  шерсть на уполномоченном встала дыбом и  поседела  от страха.  Из люка вылез Шпындя,  увидел над собой пролетающий клин спелых яблок, сорвал  с ветки самый крупный фрукт, надкусил и кинул огрызком  в беглеца. Хрущай поскользнулся  и упал.   Танк радостно взревел и покрыл жертву. Заскрипели ремни, и собачья шерсть белым смерчем закружилась над полем...
 
                5

 Телега подлетела к маленькому зданию больницы.
      -  Доктора!!   Где доктор?!!
 На  крик  вышел  сутулый мужчина в белом халате с «Медицинской энциклопедией» в руках.
     -  Я исполняю обязанности врача.
     - Так ты доктор или нет?!!
     - Вообще-то, я портной, моя фамилия Гробин. Партия временно поставила меня на медицинскую работу, пока из области не пришлют врача.  А что случилось?
  Дюндик молча показал на телегу. Гробин отдал распоряжения, и два малохольных санитара, перенеся деда на носилки, скрылись в дверях.
  Прибежали потные красноармейцы, вручили  доктору шерстяной тюк с остатками Хрущая и нервно закурили, переживая недавнюю горячую схватку. Договорившись приукрасить боевые действия отряда, победители пошли в штаб докладывать начальству о разгроме  кулацких головорезов атамана Шпынди.
  Иван успокоился, вошёл в больницу  и стал слоняться по коридорам  в поисках выпивки. В одной из комнат, куда он заглянул, на столе стояла  большая, стеклянная, тёмная посудина. На этикетке был нарисован череп с костями. Дюндик открутил крышку и потянул носом. Орган обоняния радостно  доложил: "Спирт!"
 ...Через пару минут ёмкость была пуста.  Из горлышка  вывалилась бурая жаба. Жаждущий  выжал из нее пятьдесят капель, выпил и занюхал лапкой. Перед глазами всё поплыло, и Дюндик выронил жабу из рук. С пьяных глаз ему показалось, что она поскакала к выходу. Иван решил вернуть экспонат на место, рванулся, но спирт уже разгулялся по телу и подло ослабил ноги. Посудина, потянув за собой пьяницу, грохнулась на пол  и  осколком стекла  укусила его в руку...

                6

  Иван открыл мутные глаза и упёрся ими в большой плакат, на котором был нарисован суровый мужик в белом халате, тычущий  корявым пальцем прямо в лицо Дюндика. Под портретом жирными  буквами было написано: «А  ты  вывел  из организма вредные шлаки?»
      - «Так это ж я в больнице...» 
 Преодолевая боль в затылке, Иван слегка повернулся и на соседней кровати увидел молодого жидковолосого человека, что-то бормочущего себе под нос;  затем  медленно  скосил глаза в другую сторону: тоже кровать, а на ней - белая загипсованная фигура, обвешенная множеством  колбочек, баночек  и  шлангов.     Дюндик задумался... Крик жидковолосого  прервал мучительные попытки вспомнить, как он оказался на больничной койке.
      - Эврика!  Сочинил!
      - Чё сочинил?
      -  Поэму!  Вернее, начало поэмы! 
  Молодой  опалил собеседника  вдохновенным взором.
      -   В поэзии главное - начать, но это и самое трудное!
      -  Ты стишки чирикаешь?
 Мужики на заводе всегда говорили о "пуэтах", как о бездельниках, на которых пахать надо, потому что они на работу не ходят, лежат на диване, придумывают  несколько глупых строчек и сразу бегут в кассу за деньгами.  В памяти всплыл стишок из детства.
      - "Идёт по крыше воробей, несёт коробочку соплей!".  Это не ты написал?
 Жидковолосый  уловил ироничную интонацию.
     -  Я не опускаюсь до жалкого примитива!  Я - самородок, большой поэт грядущей эпохи! Может быть, меня  поймут только при коммунизме!
     -  А фамилия твоя как?  Может, я слышал?
     - Да причём тут фамилия?!  Я возьму себе псевдоним! В пролетарской литературе уже есть  «Горький», есть  «Голодный» и  «Бедный», а я буду, к примеру,  - «Тифозный!».  А?!  Семён Тифозный!!  По-моему, звучит!
     - У тебя тиф?
     -  Почти... Тиф-филис...
     -  А-а-а...
  Иван понимающе  откинулся на подушку. Поэт попытался зажечь угасший интерес.
     -  Хотите почитаю? Самые свежие строчки из поэмы "Наши рабочие не потеют".  Я задумал  поэтическое колхозно-индустриальное  полотно, такого нет даже у Маяковского!
  Семён сжал пальцы в кулак и, размахивая им перед лицом Ивана, стал читать.

         -  "Я живу с Комсомолом, светло  и не гадя,
            Сердце пылает, и в нём наяву:
            Партия, Сталин  и милая  Надя,
            Я Родиной это с любовью зову!

            А наши рабочие не потеют,
            Когда боронуют мёртвую зябь,
            Когда куют, разливают и сеют,
            Когда с головой погружаются в хлябь!

            А враги-то не дремлют и козни всё множат,
            К нашим границам идут напролом,
            Но мы со Сталиным их уничтожим,
            Смертельно ударим колхозным серпом!

            В лихую годину..."

  Семён прервал чтение, потому что в коридоре громко затопали и заговорили.  Дюндик повернул голову, поморщившись от боли. Вчерашний врач-портной, что принимал деда, суетливо пропускал вперёд  человека средних лет в мешковатом костюме и в большой кепке с красной звездой.  Подойдя к  Ивану, незнакомец  побуравил его ласковым взглядом.
      -  Я - товарищ Мардух! Первый секретарь Хухрянского райкома партии! А вы - Дюндик? Товарищ Дюндик?
  Иван постарался не шевелить головой.
      -  Да...
      - Рад с вами познакомиться!
 Партийный начальник развернулся  к молодому человеку.
      - А это у нас...
      - Тифозный,  поэт!
 Коммунист отскочил от заразного, издали ободряюще улыбнулся  и подошёл к третьей кровати.
      -  А здесь лежит...
 Первый секретарь жестом остановил Гробина. Он снял кепку и принял трагический вид.
     - Понимаю, понимаю...Наш главный пострадавший... Здравствуйте, товарищ Хрущай!
   Загипсованное тело не подавало признаков жизни, только в одной из колбочек булькнул воздушный пузырёк: уполномоченный  тоже поздоровался. Мардух помолчал, снова подошёл к Ивану и надел на лицо сочувствие.
     - Как рука? Болит?
     - «Причём здесь рука, если болит башка?»
   Дюндик  вдруг  смутно припомнил, что вчера, кажется, порезался осколком стекла.  Приподняв левую руку, он увидел её забинтованной.
      -  Нормально...
  Мардух отшатнулся от перегарного выхлопа и с удивлением посмотрел на врача.
     - А-а... Нет, нет! Это не то, что вы подумали, это - остаточный запах перебродившего наркоза...
   Побледневший Гробин побоялся рассказать, в каком виде и где нашли вчера храпящего героя.  Первый секретарь  с пониманием покачал головой.
      - Операция была сложной?
  Сосредоточившись, бывший портной  старательно, как на экзамене, доложил партийному начальству  усвоенные из «Энциклопедии»  знания.
     -  Кость была не задета, поэтому я быстро убрал сублимацию, снял склеротические бляшки, заштопал рану болгарским крестиком, и потом, как положено, наложил эксгумацию.
     - Ну, теперь я спокоен за жизни раненых. Коммунисты района уже знают, что товарищ Гробин, временно заменяющий врача, успешно провел операции, потому что руководствовался курсом партии на коллективизацию!  Не  так  ли?
      -  Так...
 Лекарь поневоле покрылся испариной.
      -  Вы  стали  отличным сталинским хирургом!  Я всегда говорил, что студенты всех университетов, не только медики,  должны изучать только одну науку: историю нашей партии!  Вы готовы к новым операциям?
      -  Готов. Я  все  партвзносы  уже  уплатил...
  Иван приподнял голову. 
     -  А что  с хутором?               
  Мардух гордо приосанился.
     -  Пал, как швед под Полтавой!  В погребе  мы нашли  шмат  сала  и мешок ржи.  Но сам Шпындя исчез! Сейчас эту кулацкую сволочь  ищут работники Огэпэу.  Не сомневайтесь, найдут!  Наши органы любого достанут!
      -  А дед?
 Улыбающийся  врач  выглянул  из-за плеча начальника.
     - Живой ваш старичок, живой, благодаря мне... Лежит в соседней палате с лёгкой контузией.       
 Мардух  присел на краешек  стула.               
   - Вот какое дело, товарищ Дюндик,: ЦэКа  партии  решил организовать в Москве сельскохозяйственную выставку и пригласить на неё раненых героев-двадцатипятитысячников, чтобы они рассказали советскому народу правду о злобном кулачестве, вставшем на путь борьбы с колхозами! Райком  выдвинул вашу кандидатуру! Когда поправитесь, мы поедем в область оформлять документы, а потом - в золотую нашу столицу! Я - старший группы.
  Мардух встал и надел кепку. В одной из склянок на загипсованном теле дважды громко  булькнуло. Первый секретарь  посмотрел на раздавленную жертву кулачества. В банке у Хрущая забулькало сильнее:  очевидно, он волновался, что не поедет в Москву. В голову под звездой неожиданно пришла  новая идея.               
    -  А что, может,  взять с собой сразу двух борцов за колхозное счастье?  Больше искалеченных героев - больше славы нашему району! Как вы считаете, товарищ Гробин?
 Портной одобрительно закивал, радуясь возможности сплавить тяжёлого пациента. Бульканье прекратилось.
    - Теперь наших раненых товарищей ждут новые дела, не время сейчас на печи лежать!
 Мардух засмеялся от своей шутки, но тут же его лицо по-большевистски посерьёзнело.
    - Полагаюсь на ваше искусство, товарищ Гробин. Приказы партии  надо ведь выполнять, как вы считаете?
 Гробин осклабился и натянуто засмеялся.
    -  Так точно! Сошьём за милую душу... То есть, я хотел сказать, поставим всех на ноги!
  Мардух похлопал эскулапа по плечу, хотел похлопать Ивана, но передумал,  кивнул поэту, на лице которого блуждала загадочная полу-улыбка творчества, и решительно направился к выходу. У порога развернулся, по-ленински вскинул руку, крикнул: «До свидания, товарищи!» и вышел. Врач по должности и портной по призванию выбежал за ним.
  ...Перед лицом Ивана опять выросла рука со сжатым кулаком, и Тифозный осчастливил больничную палату продолжением индустриальной поэмы.

             - «Зачем тебе руки, моя Комсомолия?
               Чтоб  нажимать на курок и месить,
               Чтоб  на полях от Москвы до Монголии
               Могла молодёжь на работе косить!»

                7

  На согласование всех документов, особенно по Хрущаю, на сбор многочисленных  подписей ушло так много времени, что Мардух и его маленькая команда едва успели приехать в Москву вовремя. Столица  встретила  их красочным убранством, ведь торжественные мероприятия, посвященные успехам коллективизации, правительство решило провести накануне очередной годовщины Октябрьской революции. 
  ...На колхозной сельскохозяйственной выставке было многолюдно и празднично. В репродукторе обосновался оркестр и вешал на уши бодрые марши. Осеннее солнце отражалось в небольших лужицах: утром прошёл дождь, но к обеду сильный и прохладный ветер разогнал серые тучи, закрывавшие небо над Москвой.
  Мардух, Иван и Хрущай шли мимо торговых рядов и шатров в поисках своего павильона. Хрущай передвигал загипсованные ноги медленно, многочисленные колбочки и баночки, подвязанные к телу и соединённые с ним шлангами, позвякивали и побулькивали. Было не ясно, видел ли он что-нибудь, но слышал, вероятно, хорошо: на каждое мычание коров-рекордисток и щебетание девушек-рабфаковок все склянки реагировали дружным  звоном.
  У небольшого фонтана  стояла красивая молодая цыганка. Потряхивая бусами на полной груди, она подошла к Мардуху.
     - Эй, красавец, давай  ладонь посмотрю и судьбу твою расскажу! Счастье  будет, позолоти только ручку!
 Голос у неё был певучий и приятный. Хрущай вздрогнул и потянулся  к гадалке.  Мардух схватил его за шланги.
     - Товарищ цыганка! Не надо лживых предсказаний, потому что наша судьба определяется не линией руки, а линией партии, и эта линия ведёт советский народ ко всеобщему счастью!
  К ним подошёл  крупный, потный милиционер,  козырнул и недружелюбно оглядел всю группу.
     -  Работник рабоче-крестьянской  милиции Чекушкин!
     - Здравствуйте, товарищ милиционер!
 Мардух заискивающе улыбнулся.
      -  Мы что-нибудь нарушили?
     - Вас четверо, а это уже подозрительно! По какому поводу митинг?
     - Эта женщина не с нами!! Она гуляет сама по себе!
 Цыганка  засмеялась и, напевая жгучий романс,  покинула компанию.
     -  А мы и не думали митинговать, потому что идём в павильон  для  израненных героев  коллективизации!
  Чекушкин посмотрел на загипсованное тело, поднёс руку к белому шлему и ушёл. Иван ухмыльнулся, вспомнив совет заводского балагура.
       - Ментздрав предупреждает, что митинги опасны для нашего здоровья!
       -  Оставьте ваши глупые шуточки, товарищ Дюндик!
 Мардух после встречи с милицией посерьёзнел и озабоченно посматривал на часы.
     -  В пятнадцать часов намечается  собрание колхозных представителей страны.  Нам обязательно нужно выступить на нём и рассказать о наших успехах! Прозвучим на весь Советский Союз!  Вы понимаете, что это значит?!
  Иван  это понимал, поэтому  утром в буфете  выпил бутылку водки, а две взял с собой. Мардух что-то заподозрил и постоянно принюхивался, втягивая воздух маленькими ноздрями.
 Подошли к деревянному зданию  с надписью "Колхозное строительство". Внутри помещения стоял трактор, вдоль стен - какие-то агрегаты и железки.  На стене  висел  большой транспарант с  призывом: "Даёшь колхозы!", а под ним  расположились фотопортреты. Иван почитал фамилии: "Паша Ангелина. Петр Мамалыга. Фатима Умбетова..."
  В оживлённой толпе возник белобрысый, прилизанный  молодой человек с блокнотом в руках. Он повертел  головой во все стороны.
     - Кто от Хухрянского района?
 Мардух побежал на зов.
     - Мы!  Мы!   
     -  Здравствуйте, товарищи!
 Не найдя ладони  у Хрущая, белобрысый пожал  резиновый  шланг.
     - Я - ваш куратор, товарищ Друшликов.  А кто  из вас  уполномоченный по практической коллективизации? 
  Иван указал на человека в гипсе.
     -  Мы ему запланировали в восемнадцать часов встречу с комсомольцами института  нефти и газа имени Марата... Но я вижу, что лектор, как бы сказать, не в форме...
  Мардух сделал шаг вперед.
     -  Не волнуйтесь, товарищ Друшликов, я буду рядом!
    - Хорошо. Расскажете нашей молодежи  о зверствах кулачества! Вы же  - двадцатипятитысячник?
      - Я?  Да. То есть, нет... Я - товарищ Мардух, первый секретарь райкома партии в передовом Хухрянском районе,  а вот товарищ Дюндик был послан от завода и благодаря  мне...
     - Ясно!
  Молодой человек повернулся к Ивану.
     -   Дюндик? Сейчас проверю по списку... Есть такой. Выйдете за орденом сразу после Тараса  Гопли...
    -  Как, за  орденом?!  Дюндику?!
  Побелевший Мардух задохнулся от несправедливости.
       -  А нам?!
     -  Нет, только рядовым раненым двадцатипятитысячникам, которых со всей страны послал в деревни рабочий класс!  У вас, товарищ Дюндик, сейчас ответственная задача: получите орден из рук Михаила Ивановича Калинина...
     -  Калинина?!! 
     -  Да, Калинина, товарищ Мардух. А вы, герой, на трибуне скажете несколько  слов: прежде всего от имени рабочего класса поблагодарите  Иосифа Виссарионовича и родную партию за успешную коллективизацию и за высокую награду! Помогите ему, товарищ секретарь райкома, составьте  текстушечку! 
     -  Я  помогу...
 Страдающий Мардух с трудом сдерживал слёзы от обиды.
     -  И не забудьте, товарищ Дюндик, что  вечером вы должны быть на праздничном кремлёвском банкете, который посетят  товарищ Сталин и члены правительства.   
     -  ??? ... !!! 
 У Мардуха подкосились ноги. Хрущай солидарно забулькал всеми колбами.  Окончательно добив хухрянских начальников, молодой человек вручил Дюндику пропуск.
    - Извините, я должен вас оставить. Мне ещё нужно найти товарища Тараса Гоплю, которого я тоже курирую. 
 Белобрысого остановил хорошо одетый мужчина в шляпе, с блокнотом в руках.
      - Мистер Друшликофф!  Ви обещали дать интервью американской газете!
      - Ах, да, да... Господин?
      - Джон  Фейк!
      - Господин Фейк, у меня мало времени.  Давайте на ходу!
      - Что есть этот праздник? Кто такое - "куратор"?  Почему...
Американец и Друшликов, засыпаемый вопросами, растворились в толпе. Мардух  по-прежнему находился в полуобморочном состоянии из-за человеческой несправедливости. Хрущай булькал.  Только шум и крики "Ура" у входа вернули  потрясенных коммунистов к жизни.
  ...Хмурые посетители в штатском разогнали остальных штатских по стенкам. По образовавшемуся коридору шёл Михаил Иванович Калинин. Он улыбался, помахивая рукой переодетым чекистам, примкнувшим к ним москвичам и понаехавшим  гостям столицы. За Всесоюзным старостой  чинно следовал  вальяжный человек во  френче, к которому вскоре подбежал Друшликов, оторвавшийся от назойливого журналиста. Он и указал на приготовленное сооружение в отсеке "Свиноводство".
  Задумано было эффектно. В квадратном просторном загоне  располагалось небольшое стадо упитанных и чистых свиней. Запах отсутствовал полностью. Над загоном в виде радуги возвышался раскрашенный  мост  пятиметровой высоты, в центре которого стояла трибуна, а над ней - большой портрет Сталина с трубкой.
  Калинин  первым поднялся  по красной дорожке, увидел под собой тучное изобилие свиней, гостей и награждаемых, поднял голову и угодливо помахал портрету. Вальяжный кивнул белобрысому, а тот, в свою очередь, дал знак  кому-то в толпе. Грянул марш незаметно подкравшегося  оркестра, под музыку которого  свиньи  нервно забегали по загону,  хрюкая на каждый удар барабана.
  В соседнем помещении дружно замычали коровы. По команде Друшликова оркестр закончил, и музыканты стали вытряхивать что-то из труб. Всесоюзный староста достал бумажку и минут пять читал о героизме партии, сломившей сопротивление кулачества, и минут десять - о выдающейся роли товарища Сталина.
  Иван незаметно отошёл от Мардуха, достал алкогольную заначку и стал  пить. От бульканья проснулся огромный хряк с биркой на шее, дремавший за деревянной  перегородкой. Он дёрнулся и  громко хрюкнул. От неожиданности Дюндик выронил бутылку, и она упала в поилку. Жирное народное достояние лизнуло водку, одобрительно взвизгнуло и стало жадно лакать. Иван уже протянул руку к  бутылке, но тут появился  Мардух.
    -  Почему вы ушли?!
    -  Хряка посмотреть... Здоровый...
    -  Безобразие! Сейчас вас будут награждать орденом, а вы... Кому только не вручают, а настоящим, преданным членам партии...
 Голос  коммуниста дрогнул, а по щеке  скатилась скупая  слеза.
    -  Вот,  берите... Я написал вам  текст  приветствия.
 ...Церемония была в разгаре. Счастливые герои поднимались к трибуне, получали ордена, ненатурально громкими, истеричными голосами благодарили партию, Сталина и, красные от волнения,  на ватных ногах  сходили по  дорожке  вниз. Друшликов громко объявил своего подопечного.
     - Товарищ Гопля из Белопольского района Сумской области, село Первая Павловка!
  Вальяжный достал из коробочки  орден  и  передал Калинину. Тот взял награду  и  замер  в  ожидании,  стараясь быть похожим на свои фотографии для  народа.
  Грузный,  круглолицый  Тарас  Гопля  медленно поднимался  к трибуне.  «Героем»  он стал  случайно. После того, как его  зацепил  дробью пьяный сосед,  пулявший  из ружья  по воробьям, хитрое районное начальство записало  Тараса в "двадцатипятитысячники", хотя он был всего лишь  сторожем  тракторной ремонтной станции.
    "Раненый пролетарий",  улучшив отчётность по  героической борьбе с кулачеством,  был торжественно  отправлен  в областной центр, а оттуда - в Москву.
  И вот пришел час славы: Гопля  поднимался на вершину, вцепившись в  венок, сплетённый из  ржи, пшеницы, яблок, груш,  картофеля и репы.  Этот фруктово-овощной  шедевр  должен был  зримо свидетельствовать о  наступившем  райском  изобилии  в колхозах области после  победной  коллективизации.  Руководство  надеялось, что газетная фотография  Всесоюзного старосты с роскошным венком на шее и с Тарасом побоку попадётся  на глаза самому товарищу Сталину, после чего  последует  заслуженное поощрение.
  Гопля тащил венок и потел от страха. Ручьи пота звонкими ручейками потекли вниз. Свиньи  захрюкали и радостно забегали по лужам. Тарас подошел к Калинину. Староста сказал ему несколько привычных  фраз, слегка наклонился, нацепил на рубаху  орден и приготовился слушать.
  Гопля  от  волнения сглотнул слюну, посмотрел вниз и  увидел, как в тумане,  розовые свинячьи спины и белые кружки задранных к нему лиц. Несколько ярких фотовспышек ослепили Тараса. Он зажмурился и понял, что напрочь забыл ответную речь.  Мучительно пошарив в опустевшей голове и не найдя там приготовленных слов, награждённый повернулся к Михаилу Ивановичу...
  ...Захмелевший хряк, что выпил водку Ивана, спал, но от счастливого визга свиней, зарывающихся в грязное месиво, проснулся, поднял уши, повертел ими, как локаторами, и продрал заплывшие жиром глазки. Он вскочил, пробил два барьера, выскочил в квадратный загон и с пьяных поросячих глаз угодил в одно из оснований искусственного моста. В этот момент Тарас набрасывал венок на шею Калинина. Деревянная "радуга" накренилась. Охрана всполошилась: всем показалось, что Гопля навалился на государственного деятеля и душит его.
     -  Покушение!!!
  Главный охранник выстрелил вверх. От резкого звука свиньи обезумели, заметались и окончательно обрушили мост. Тарас рухнул в грязь, рождённую его потом. Неподалёку приземлилась трибуна, в которой спрятались вальяжный и Друшликов. Калинин, как утопающий за соломинку, вцепился в портрет Сталина, но кусок с трубкой оторвался, оставив вождя без курева. Староста грохнулся на спину опьянённого хряка и намертво вцепился в его маленькие уши.  Испуганный  рекордсмен   ринулся  к  выходу...
   Чекушкин первым оценил обстановку и бросился в погоню за Всесоюзным всадником на свинье.  Хряк, пробежав  вокруг фонтана, захотел  пить и вспомнил о своей  поилке.  Увернувшись от рук милиционера, он  помчался  в  колхозный павильон.
  ...Иван, воспользовавшись суматохой, выпил третью бутылку водки. Он вышел на улицу,  закурил и блаженно выдохнул густое облачко дыма. Неожиданно из голубой завесы выскочило животное с человеком на спине.  Узнав  благодетеля, напоившего  весёлой водой, оно с радостью рванулось ему в ноги. Иван  упал,  машинально схватившись за бирку. Подгоняемый воплями старосты, хряк побежал по павильону, волоча за собой  Дюндика. Вскоре рекордсмен  устал и остановился. Подбежавшие чекисты  с трудом стащили седока. Калинин, как пойманная рыба, открывал рот и размахивал кулаками, набитыми оторванной щетиной. Хряк развернулся  и бросился на обидчика. На этот раз бойцы тайного фронта  были начеку, и трагедия не повторилась. Откормленное  достижение оттащили в сторону и стали  забивать  ногами,  как  врага народа.   
  К старосте  подбежали Друшликов и  вальяжный человек во френче с коробочкой в руках.
    -  Михаил Иванович,  ваш спаситель  должен был получить орден после Гопли.
 Калинин, тяжело дыша, жестом  подозвал Ивана и вручил награду.
    -  Поздравляю...  А сегодня  вечером... В Кремле...Увидимся...
  Староста совсем обессилел. Друшликов вместе с чекистом подхватили его и повели к выходу. Человек во френче протянул Ивану руку. Награждённый на секунду замешкался, вытирая потные пальцы о штаны, и внезапно появившийся  Мардух пожал ладонь начальника.
     -  Спасибо за поздравление моего  подопечного!  Я - старший группы!             
  Не выпуская руку, мягко отвёл вальяжного в сторону и наклонился к его уху.
     - Товарищ  Дюндик в подпитии несёт всякую чушь. А вдруг он сегодня на приёме в  Кремле ляпнет лишнего при вождях СэСэСэР? Это ж будет страшное дело! Накажут всех! За Дюндиком нужен постоянный личный контроль, понимаете?
  Человек во френче хотел что-то сказать, но подумал и молча вытащил из кармана  картонку.
    -  Это - пропуск в Кремль! Отвечать за него будете вы!
 Решив щекотливую проблему, вальяжный поспешил к лежащему Гопле, который  вдруг вскочил, оттолкнул   его  и метнулся  к  выходу. Главный охранник выхватил револьвер и опять выстрелил вверх. 
    -  Хватайте  его!
 Подчинённые оставили недобитого хряка, выбежали из павильона и разбежались по  торговым рядам грандиозной выставки.
    -  Сегодня я увижу товарища Сталина!
 С перекошенным от счастья лицом Мардух  упал без чувств на отбивную тушу, с ветерком прокатившую  Всесоюзного старосту. Во всех колбах Хрущая, не попавшего на эпохальный праздник, кипел «возмущённый разум».

                8

  Иван, глядя на обильные столы, пребывал в оцепенении. Тысячи бутылок с яркими наклейками и невиданные закуски выстроились в парадном строю,  будто только и ждали  пришествия в Кремль  орденоносца из Жопочек.  Ароматные запахи замерли у столов, как часовые у Мавзолея. Дюндик останавливал пробегавших мимо распорядителей банкета и официантов.
     - Это всё можно будет выпить?
 Глядя на новенький орден, все отвечали ему очень уважительно и серьёзно.
      - Разумеется.
 Иван, замахнув украдкой несколько стопок, попытался отыскать самое лучшее место, но как ни прикидывал, найти его не смог: везде  было хлебосольно  и   вино-водочно!
  Мардух, бросив напарника, пытливо высматривал государственных мужей и знаменитых деятелей искусства. Он ждал Его Величество Счастливый Случай, чтобы попасться кому-нибудь  на глаза, заговорить и познакомиться. Потирая руки в предвкушении чудесного вечера,  Мардух набрёл на делегацию Советского  Востока.
  Красивая девушка, смущённо позируя фотографам, с нежностью держала в руках халат  и паранджу. Она здоровалась с любопытными мужчинами и женщинами, и уже в который  раз заученно рассказывала,  как она  смело  сбросила рабское одеяние.
Мардух пребывал в игривом расположении духа.
     -  Как же через эту сеточку вы могли что-нибудь видеть?
 Окружающие, улыбаясь, стали подначивать.
     -  Наденьте  это  и сами  поймёте! 
     -  А что?  И одену!  Интересно же посмотреть на мир через окошко  темницы,  в  которой томились угнетённые женщины  Востока!
  С помощью хозяйки, напевающей:  "Най, най гуталяни...",  он сначала  облачился  в длинный  балахон, затем  накинул  звенящие украшения и нахлобучил на голову паранджу. Столпившиеся  вокруг  кремлёвские  гости дружно зааплодировали.
 ...А в это время Сталин, не дойдя до дверей зала, остановился и пососал потухшую трубку. Чертыхнулся и обернулся к членам правительства и сопровождающим лицам. Человек в круглых очках тут же выскочил из задних рядов и подставил свою голову. Сталин неспешно выбил трубку, постучав ею по лысине преданного добровольца. Остальные стояли и ждали окончания процедуры, втайне завидуя сообразительности неизвестного.
      - Это кто?
  Подошёл секретарь Поскрёбышев.
      - Из делегации Закавказья, Берия... Лаврентий.
      - Пойдешь, Берия, в аппарат ОГПУ, к Менжинскому. Работать будешь с Ягодой, заместителем. Доверяем тебе нашу безопасность. И безопасность всего народа!  Поклянись, генацвале, что к этой борьбе  ты  будешь готов!
 Берия  окаменел, боясь  просыпать с головы и ушей серый пепел вождя.
     -  Всегда готов! Пепел класса стучит в моё сердце!
     - Нет  возражений, товарищи?
     - Нет!!!
 Кремлёвский хор принял новичка. Ягода стоял ни жив, ни мёртв, ожидая скорой мучительной отставки.
     -  Единогласно! 
 Сталин улыбнулся, вторично выбил трубку, врезав  ею по черепу только что назначенного работника органов госбезопасности, и направился к дверям. За  ним двинулась вся  свита,  по ходу кланяясь и поздравляя  с  назначением  оглушённое  тело  нового любимца партии.
 Поскрёбышев открыл  дверь. Торжественный зал  встретил вошедших руководителей страны ослепительным светом люстр, пестротой  платьев и  красочным изобилием на длинных столах.
     -  Товарищ Сталин!!! 
  Чей-то  истошный крик породил  овацию. Руки гостей мельтешили так быстро и яростно, что издали толпа стала похожа на летящий  многопропеллерный  самолет. Несколько человек забились в истерике, следом раздались удары тел о паркет. Это от счастья  лицезрения великого вождя падали в обморок наиболее чувствительные доярки и ткачихи.
 Сталин молчал, набивал  трубку "Герцеговиной Флор" и наблюдал за привычной картиной своего  сошествия в народ. Передовики, ударники и герои коллективизации вытянулись в струнку и ревели от восторга, но один из них, уже сильно выпивший, раскинул руки и пошел обнимать отца народов, фальшиво напевая "Сулико". В тот же миг несколько охранников оттащили провинившегося  работягу за колонну, слегка  «помяли» и быстро  спрятали  в  скульптуре  «Ленин в Шушенском».
 Гpyппa нервных писателей и артистов истерично визжала красивыми поставленными голосами. Сталин едва заметно поморщился, и восторженная интеллигенция, почуяв опалу, сразу притихла.
  Всe приглашенные стояли по стойке "смирно" или лежали, и только женщина с Востока не участвовала в происходящем. Она лихорадочно подпрыгивала, пытаясь сбросить с себя паранджу. Это Мардух, запутавшись в незнакомых одеяниях,  пытался  повторить подвиг героинь Азии.
  Сталин хмыкнул и медленно пошёл по залу. Одним гостям он кивал, через других, лежащих в обмороке, переступал, у третьих останавливался, и тогда Поскрёбышев представлял их.
     - Знатная ткачиха, Прасковья Рукосуева, работает одна за весь завод... Это - передовой шахтёр, Василий Амбал! Он один даёт половину угольной добычи страны...
 Сталин слушал, попыхивал трубкой и шёл дальше. Процессия остановилась около скульптуры.  Вождь с удивлением посмотрел на торчащий зад мужика, спящего под мраморными коленями  страдающего в Шушенском Ленина.
 Поскрёбышев замялся, полистал блокнотик и соврал.
     -  А это... Из Коминтерна...Стоян Раков... Наш прогрессивный друг... Обожает Ильича...
  Сталин выдохнул, укутал произведение искусства облаком дыма и повернулся к женщине в  парандже. Мардух помертвел. Он слышал, что  Сталин не любил шуток на свой счет и жестоко за это карал. Увидев мужчину, он мог подумать, что его  глупо разыграли  на глазах сотен гостей.  А дальше - суд, лагерь, пыль...Голос Сталина вернул Мардуха из лагеря в Кремль.
    -  Чего молчишь, женщина?
 Секретарь райкома вспомнил  услышанное от красавицы  приветствие.
     - Салям алейкум...
  Сталин опять хмыкнул и своим знаменитым тяжёлым взглядом, от которого, он знал, люди падают без чувств, уставился в чёрную сетку. Мардух  затрясся  всем телом,  зубы стали выстукивать «Интернационал», а бусы громко зазвенели в такт мелодии. Все лежащие героини вскочили с паркетного пола и вместе с передовиками  молча дослушали революционный гимн.
     -  Сними паранджу! 
  Бусы  опять затряслись и случайно сыграли  зажигательный танец.
     - Цыган привезли?!
 Из задних рядов протиснулся оживившийся Ворошилов.
    -  А-а... Восточный танец... Не люблю!
 Нарком опять скрылся за правительственными спинами, чтобы тихонько выпить с Будённым.  К Сталину подкрался ябеда Каганович.
     -  Традиции ещё цепляются  за умы женщин Востока!
     -  А  мы такие традиции будем выкуривать!
 Отец народов махнул трубкой. Выполняя  приказ, голубая змейка дыма  выползла  из огненной норы, поклонилась Хозяину и, извиваясь, юркнула в сетку паранджи. Мардух задохнулся от страха и зашатался.
     -  Теперь она узнала дыхание новой жизни!
 Соратники угодливо захохотали.
    -  Теперь она поведёт к ней миллионы  несчастных соплеменниц, громко стонущих в гаремах феодализма!
  Весь зал зааплодировал, кроме одного мужика, перебиравшего на столе бутылки. Вождь  сразу  забыл о женщине с Востока.
     - Фамилия?!
 Дюндик обернулся и окаменел, увидев перед собой живого Сталина, а тот, не дождавшись ответа, прищурился и испепелил провинившегося. Иван округлил глаза, отягощённые водкой, попытался рассмотреть в тёмных щёлочках  мудрые очи  великого человека, но так ничего и не увидел. Сталин занервничал и повернулся к соратникам, чтобы проверить гипнотическое воздействие своего взгляда. Ворошилов и Будённый  тут же рухнули на колени, Жданов согнулся, Ягода сел, Каганович сделал  книксен. Вождь  успокоился  и с недовольным  лицом  устроил  Дюндику  допрос.
     - Кто ты?!  Откуда?! За какой подвиг орден?! Шахтёр?! Тракторист?!
  Дюндик повлажневшими глазами зачарованно смотрел на Сталина.
     -  Ну, чего молчишь?!  Язык проглотил?!
     - Я - Иван...Из Жопочек... Двадцати...пяти...тысячник. Мы там... на хуторе...  ловили...
 Подбежал Калинин.
     -  Это мой спаситель!
     - Так это он?!
 Сталин посмотрел на Ивана по-новому, тепло.
     -  Значит, это ты бросился на броневик, на котором Гопля увозил связанного старосту?
  Утреннее  происшествие  на выставке  уже стало обрастать мифами.
     - На броневик? А-а, ну, дык...
 Иван постарался дышать в сторону. В стороне оказался Калинин, который от пьяного ветра сразу окосел.
     -  Да-да-да!
 Староста старчески засуетился.
     - Это Дюндик, наш  герой!
     - Михаил Иванович, дай ему орден! 
     -  С собой нет.
  Калинин развёл руками. Сталин немного рассердился.
     - Сними  свой! Не жадничай! За спасение Всесоюзного старосты  надо наградить!
  Нехотя  исполняя  приказание вождя, Калинин ещё больше надышался  алкогольных паров, обмяк и упал на руки  крепких военных. Сталин взял бокал.
     -  Хочу с тобой выпить... Говори  пожелание!   
 Дюндик  сглотнул слюну, напрягся и вспомнил шутливый заводской тост.
      - Ну... За сбычу мечт!
 Сталин слегка опешил, потом ухмыльнулся.
      - В подобных случаях, товарищ Дюндик, один мой знакомый режиссёр говорит  актёрам: "У вас - пузырчатая фантазия!"
 Вспотев, Иван поправился.
     - Я хотел сказать: выпьем,  чтобы ваши мечты сбылись...
 Все одобрительно зашумели и захлопали. Иван пошарил за спиной, взял со стола бутылку, дрожащей рукой чокнулся со Сталиным и через полминуты осторожно поставил пустую посуду на место. Вождь пригубил из бокала, отщипнул маленькую виноградинку и сосредоточенно её пожевал.
     - Ты молодец, товарищ Дюндик...
  Иван подумал, что его хвалят за умение пить, потянулся за следующей  бутылкой, но отдёрнул руку, едва Сталин заговорил.
    - А вот Гоплю,  когда его найдут,  накажем... Это - предатель...Это - немецкий и японский шпион...Наймит капитализма, мечтающий уничтожить счастливую жизнь советских людей... Он затесался в ряды  героев-двадцатипятитысячников! Мы выясним, как ему это удалось, а потом устроим суд. Большой суд!  И днём, и ночью рабочие и крестьяне  будут  просить  сурового приговора для  мерзавца...
  Сталин задумался.  Иван стоял, не шелохнувшись.
      - Кстати, ночью будут просить?
 Перед вождём тут же  появился  Ягода.
      - Так точно, товарищ Сталин, выйдут, как один! Люди ещё не знают, но уже возмущены!
     -  Ну, вот видишь: народ уже негодует!  А какое твоё мнение о Гопле?
 Иван от волнения не нашел  нужных слов и вместо ответа  яростно раздул ноздри и выпучил  глаза, как это делал на заводском митинге комиссар, клеймивший кулаков.
      - Вижу, вижу, что ты думаешь... Уверен: и весь комсомол так же отнесётся к нему. Как ты считаешь?
  Дюндик опять вспотел, преданно посмотрел на оспяной нос великого руководителя, набрал воздуха и замер, не зная, что сказать. И вдруг в памяти всплыли обрывки из поэмы Семёна Тифозного. Иван сжал пальцы в кулак и вскинул руку.

         -   «Живёт  комсомол  светло, но не гадя!
             Сердце пылает любовью, а в нём:
             Партия,  Сталин родной  и невеста Надя,
             То есть то, что Родиной зовём!»

 Вождь  удивлённо открыл рот, но трубка не упала.
        - Ты такой стих сочинил? Молодец, просто молодец!
  Дюндик молчал, купаясь  в лучах "тифозной" славы. Сталин задумчиво попыхал  голубоватым дымком.
      -  Эта штука будет посильнее "Фауста" Гёте... В пылающем сердце есть только любовь к Родине... А Родина - это я и партия! И невеста-комсомолка... Хорошо написал, очень хорошо!  Эй, Фадеев!
  Из толпы вынырнул известный советский писатель.
       - Вот что, Фадеев... Организуй собрание своих коллег и пригласи на него  вот этого нового Пушкина из народа... Мне стихи понравились. Пусть он и вам почитает. Оцените талант, поддержите.
      -  Слушаюсь!
  Сталин  растроганно взял   «нового Пушкина»  под локоть.
      - Ваня, завтра  вечером в Большом театре  концерт. Праздничный! Я тебя приглашаю!
  В стороне зазвенели бусы  восточной женщины – это Мардух напоминал о себе.
      -  Товарищ Сталин, а можно со мной пойдут ещё двое: израненный  бoeц,  который сейчас в газовом институте про колхозное счастье  булькает,  и... вот эта женщина?
     -  Любишь?
 Вождь, как опытный сердцеед, поставил диагноз и лукаво  наморщинил  кожу около маленьких глазок.
     -  Так это и есть твоя Надя?
  Иван замялся, не зная, что ответить. Вспомнился фотопортрет с выставки.
      -  Да нет,  знакомая: Фатима.
      - А почему она до сих пор в парандже?
      - Ну, дык... Стесняется.  Некрасивая.
      - Ерунда. Пусть снимет!
  Перед внутренним взором Мардуха промелькнула вся жизнь, конец которой
опять отсрочил Каганович. Он тихо подкрался и покашлял, привлекая внимание. 
      - Товарищ Сталин! Отличная идея для  наглядной пропаганды. Пусть так и ходит по городу.  Москвичи  воочию  увидят средневековую дикость, с которой мы боремся, и  сами начнут  агитировать восточную рабыню сбросить мрачное наследие прошлого. И без сомнения, добьются этого! Об этом напишут все наши газеты!
      - Москва протянет дружескую руку и сорвёт с женщин Востока надоевшую одежду... А что, неплохо!
  Окрыленный Каганович  похлопал  Дюндика  по плечу и убежал к газетчикам.
       - Ладно, пусть она ходит  в своем наряде.  А завтра - на концерт.  Распорядитесь!
 Стоящий неподалёку начальник кивнул: "Слушаюсь!", а Сталин пошёл на почётное место в центре стола, около которого в нетерпении томилось партийное руководство.
 Рядом с Иваном вырос Фадеев.
      - Завтра утром я  буду у вас!  Поедем к  писателям!

                9

  Хрущай и Мардух ещё спали. Фадеев сидел на стуле и ждал. Иван одевался медленно, двигался  прямо, чтобы не трясти голову, и тихо постанывал. С  похмелья подташнивало...
 С утра остограммившийся писатель понимающе улыбнулся.
      -  В нашем буфете всегда есть пиво, поправитесь.  На Руси первый признак таланта:  пьёт!
   Дюндика от  переизбытка  «таланта»  затошнило, и он зашёл  в туалет. Фадеев подошёл к двери.
      -  А план у нас такой: вы читаете писателям свои стихи, а потом - небольшое обсуждение. Главное, не волнуйтесь, я буду рядом!
  Лифта в общежитии не было. По бесконечной лестнице медленно спустились вниз, сели в машину и поехали по Москве. За окном расплывались серые дома улицы Горького, проросшие неулыбчивыми и напряжёнными людьми.  Иван, с трудом фокусируя мутное зрение, смотрел на золотистые кроны деревьев и думал о пиве.
  Фадеев не обманул:  он привёл Дюндика в буфет.
    - Заходите, располагайтесь! Побудьте пока здесь, подлечитесь, а потом вас позовут!
 Писатель ушел. Ящики с янтарным, пенным лекарством, как почетный караул при встрече короля, вытянулись перед измученным гостем во всей своей спасительной красоте. Страждущий с такой бешеной скоростью начал опорожнять бутылки, что неповоротливая, толстая  буфетчица не успевала убирать пустую тару. Наконец, опохмелённый «поэт» удовлетворенно крякнул, закурил, расползся по столу, подмигнул толстухе и прочитал ей заклинание, которое в утренних похмельных муках всегда повторял батя.
       - Сотвори скорее чудо: уходи, сушняк, отсюда!
 Буфетчица захохотала и незаметно расстегнула две верхние пуговицы халата. В это прекрасное, флиртообразное мгновенье за Иваном прибежала молодая поэтесса Лиза Дуськина. Первым делом она отдала буфетчице пустой графин, в который толстуха стала привычно переливать бутылку водки.
     - Товарищ Дюндик?! Меня послали за вами. Пора!
 Дуськина повела "коллегу" куда-то наверх, и вскоре они вышли на сцену. Поэтесса поставила на стол графин, улыбнулась Фадееву, скрестила ладони в знак солидарности, ободряя Дюндика, и убежала.
 Иван увидел заполненный людьми зал. На первом  ряду сидели пожилые: седовласые и лысые. Выкатив животы, они поблёскивали  очками, пускавшими  на стены весёлые  "зайчики". Середину зала заняли мужчины и женщины в расцвете лет, а у задней стены расположилась молодёжь. 
  Фадеев в одиночестве сидел в президиуме и перебирал бумаги. Увидев, что  Иван немного освоился, поднялся из-за стола.
      - Товарищи! Экстренное собрание, которое мне поручено провести, объявляю открытым!  Представляю вам молодого поэта Ивана Дюндика, начинающего путь в большую литературу.  Как  говорится,  не судите строго...
  Фадеев душевно  улыбнулся соратникам по перу, сел и кивнул Ивану.
      -  Читайте!
 «Молодой  поэт»  вытянул правую ногу и подошвой ботинка громко ударил по полу.
       -  Стих!
 Зал внимательно смотрел.
      -  "Наши мёртвые не потеют!".
 В горле сразу пересохло. Иван с тоской посмотрел на графин, облизнул сухие губы,  постоял,  глядя в пол, и "по-Тифозному"  поднял кулак.
   
       - "Живёт светло Комсомол и не гадя...
          Сердце пылает любовью, а в нём -
          Сталин, Партия и невеста Надя,
          То есть то, что Родиной зовём..."

 Зал внимательно слушал. Дюндик, выкрикнув четвёртую строчку, забыл продолжение и растерянно замолчал. Писатели тоже молчали, но ревниво и настороженно.   Фадеев успокоительно покивал Ивану и посмотрел в зал.
      - Товарищи! Естественно, что автор сильно волнуется. Пока он вспоминает продолжение, высказывайтесь по началу поэмы!  Смелее!  Не будем отбирать у самих себя драгоценное время.
  Литераторы стали перешёптываться, и по рядам загулял  шумный сквознячок.  Из середины зала поднялась рука.
       -  Правильно, товарищ Пестик! Вы - поэт-баталист, пишете об армии, а там - боевые люди! Вам первому и начинать! Думаю, собратья по поэтическому цеху подхватят ваш почин!
 Василий Пестик собрался с мыслями и вскинул голову.
      - Считаю, что молодому поэту ещё надо работать над формой... В этих стихах она слабоватая, неуверенная, ну, просто ни в какие ворота не лезет. Вот, для сравнения, другие строчки, мои, из стихотворения "Любовь на кончике штыка".

        -  «Я стою на посту,
           Проверяю все пломбы,
           Чтоб на нашу страну
           Не посыпались бомбы!
           Вспоминаю опять
           Наши нежные встречи,
           Как, любя, мне клалА
           Свои руки на плечи,
           Как с тобою не раз
           Мы прощались в подъезде,
           Как кричала: "Люблю!"
           При моейном отъезде.
           Лишь за то, что теперь
           Я - охранник Отчизны,
           Ты должна меня ждать,
           Чтоб связать наши жизни..."

    - Слышите, ведь совсем другое дело! Рифма, ритм, размер - всё в идеале, и всё выражает глубокое патриотическое содержание про чистую солдатскую любовь!  Кстати, с содержанием у автора тоже хорошо! Есть чувство, есть любовь к товарищу Сталину, а это важно, чтобы дальше в бой идти отважно!
  Эффектно срифмовав концовку своего выступления, Пестик сел под одобрительный шум писателей из средних рядов.
  Из первого ряда шумно встал маститый поэт-нравственник Гурий Предстатов и обратился к пожилым писателям.
      -  Мой... "собрат по цеху"...
 Уловив иронию, коллеги засмеялись.
      - ...Прочитал сейчас в качестве примера свои посредственные, невыразительные  стихи, выдав их за идеал. Каково?!
  Получив новую порцию смеха, Гурий повернулся  к Пестику.
      -  Позвольте вам показать, "дорогой коллега", то, что в действительности  должно являться  идеалом для начинающего поэта Дюндика. Я прочитаю отрывок из моей новой  нравственной поэмы  "Оденьтесь!", посвященной комсомольцам.
 
       -  "Мы растопим льды Антарктиды,
           Мы разрушим все пирамиды
           И обрушим глыбы и воды
           На секс, чтоб исчез из природы!
           Труд - вот наша советская радость,
           А похоть забудем, друзья, навсегда,
           Нам половую  интимную гадость
           Заменят спорт и большие города!"

  Седовласые и лысые литераторы единодушно и громко зааплодировали. Польщённый Гурий  слегка поклонился коллегам и победоносно посмотрел на сокрушенного Пестика. 
      - Вот где, Василий, идеальные размер и рифма, вот где подлинное советское содержание, вот где присутствует герой нашего времени - комсомол, наш молодой патриотический современник, поэтический образ которого в этих нескольких строчках мне блистательно удалось раскрыть! И в связи с этим у меня к товарищу Дюндику вопрос.
  Предстатов гордо приподнял подбородок, театрально вытянул руку к Ивану, как Понтий Пилат на хрестоматийной картине, и громогласно воззвал.
      - Что есть Надя?!!
      - Чё?
 Иван  посмотрел на помрачневшего Фадеева. Гурий снисходительно и мудро улыбнулся и разродился маленькой разъяснительной  речью, выдавливая слова через сложенные трубочкой губы.
      -  Мне непонятен образ невесты Нади... Кто она и где работает?  Неизвестно.  А почему невеста? В наше стремительное, героическое, комсомольское время думать о личной жизни - преступление, вредительство и даже членовредительство.  Что Надя сделала для народа?  Ничего! Так кто она, кроме того, что она невеста?!
 На поставленный в упор вопрос Дюндик похлопал глазами и не ответил.
     -  И уж совершенно мне непонятно, почему она так дорога автору?  Выходит, что он млеет от её тела и связанных с ним прелестей?! 
  Иван  почувствовал, что очень хочет сходить по малой нужде.
      - Значит, этими стихами вы утверждаете, что в нашей революционной высоконравственной стране ещё осталась буржуазная похоть?! А я, товарищ Дюндик, всем своим творчеством твердо заявляю, что её у нас нет!!
  Любвеобильный по жизни поэт-нравственник дождался окончания аплодисментов,  пристально посмотрел на Ивана и ослепил его вспыхнувшими от гнева очками.
     - Это воспевание разложившейся тёмной лошадки просто подозрительно! Большая, горячая любовь к товарищу Сталину - да!  Преданная, хорошая, чистая любовь к Партии - разумеется, да!  И в этом святом ряду мы видим какую-то Надю, замкнувшуюся на себе, и на своем разнузданном личном чувстве!  Получается, что рабочий класс не смог её перевоспитать и вывести из тёмного царства грязеполовых отношений на светлую дорогу дружбы и товарищества?!  Это вы уже партию хулите! Это уже, извините, просто оппортунизм! В  лихие двадцатые годы за такое расстреливали на месте! Просто "бах" и нет контры!
  Иван  вздрогнул. Предстатов уловил это и направил на него клюку.
      - Да, да!  "Бах!" - и примеряйте деревянный бушлатик!
  Скрипуче посмеявшись на Дюндика, Гурий сел. Коллеги подхватили смех. Раздались негромкие выкрики осмелевших пожилых писателей: "Бездарно!",  "Гнать таких из литературы!", "Поганой метлой!".
  Фадеев постучал  карандашом по графину с водкой.
      -  Тихо, тихо! В наш творческий цех этого начинающего автора рекомендовал лично товарищ Сталин! Назвал его новым Пушкиным!
  Зал  помертвел.
      - Иосиф Виссарионович слышал начало поэмы, и стихи ему очень понравились, я - свидетель! Он лично попросил меня организовать это собрание, чтобы вы тоже смогли  дать оценку патриотическому произведению Дюндика. И меня сейчас  настораживает, что некоторые наши коллеги сразу начали хулить молодое дарование, которое по достоинству оценил лучший друг советских писателей, гениальный товарищ Сталин!
 Гробовую тишину нарушила Лиза Дуськина, выскочившая из последнего ряда.
      -  Товарищ Дюндик, не обращайте внимания на завистников, на этих, так называемых,  поэтов, Пестика и Предстатова!  Пышимые ненавистью ко всему передовому, свежему, они готовы опорочить любого новатора! Только они не видят, что вы вашими стихами служите искусству, что вы - талант!
 Молодые литераторы одобрительно и дружно захлопали. Лиза дождалась тишины.
     -  Уважаемые коллеги! Считаю, что критики, вставшие против позиции товарища Сталина, заслуживают наше общее порицание и творческий  разгром!
  Дуськина с хитринкой посмотрела на Фадеева, написавшего знаменитый "Разгром". Писатель понимающе улыбнулся.
      - Товарищ Дюндик!  Читайте свою поэму дальше!
  Дуськина, тряхнув чёрной чёлкой, гордо села под громкие аплодисменты. Иван  потёр лоб.

        - «Нам  буржуи на Западе  козни  множат...
           Но Сталин  их серпом уничтожит...
           И с головой закопает в хлябь...
           Когда... поднимется  зябь...
           На полях от Москвы до Монголии...
           Своими руками вся Комсомолия...
           Будет месить в годину лихую..."   

 Дюндик осёкся на скользкой рифме.
        - Нет, не так...

        - "Будет в лихую годину  месить,
           Нажимать на курок  и...

 Мозги отказались витать в поэтических облаках, потому что страшно хотелось справить малую  нужду.

        - ...И  косить!»  Всё!
 
  Зал  взорвался такими овациями, что благоговейная тишина, установившаяся во время чтения, рухнула замертво на стол Фадеева.  Прогрессивная молодежь вскочила и приветствовала поэта  стоя, за ней поднялись цветущие середняки, а вслед за ними -  маститые первые ряды. Предстатов и Пестик, сорвавшись с мест, аплодировали в проходе. Фадеев опять постучал по графину. Все сели, кроме прозаика и поэта Льва Орального. Он поправил большие очки и дождался тишины.
      -  В музыке есть  "Неоконченная симфония" Шуберта. Гениальное творение, а  ведь  недописанное... А ценность симфонии от этого  не умаляется.  И здесь мы имеем дело с подобным: поэма не окончена, но и кретину же видно, что она будет  гениальной! И товарищ Сталин это сразу мудро и тонко увидел! Он просил нас дать оценку... Так  вот: предлагаю выдвинуть товарища Дюндика за эти драгоценнные строчки на Государственную премию!  Если собрание одобрит моё предложение, то я готов лично пойти в Наркомат просвещения и горячо похлопотать за молодого поэта, как за себя!  А критиканам, облившим грязью дорогого собрата, считаю необходимым незамедлительно объявить последнее советское предупреждение!
 Оральный сел под громкие аплодисменты и крики осмелевших молодых писателей: "Бездарности!", "Гнать таких из литературы!", "Поганой метлой!".  Фадеев поднялся из-за стола.
       -  Кто за наказание?
 Поднялся лес рук.
      - Кто против?
 Писательский народ безмолвствовал.
      -  Единогласно!
 Фадеев  жестом остановил бросившихся к нему опальных поэтов.
       - Каяться будете потом! А теперь о Государственной премии товарищу Дюндику... Кто за это предложение?
  Зал вздыбился частоколом рук, кто-то поднимал обе. Елизавета Дуськина перебежала на освободившееся место Пестика и опять проголосовала  стоя.
      -  Тоже  единогласно! На этом особое собрание  объявляю закрытым!
   Маленький оркестрик заиграл "Интернационал", и весь писательский террариум дружно встал. Для пущего эффекта  погасили свет. Два прожектора высветили большой портрет Маркса - Энгельса - Ленина - Сталина и красное полотнище над ним.
 Иван больше не мог терпеть. Махнув Фадееву, он пошёл к выходу.
     -  Остался ещё один куплет, куда вы?
     -  Я сначала найду туалет,  потом за пивом пойду в буфет... 
 Дюндик выбежал со сцены и бросился искать  мужскую комнату.
     -  Ну, точно: Пушкин!
  Восхищённый писатель потянулся к графину, осторожно налил "по булькам" полный стакан, залпом выпил и через минуту ушёл в параллельный мир гармонии и творчества.

                10

  Большой театр  блистал таким великолепием, какого нигде, даже в самом богатом райкоме или обкоме, не встретишь. Глаза слепили украшения разряженных женщин и лысины их кавалеров.
  Хрущай, пробулькавший в течение дня несколько лекций о политике партии в области коллективизации, от восхищения подрагивал начищенными склянками. Мардух наблюдал за происходящим в свой “перископ”, крутя паранджу во все стороны.  Состояние его было и восторженным, и ужасным. Он чувствовал себя лягушкой-путешественницей, которая не могла назвать своего имени. А как  хотелось не прятаться, ходить среди этих знаменитостей со своим лицом и не мычать нечто невразумительное, выдавая это за восточный язык. Но снять  паранджу было невозможно: пропуск в Большой театр был выписан на Фатиму. Приходилось терпеть ради возможности быть на этом концерте, который  почтит своим присутствием сам товарищ Сталин. Мардух вздохнул и с завистью посмотрел на Ивана. Тот стоял с отвисшей челюстью и вертел  головой в поисках выпивки: пиво из писательского буфета, опохмелившее его утром, уже выветрилось из организма.
   Прозвенел звонок, и люди потянулись в зал. К приглашённым  подошел подтянутый молодой человек и обратился к орденоносцу.
     - Дюндик, Хрущай и Умбетова?
     - Это  мы! 
     -  Я  провожу вас в ложу.
  Mapдух споткнулся о ковёр и нечаянно выругался. Молодой человек насторожился и задумчиво ушёл в себя. У одной из дверей он остановился  и внимательно посмотрел  в сетку паранджи.
    -  Здесь ваши места...   
  Мардух от волнения запел тонким голосом: "Най-най, гуталяни"!  Сопровождающий успокоился и тихо закрыл  за  гостями  дверь. Иван  оглядел  ложу, сел  и  посмотрел  вниз:  сотни людей выискивали свои места, копошась, как муравьи. Поднял голову к балконам - и  на самом верху увидел счастливую Лизу Дуськину, которая, привлекая его внимание, подпрыгивала и посылала воздушные поцелуи. Иван заулыбался и потряс рукой в ответ.
 Когда зрители расселись, театр напряжённо загудел... Все поглядывали на правительственную ложу. Предчувствие явления отца народов наэлектризовало атмосферу так, что у потолка стали сгущаться тучи. Они чернели и набухали с каждой минутой.
  В концертной яме нервно повизгивали скрипочки и пронзительно вскрикивали трубы. Духота и затянувшееся ожидание становились невыносимыми, воздух уплотнился так, что требовал разрядки.
 На сцену перед занавесом выбежал крупный холёный человек.
     -  К нам приехал товарищ Сталин!!!
 И в тот же миг сверкнула молния, грянул гром и в театре запахло озоном, как  после грозы в начале мая. От холёного объявленца остались только дымящиеся подошвы ботинок, но зал не заметил потери бойца культуры. Обернувшись, все бешено аплодировали мундирам, френчам и костюмам в центральной ложе.
  Сталин, улыбаясь, помахал зрителям  трубкой. Овация  усилилась так, что от потолка оторвалось и рухнуло вниз лепное украшение, но на это никто и бровью не повёл. 
   Вождь сел. Позади него по-хозяйски стали рассаживаться члены правительства. Среди зрителей кто-то первым храбро перестал хлопать и постепенно, как по цепочке, аплодисменты стихли. Смельчака тут же вывели из зала. Сталин побуравил глазами партер, скользнул  по ярусам и стал внимательно рассматривать ложи. Увидев Дюндика, слегка кивнул ему. В ответ Мардух зазвенел бусами, Хрущай забулькал, а Иван вскочил и неуклюже поклонился. Зал сотнями глаз завистливо  уставился на троих счастливчиков.
   Сталин посмотрел на сцену. Тотчас  из-за кулис вышел степенный ведущий и объявил программу. В первом отделении - симфонические отрывки,  балет и «гвоздь» вечера: композитор-пуконист из Америки Гарри Бздючуэл. Во втором отделении – танцы народов СССР и оперные арии в исполнении Народных певцов и таких же певиц. Ведущий низко поклонился, подобрал с пола дымящиеся подошвы, сунул их под пиджак и, напоминая проснувшийся вулкан, громко прокричал стих Маяковского. 
  Подняли занавес. Вождь оживился, увидев свой двадцатиметровый портрет, величественно открывшийся залу. Дирижер взмахнул палочкой и... первые же звуки симфонии укутали правительственную ложу плотным покрывалом скуки. Сталин оглянулся на соратников: все спали, кроме Ягоды, мучительно ожидающего своей отставки.
     - Какие  невежи!
 Хозяин  стал швырять в партер красные гвоздики, выдёргивая их из цветочной гирлянды.  Вскоре ему это надоело. Сталин зевнул, и симфония тут же кончилась. Объявили фрагмент из «Лебединого озера».  Все проснулись, даже Калинин. Берия придвинулся к барьерчику и достал огромный бинокль.
     -  Лаврентий, дай посмотреть в эту лупу!
     -  Сейчас, сейчас!
     -  Я жду...
  Любимчик вождя  оторвался от окуляров и нехотя повиновался. Бинокль был странным: он делал одежду прозрачной. На сцену  выскочила стайка голых "маленьких лебедей". Лаврентий взвыл и дёрнулся за биноклем. Сталин отмахнулся, продолжая возбужденно разглядывать обнажённых женщин. Берия тихо заскулил, сморкаясь в платочек.
     - Отдайте!  Ну, отдайте же! Ну, посмотрели уже... Сколько можно!
     -  Молодец, Лаврентий, хорошую штуку придумал! Я тебе орден дам!
  Берия мечтательно затих.  Сталин посмотрел в партер: голые! Навел бинокль на ложи: тоже  голые!
    -  "Буду на приёмах жён послов разглядывать".
 Вождь  хихикнул. Бинокль упёрся в голый торс Ивана, затем раздел  женщину в парандже, вздрогнул от вида волосатой груди и от удивления  вывалился из рук Хозяина.  Молоденький адъютант, отдав честь, выскочил из ложи, прибежал в партер и несколькими приёмами  очистил от зрителей  участок предполагаемого места  падения.  Когда он вернулся с биноклем,  Берия тут же выхватил  свою драгоценную вещь и прижал её к груди. Сталин всё еще находился под впечатлением от того, что увидел... Только объявление ведущего отвлекло его от разгадки тайны "Фатимы Умбетовой".
      -  ...композитор-новатор,  борец за права всех угнетённых, большой друг Советского Союза Гарри Бздючуэл! Свою праздничную ораторию для пукона с хором под названием «Смерть капитализма» он написал к очередной годовщине Октябрьской революции и посвятил её лично товарищу Сталину!!!
  В ожидании сюрприза вождь откинулся в кресле, закурил трубку и приготовился слушать. На сцену выкатили инструмент, похожий на гибрид рояля и органа. Это и был загадочный  "Пукон". Как объяснили Сталину, Гарри записал на фонограф несколько тысяч  пуков коммунистов разных народов, отобрал из них наиболее антикапиталистические  по звучанию  и добился их механического воспроизведения с помощью изобретенного им инструмента.
  Всё пространство перед портретом  заполнил хор из нескольких сотен  человек. На авансцену вышел композитор в белом костюме, поправил гриву черных волос и поклонился. Зал встретил Бздючуэла вежливыми аплодисментами и затаился в ожидании.  Иван, никогда не видевший  негров, с удивлением разглядывал чёрного человека.
  Гарри сел, опустил руки и стал потряхивать пальцами. Наконец, подняв правую ладонь, нажал на клавишу. Раздался низкий и мощный пук. Иван вздрогнул, посмотрел на Хрущая и Мардуха, понюхал воздух и заглянул вниз.
    - Кого пучит?
 Новый пук, более продолжительный и высокий, заставил его посмотреть на сцену. Гарри пробежал пальцами по клавишам, и музыкальная серия "газовых выхлопов" ворвалась в зал.
  Хор торжественно молчал, а перед ним безумствовал Гарри, удушая на «Пуконе» мировую буржуазию.  Пальцы Бздючуэла  то сливались с черными клавишами, то ярко выделялись на фоне белых. Какофония разнообразных специфических звуков заполнила Большой. Зал внимал, искоса поглядывая на Сталина, чтобы угадать его реакцию на эту музыку.
  Иван не знал, что и думать. У него было ощущение, что  сотни людей, стоящих молчаливо на сцене, не сдерживаясь, портят воздух. С другой стороны эти звуки мог издавать странный инструмент, по которому в экстазе ударял чёрный мужик. В самый разгар размышлений хор вдруг ожил, и оратория зазвучала то мужскими басами, то  женскими визгливыми голосами.

       -  "Сталину, Партии - слава!!!
          Счастьем  напоённы, строятся   колонны! 
          Твёрдо держим шаг к Сталину под стяг!"
 Гарри молниеносно перешёл на более высокий  тон.
       -   «Радость в жилах плещет!
           Америка скрежещет!
           Завистью полна!
           Загниёт она!»
 Финал завершили общим хором.
       -  «Мы тронемся  вперёд!
           А Запад загниёт!
           Десять лет пройдёт - сильно загниёт!
           Двадцать лет пройдёт - насмерть загниёт!
           А мы цветё-ё-ё-ёо-о-м!!!» 

  Хор замолчал, а композитор ещё несколько раз взмахнул руками, и только после этого  последний  мощный  пук  завершил музыкальное произведение. Гарри откинулся, смахнул пот со лба, встал  и повернулся к зрителям. Зал молчал, косясь на ложу Сталина. А тот, вынув трубку изо рта, разгонял руками клубы дыма. Эти движения кто-то сослепу принял за аплодисменты и стал неистово хлопать. Накалённый зал по инерции тут же грохнул овацией.
     -  Браво! Бис!!!
 Бздючуэл засиял сотней ослепительных зубов. Наиболее рьяные меломаны стали выпрыгивать с мест. Побежали с цветами. Гарри принимал букеты и целовал белых женщин, закатывая глаза от удовольствия.
  Из боковой кулисы выбежал раскрасневшийся автор текста Лев Оральный. По традиции он стал смущённо отбегать назад, показывать на Гарри и хлопать ему, а тот, тоже скромничая, возвращал поэта на первый план. Наконец, авторы подошли друг к другу и обнялись под  восторженный  рёв  зрителей.
  Только минут через десять счастливые создатели  шедевра  ушли со сцены, и зрители потянулись в фойе, по ходу обсуждая  новое музыкальное явление.
  Иван вышел из ложи, сунул в рот "Казбек" и пошёл искать буфет. По коридору шла группа людей в военной форме. Один из них вырвался вперёд,  зашипел: "Назад!"  и выхватил наган, но его остановил резкий окрик с характерным кавказским акцентом:  "Не стрелять!"
  Охранники расступились, и навстречу Дюндику, попыхивая трубкой, пошел Сталин. Как старого знакомого, он  взял Ивана  под локоть, и они  стали  прогуливаться  по коридору.
     - Ну, герой, как тебе эта музыка?
     -  Дык,  ведь... Нет запаха...
 Иван для наглядности  потянул носом.  От собеседника почему-то пахло кислым козьим молоком.
      -  Нету, нету запаха...
 Вождь помолчал, борясь с какими-то внутренними сомнениями.
     - Народу по душе пришлось, овацию устроили... Ведь не дурак же наш народ, чтобы хлопать всякой ерунде? 
      -  Не дурак!  Это ведь вам посвящено!  Как может кому-то не понравиться?
      -  Верно, верно...
 Вождь бесшумно ступал по мягкой дорожке. Иван осмелел.
      -  А  вам  понравился...  концерт?
  Сталин задумался  и попыхал трубкой.
       -  Гарри Бздючуэл - друг нашей страны, пропагандист моих и ленинских идей... Значит, народ должен  полюбить музыку такого прогрессивного композитора, какой бы необычной она ни была!  Как считаешь?
     -   Правильно, товарищ Сталин! Я у писателей  видел портрет, а на нем, рядом с вами,  бородатый Карл... Этот американец на него похож, хоть и чёрный... Большой человек для музыки!
 Иван сам испугался того, что сказал. Сталин остановился.
     -  Чёрный  Карл Маркс в музыке? А что,  хорошо звучит! Сам придумал?
     -   Дык, ведь вы...
     -  Я? Действительно, ты правильно понял мою мысль, только сказал по-другому.  «Черный Маркс в музыке!»  Завтра все газеты выйдут под таким заголовком и напишут, что Бздючуэл - настоящий гениальный новатор, не то, что наши Шостакович и Прокофьев, у которых сумбур  вместо  музыки...  Пожалуй, я  дам Гарри орден за этот труд.
  Вождь дружелюбно посмотрел на Ивана и выпустил на свободу  струйку дыма.
     - Вот что, Ваня... Скоро годовщина Октября... Я хочу, чтобы ты принял участие в параде физкультурников!
    -  А можно мы все  втроём?
 Сталин  помрачнел.
      - Слушай, а у твоей Нади... Или Фатимы... В общем, у неё всё в порядке?
  Иван испугался за Мардуха.
     -  Всё! Как у всех!
     - Ну, ну... Значит, померещилось... Ладно, бери на парад  женщину и мумию с банками... Мне нравятся такие простые мужики, как ты! На тебя можно положиться, не то, что  на всяких  умников... Хочешь, отдам тебя в лётную школу? А? Будешь сталинским соколом?!
     - Буду!
     -  Правильное решение. Это ведь только "глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах".
  Иван сразу вспотел от странного слова "пингвин".
     - Дык, а я и не сильно жирный... Самолет взлетит.
 Сталин  по-доброму хохотнул.
     -  Это я о других, Ваня, о тех, кого мы будем из утёсов выкуривать.
    -  Только нам бы всем вместе... Привыкли уже...
     - Хорошо, летайте  втроём! Сначала парад, потом - в небо! А сейчас - на второе отделение. Эй, Берия, дай  бинокль, ты уже посмотрел!

                11

  С утра накрапывал дождик, но к началу парада перестал. Дюндик в отличном настроении стоял около сценической платформы и курил. С утра он принял на грудь два стакана  водки, а  еще  четыре бутылки принес с собой и спрятал их в большой  кукле «Буржуя в цилиндре», прямо в паху. Иван посмеивался сквозь дым папироски: мировой капитал хранил его, пролетариата, спиртное.
  Около колеса покачивался изготовитель куклы, ещё не вышедший из запоя. Он вздыхал и стыдливо чесал  подбородок.
     - Испытать   не успел... Пружины очень  сильные на заводе поставили...  Но вы уж сами разберётесь, да?   На всякий случай, не бейте  «Буржуя» сильно.
  Иван кивал, не вслушиваясь в пьяное бормотание.  Он запомнил, что  должен изображать "полуобнаженный  рабочий  класс",  вышибающий огромным молотом мозги у буржуазии, а остальное, кроме водки, его не волновало.
  К машине подошел   известный режиссёр  Кондрат Колобашкин, придумавший эту  композицию.  Он отодвинул в сторону кукольника.
     - Помните, товарищ Дюндик, что актёр на сцене должен всё время действовать! В театре это-главное! Ненавидьте "Буржуя" и бейте его точно по цилиндру. Точность выполнения задачи - это театральная культура и вежливость по отношению к создателям спектакля. Будьте вежливы, дорогой мой Дюндик!
  Интеллигентно  изложив  Ивану его сверхзадачу, Колобашкин обернулся и вдруг матерно возопил на рабочих, не успевших вовремя сколотить  пол сценической площадки.
    - Да вы контры,...! "Белая гвардия!" ...! "В Москву! В Москву!"  Ну, приехали и что?! Саботируете?!!  Тут вам не Епишкин театр, и я вам не режиссёр с одним "с",  я - другой! У меня не забалуете,...! Немедленно всё исправить!!  "О! Порвалась связь времён, ...!"
  Прооравшись, Кондрат убежал.  Мужики переглянулись и в отместку  не закрепили куклу и не прибили гвоздями доски пола. Когда они ушли, артисты начали подниматься  на платформу.
   ...Мардух сидел туча тучей, что, впрочем, не было видно через паранджу. Как оказалось, с ними должны были ехать ещё десять чекистов, изображающих счастливую молодёжь. Все они были в белых майках и трусах большого размера.  Пистолеты, пристёгнутые между ног, сильно выпирали дулами, волнуя стоящих тут же физкультурниц. Создавалось впечатление, что эту десятку просто распирали жизненные силы. Колобашкин подошёл к Мардуху, поправил чёрную сетку.
      -  И вы не забудьте... Срываете паранджу строго напротив Мавзолея, швыряете её под ноги и кричите на русском языке: «Ура» товарищу Сталину, освободителю  всех женщин Востока!». Вам всё ясно?
    Мардух кивнул и вздохнул... Давно уже надо было скинуть этот убор, но желание оказаться в гуще событий, рядом с товарищем Сталиным, всё время пересиливало. А теперь за это  можно было поплатиться головой: увидев мужчину вместо женщины, «счастливая молодёжь» могла тут же пристрелить его своими псевдочленами. Мардух опять вздохнул. 
   Кондрат, подсадив  Хрущая,  показал ему, как надо лежать в ногах у капитала, трясти шлангами и стонать, олицетворяя угнетённую часть земного шара. Подкрепив показ монологом о линии роли и предлагаемых обстоятельствах,  режиссер, убегая,  в экстазе схватил себя за голову.
      - "Что день грядущий мне готовит?!"
 За ним тихо исчез советский папа Карло. Хрущай громко булькнул одной из колбочек. Дюндик понял, достал папиросу, вставил в горлышко пустой склянки и поджёг. Загипсованный затянулся через сложную систему трубочек, и дым, пахнущий больницей, повалил из трещин в гипсе.
   Иван прошёлся вокруг  огромной куклы, незаметно вытащил бутылку водки, втихаря её быстро выпил, спрятавшись под фраком, и засунул пустую посуду в штанину «Буржуя».
   Прозвучали фанфары, и голова колонны тронулась. Иван взял молот и встал в позу рабочего. "Счастливая молодёжь" запрыгнула на платформу, заняла свои места по краям, оттопырив заряженные гениталии. Чем ближе подъезжали к площади, тем громче слышались крики "Ура", аплодисменты и марши. Дюндик заволновался и занервничал, как любой актёр перед первым выходом на сцену. Наклонившись к «Буржую», он старым способом осушил ещё одну бутылку, спрятал пустую тару в тайнике, нетвёрдой походкой вернулся на место и взялся за ручку  молота.  Сценическая  платформа подъехала  к Историческому музею. Курдюков, начальник десятки мнимых физкультурников, махнул "пролетарию".
        -  Бейте по капиталу!
  Иван  размахнулся, но его повело назад. Только сейчас он понял, что  молот очень тяжёлый. В глазах  двоилось. 
       - Сокрушайте,  сокрушайте  "Буржуя!"!
 Главный «спортсмен» шипел, улыбаясь во весь рот. Дюндик опять поднял молот, удержался на месте, прицелился и с выдохом ударил по одной из кукол. Снаряд опустился между паранджой и головой Хрущая. От дуновения смерти Мардух  дёрнулся, облился потом и одеревенел. Из Хрущая, пробившись через щель в гипсе, потёк странный ручеёк. Пустые бутылки, прятавшиеся в штанах  капитала, покатились по платформе. Курдюков  взвыл.
     - Убрать это!! Убрать немедленно!! А вы - бейте, бейте!!!
   Иван  тряхнул головой, но всё, по-прежнему, двоилось. Тогда он примерился на правый цилиндр, ударил, но снова промазал. Не прибитая доска сработала, как катапульта, и одного из чекистов, собирающих пустую стеклотару, выбросило из машины.
      - Человек за бортом!
  Людское море приняло в себя ещё одну капельку.  Платформа затряслась на булыжниках Красной площади, и незакрепленная кукла закружилась по всей площадке.  Дюндик, уже не на шутку разозлясь, стал бегать за «Буржуем», но тот всё время  ускользал от возмездия пролетариата. Ни разу не попав молотом по цилиндру, Иван катапультировал с платформы ещё  восемь "спортсменов". Курдюков рвал на себе волосы. Иван смахнул пот.
     -  Ничего не вижу, надо  выпить...
 Он рухнул на колени перед куклой, расстегнул ширинку, достал  горлышко припрятанной бутылки и стал  пить.
  ...Мавзолей, как корабль с машущей командой на корме, подплыл к платформе. Вот уже старенький, но зоркий Калинин, не веря своим глазам, стал протирать стёкла очков.
       - Не может быть...
 Староста вновь надел очки и округлил глаза: у ног мирового капитала, уткнувшись лицом в пах и обхватив руками нечто, стоял на коленях полуголый пролетарий.
  В этот момент Курдюков сам схватил молот и со всего размаха ахнул по цилиндру. Тот сжался и разжался сильными пружинами. Рабочий инструмент, а вместе с ним и чекиста  отбросило к  Мавзолею. 
  Перед руководителями СССР пролетел человек в белых трусах, сидящий на молоте. Он вскинул руку к виску, проорал: "Слава товарищу Сталину!" и скрылся за кремлевской стеной.
     -  "Это у меня "Белочка" началась?"
     -  "С бодуна показалось..."
     -  "Надо меньше пить..."
 Партийные начальники, тряхнув головами, снова уставились на парад. По Красной площади ехала странная композиция. От удара Курдюкова кукла  свалилась, и бутылка из паха укатилась к шее "Буржуя".  Иван, потыкавшись, как слепой котёнок,  нащупал горлышко и стал жадно допивать. С  Мавзолея зачарованно смотрели на эту картину. Сталин показал трубкой на платформу.
     - Отличная мысль!  Так и будет, так и должно быть: мы выпьем всю кровь у буржуазии... Да, зубами порвём им горло и выпьем кровь!
  Члены  правительства согласно закивали головами.  Неравнодушный к противоположному полу Берия хищно прищурился.
       -  А почему лежит восточная женщина?
  Около вождя возник находчивый Каганович.
     -  Наверное, это олицетворяет  то, что женщины Ближнего  Востока ещё спят, погрязнув в объятиях  феодализма! Так ведь, товарищ Сталин?
     -  Верно, верно!
 Ворошилов оттеснил Кагановича, пытаясь влезть в умный творческий разговор вождей.
     - А кто этот, в гипсе, со склянками и, кажется, в дерьме?
  Сталин помолчал, попыхав дымком из трубки.
     - Это - рабочий класс наиболее развитых капиталистических стран: Америки и Англии прежде всего!
  Смерив непонимающего Ворошилова снисходительным взглядом, покачал головой.
     - Эх, Клим, Клим... Ребёнку же ясно: гипс - это угнетение, дерьмо - их вонючая жизнь, а колбы и склянки, которые ещё хоть как-то питают это тело, олицетворяют идейную и моральную поддержку от нашей коммунистической партии и всего прогрессивного человечества!
  Сталин затянулся и выдохнул дым в лицо Ворошилова. Маленков захлопал.
      -  Гениально!
  Руководители страны опустили руки и похлопали вождю. После этой церемонии Каганович, поймав кураж,  разыграл маленький спектакль.
     -  Эх, Клим, Клим! Даже ребёнку всё ясно про гипс и дерьмо, а тебе нет.  Ты у нас ещё ма-а-аленький...
  Все дружно посмеялись над Ворошиловым. Шутки в адрес незадачливого наркома посыпались одна за другой. Сталин раскраснелся от удовольствия.
     -  Кто это придумал - пусть получит орден!
     - Бабы!
 Все вновь приникли к барьерчику. На Красную площадь выходили физкультурницы. Берия незаметно достал свой специальный  бинокль и навёл на женщин. Спортсменки, как по команде, обнажились...
   Тем временем машина с поверженным мировым капиталом проезжала мимо храма Василия Блаженного. Задрав голову, Иван попытался сосчитать огромное количество куполов, но сбился на второй сотне.
   Платформа въехала на тихую улицу, где участники парада спрыгивали со сценических площадок, обменивались впечатлениями и переодевались. Иван закурил и поёжился: осенний ветерок холодил голый торс. Надо было срочно согреться. Пролетарий пошарил в штанах "Буржуя", достал бутылку, откупорил, но не успел выпить.
     -  Вы погубили мою гениальную композицию!!
 Полубезумный Кондрат Колобашкин испепелял Ивана, как Медуза-Горгона.
      - Что я теперь должен  говорить в Главискусстве?!  Что подумает товарищ Сталин?!  Вы понимаете,  что вы натворили?!  Да вас надо...
  К режиссёру подошел суровый человек в штатском.  Колобашкин осёкся и побледнел.
      -  Товарищ Сталин просил узнать, кто всё это придумал?
 Кондрат указал на Ивана.
      -  Это он!!!
 Неизвестный  вытянулся, козырнул и протянул  коробочку.
     -  Орден вам!  Лично от товарища Сталина!
 Дюндик повертел в руках награду, хотел поблагодарить, но штатского уже и след простыл.  Колобашкин взвыл от несправедливого удара судьбы и разразился прощальным, пафосно-трагическим монологом, задрав руки к небу.
     -  "Быть или не быть? Вот в чём вопрос!"  Непризнанные гении, отверженные жестокой жизнью и неблагодарными соплеменниками, единожды  всё-таки будут востребованы: смертью!!!
  Режиссер сорвал с шеи галстук.
      -  "О, сад мой!  Весь, весь белый..."
 Колобашкин побежал вешаться в Александровский сад.
    -  Пролетарий, дай горилки глоток...
  Иван  обернулся и остолбенел: около машины стоял Панас.

                12

     - ...А як вы  в область поихалы, шоб бумажки собирать для Москвы, к нашим начальникам  новый приказ  пришел:  план по зерну выполнить любой ценой! И тодысь  ёгэпэушники  озверели: всих в кулаки записали и у всего  села  хлиб забрали. Подчистую.  И Жопочки стали голодать...
  Дед вздохнул и закурил. Две пустые бутылки, выслушав горестный рассказ, опустошённо  притихли  на столе...
      -  Не может быть!
 Мардух вскочил и забегал по комнате.
      - Вы - враг социализма!  Вы  распускаете злобные слухи о коллективизации!
     -  Слухи?   Люди  шепчутся,  шо такие  жахи*  по всей стране творятся...
     -  Давай жахнем!
  Иван решительно придвинул к себе тарелку  с одинокой котлетой, расчленил её, добил контрольным ударом вилки, поднял стакан, но вдруг замер и недоверчиво помолчал.
     - Неужто, такое возможно?  Я думаю,  товарищ  Сталин ничего  об этом  не слышал.  Не доложили. А как узнает - разберётся. Он же о людях печётся - за это его и  уважают  всей душой.
     - Мож, и не слыхал... Мож, лютуют у нас  свои большие  шишки. Или тайные органы...
     -  Не трожьте  руководителей  СэСэСэР и наших славных чекистов!  Это кристальные люди! Они, как нарком Цурюпа, скорее в обморок упадут от голода, чем съедят общественное продовольствие! А хлеб они отбирают только у кулаков. А простые крестьяне  сыты и счастливы!
     -  Я у  нас,  Мардух, щастливых не бачил...  Лежали все  на печках  и мучились  от  голода. И  я... Хотели меня мужики побить за то, шо я  Шпындю раскулачивал, да у них тоже  сил не було...
   Иван встрепенулся и выпил.
     -  Так  ты ж не виноват!!  Тебя  же Хрущай  заставил в этом участвовать, а иначе он  бы людей наказал!
     -  А кто про то ведал?
  Хрущай возмущённо забулькал, закипел всеми колбами и стал хвататься  загипсованной рукой за воображаемый пистолет. Деду это надоело, и он кинул в одну из колбочек дымящийся «бычок». Что-то зашипело, и под  гипсом  наступила тишина.
     -   Вот... Так бы и помер, да Чико спас: он у ёгэпэушников кусочки  хлебца воровал, и  мне приносил... Доброе собачье  сердце... А когда совсем туго пришлось, явилась мне Богородица. Красивая, добрая... Накормила, водой  напоила...
     - Вот нам тут только сказок религигиозных не хватало! Говорите по существу!
     -  А по сусчеству, Мардух, пришлы однажды ваши начальники. Побачили, шо я живой,  и гутарят: "Собирайся, дед, в Москву! Сталин приказал  крестьян, шо воевали с кулаками, отправить на парад!"  Хотел я их послать подальше, да не смог: ослаб ведь  шибко... На  вокзале мой Чико долго за  поездом бежал, скулил...
  Голос деда дрогнул. Он взял стакан, выпил и помолчал.
      -  Привезли  в Москву, подкормили  малость, а нынче утром комиссар  Пень...Пени...
     -  Пенисиньш! У нас на заводе был.
     -  Ага, он! Дал мне в руки сноп хлиба, посадил на сеялку, а потом трактор прицепил.  Вот так, як пугало, я и проихал на параде... Прости, Боже, поганую  мою душу, шо невольно связался со злыднями! 
  Мардух  взвился.
     -   Да  почему - со злыднями?! С героями! Слышите, вы, пережиток капитализма, вы проехали в колонне с  ге-ро-я-ми!!! Любой в стране мечтает участвовать в таком радостном  празднике, всю жизнь потом  гордиться  можно, а этот...
     -  Да чего ж воны радуются? Будто не бачут, шо  творится вокруг?
  Мардух  всплеснул руками, опять забегал по комнате и вдруг замер, просияв глазами.
     -  Вот я горжусь, что участвовал в этом незабываемом шествии, которое видел товарищ Сталин!
     -  Я бачил, як ты ламбачил!  Нацепил платье, на голову мешок напялил, а Хрущай и вовсе обосрался!
     -  Это не в счёт, это мелочи!  Мы получили личную благодарность товарища Сталина, а Ивана даже наградили! Да, товарищ Хрущай нечаянно...от полноты чувств, но мы и этим гордимся, потому что даже это...этот...партийный кал послужил делу пропаганды  коммунизма, он сыграл огромную воспитательную роль для трудящихся  масс! Так сказал товарищ Сталин!
     -  Про  говно  Хрущая сказал?
  Мардух замялся.
     -  Н-н-нет... Про нашу сценическую пролетарскую композицию... Про её свежую идею.
  Иван  достал из-под стола бутылку водки, налил Панасу и себе.
     -  Чё  делать-то будешь?
  Дед  вздохнул  и взял стакан.
     -   В  Жопочки  вернусь  да  помру...
     -  Да  погоди  ты!
  Дюндик чокнулся, залпом выпил и шепотом выдал секрет.
     - Товарищ Сталин посылает нас в авиацию!
  Панас  задумался.
     - Посылает? Ну-ну... Тильки на небесах от него и можно сховаться... Мардух, а ты и летать  будешь  бабой? 
  Иван захрустел  квашеной капустой,  заглушая  зубовный скрежет коммуниста.
      - Мардуху давно пора возвращаться в район, а он не хочет, потому что в Москве ему выдали документ на женщину.
     - И  як же  ты, дивчина,  называешься?
  Мардух, отвернувшись, молчал у окна.
     - Да  Фатима Умбетова он!  Видишь, как тут закрутилось...
  Дюндик  приосанился, поведя умный разговор.
      -  Можно быть Фатимой, но жить в Москве! А можно остаться  Мардухом, но далеко от столицы и от товарища Сталина.
     -  А  Хрущай?
     -  Тоже записали... Нас ведь отправили на курсы по просьбе руководителя страны, а это, сам понимаешь, ни  хухры-мухры!  Гипс снимет и полетит.   Давай,  и ты с нами!
   Дед, наконец, выпил, пожевал губами, взял сухарь и стал осторожно грызть его уцелевшими зубами. 
     -  А житы я здесь буду?
     - Да,  с  нами... Ты ж видишь, комнату в общежитии нам Друшликов выделил большую, а секретарь уезжает...
  По  комнате  заметался  воющий  "подранок".
     -  Ну, чё злишься-то?  Тебе  же надо возвращаться  в Хухры, а дед - на твою койку.
  Мардух подскочил к Ивану, разливающему остатки водки.
      -  Я уеду ненадолго! А пока надо вместо меня кому-нибудь на курсы в парандже походить. На всякий случай. Может, ты, Панас?
     -  Нэма дурней!
 Дед закурил.
     -  Ладно, поищу добровольца... Как только отпустят из района, вернусь в отряд сталинских соколов и буду летать!
     -  А  шо, ежели не пустят?
     -  Ну, тогда - в парандже.  Да я уж и привык к ней... И ничего тут зазорного нет. Советский человек в любом обличье - вдохновенный и свободный строитель  социализма! Зато буду видеть товарища Сталина!
     - Ох-хо-хо...Ну, и жизня настала...
 Дед вздохнул и выпил с Иваном. Мардух опять нервно заметался по комнате.
     -  Мардух, да шо ты порхаешь по хате, як залупивка*?!  Сядь! Дело к тебе есть...
  Панас оторвал кусок газеты и завернул в него сухарь.
    -  Возьми, будь ласка,  сухарь... Мож, на вокзале собачка будет сидеть - отдай ей. Вона  поймет,  шо я помню и люблю Чико... И приеду.
   Мардух скривился, хотел сказать что-то едкое, но... сунул сухарь в карман. Панас затушил самокрутку и  помолчал  вместе с луной, заглянувшей в  окошко.
     - Ладно, соколы, давайте спаты. Поздно уже. Утро вечера, как говорится...

************
   *Жахи  (укр.) -  ужасы.
   *Залупiвка (укр.) - бабочка.
************

                13

   Мардух приехал в Хухры вечером. Позвонил  своему заместителю и другу Степану Шишко, пригласил на чай. Степан пришёл  и стал подробно пересказывать все последние новости.
      - ...Линия партии к саботажникам стала жёстче, потому что кулаки совсем обнаглели: специально помирают от голода, но припрятанное зерно не отдают! Партия сделала умный ход: у задолжников решено забирать семенное зерно.
  Мардух внимательно слушал.
    - Так что, всё хорошо! К весне заберём всё! Подойдёт время сеять, и кулаки никуда не денутся, откопают свои излишки!
  Шишко закурил, крепко затянулся, выдохнул и помахал рукой, разгоняя дым.
     -  Как видишь, друг,  мы тут без тебя  времени  не теряли и  хлеб свой зря не ели! Работы было много, но в итоге план по хлебозаготовкам в Хухрянском районе - выполнен!
     -  Молодцы!
 Мардух улыбнулся, но радость омрачало воспоминание о рассказе деда.
     - Заждались, заждались... Скорее приступай к работе, дорогой друг... Ну, а как Москва? Видел ли товарища Сталина?
   Мардух, приукрасив свою роль, поведал  о московских приключениях и о встречах с вождём. О парандже он, естественно, промолчал. В конце рассказа Мардух разоткровенничался.
     - ...И вот возникло у меня желание:  пойти в сталинские соколы! Летать на благо социализма! Если товарищи в райкоме отпустят, то на  должность первого секретаря попрошу пригласить толкового руководителя из области. Из наших-то хухрянских коммунистов, по правде сказать, никто мою должность не потянет.  Тут ведь голова нужна... И тебе, Степан, уж извини, ещё надо поучиться. Ну, а я бы тогда - в Москву! В Москву!
  Степан смутился, покраснел,  о чём-то задумался и отхлебнул из стакана.
      -  Вот  что... Я с утра буду в райкоме, а ты отдохни с дороги и подходи к двенадцати часам.
 Шишко встал.
      - Поздно уже...
 Вышли на крыльцо, молча помочились, любуясь на звёзды.
     - А  кремлёвские - красивей горят...
 Мардух мечтательно зевнул.
     - Отдохни, друг!
  Степан  протянул ладонь.  Попрощались... Когда Шишко скрылся в ночи, Мардух вдохнул всей  грудью прохладный воздух и повернулся к двери. Ближайший куст задрожал, и на землю вместе с пожелтевшими листьями упали пожелтевшие от страха слова.
     -  Помогите, товарищ начальник!
  Мардух отреагировал шуткой.
     - "Кому не спится в ночь глухую?"
     -  Это я,  Гробин!
  На лунную дорожку вышел  врач-портной.
     -  Здравствуйте.  С приездом!
     -  Спасибо, товарищ Гробин.  Вы как здесь?
     - Понимаете... Ерунда какая-то получилась... Я сегодня с утра, как обычно, штудировал «Медицинскую энциклопедию», а после обеда в больницу пришла комиссия... Обычная плановая проверка. И вечером товарищи наткнулись на запись о  Хрущае...
     -  Нy,  и что?
 Гробин замялся.
     - Видите ли... Когда после боя привезли куски Хрущая, я его оформил в больничном журнале, как покойника... А потом какая-то часть уполномоченного застонала, и я его сшил.  Сделал всё по медицинской науке: кишечную амнезию, дерматологию...  Сшил его, значит, загипсовал, а запись-то забыл  исправить! И вот мне комиссия форменный допрос учинила: почему не сообщил в партячейку о смерти товарища Хрущая? А если он умер, то кто поехал в Москву под его именем?  Я пытался объяснить, что это просто недоразумение, а они не верят, тычут в мою запись и печать под ней. Сделали в больнице обыск. Нашли ведро, в котором я замочил  мясо для шашлыка: на свадьбу санитара собирался в субботу... Вот, говорят, и нашли мы тело товарища Хрущая. Взяли с меня подписку о невыезде и ушли. Мясо забрали...
  Мардух улыбнулся.
     - Такие мелкие казусы партия разбирает очень быстро! Не волнуйтесь, товарищ Гробин, и  подходите завтра в полдень к райкому. Мы всё уладим.
  Успокоенный  лекарь  ушёл.  Мардух  постоял на крыльце, потянулся, опять широко зевнул и чуть не поперхнулся: перед лицом зажужжала большая "навозная"  муха.
     - Тьфу ты! Это ж я её чуть не проглотил... А, может, это из меня душа вылетела?
  Мардух рассмеялся, довольный своим юмором, и в хорошем настроении пошёл спать.
 
                14

   В полдень секретарь райкома открыл знакомые двери и сразу увидел большое объявление: "Сегодня в двенадцать часов в лекционном зале - собрание коммунистов по вопросу чистки партийных рядов".
      -  Странно... Степан мне вчера ничего не сказал про собрание.
 ...Переполненный зал тихо гудел, но когда озадаченный Мардух  вошел, все сразу угомонились, затихли и нахмурили брови. В президиуме сидели секретарь обкома  Лубинец, его заместитель  Марк Дренаж и  начальник  хухрянского  ОГПУ  Никодим Мочан.
   Мардух почувствовал: творится что-то неладное. Люди за столом  на него сухо покосились, на приветствие не ответили и о чём-то нервно зашептались. Мест в президиуме уже не было, и Мардух сел в первом ряду, который  почему-то  был  пуст. Лубинец встал и позвонил в колокольчик.
      - Считаю наше чрезвычайное собрание открытым. Слово предоставляется товарищу Шишко!   
  Единственный и лучший друг Мардуха с суровым видом вышел к трибуне, склонил голову и замер, собираясь с мыслями.
  В полной тишине пролетела, жужжа, "навозная" муха. Степан поймал её и резко бросил вниз. На полу расплылось чёрное пятно крови. Вновь установилась мёртвая  тишина.
      -  Товарищи коммунисты... Мне тяжело говорить перед вами... Мне больно и горько, что я дожил до этого дня... Да, мне тяжело, потому что речь пойдет о моём бывшем друге...
  Мардух вздрогнул. Взгляды всего зала устремились на него.
     - Он был первым членом райкома партии, но теперь это – идейно разложившийся член! Дезертир! 
  По рядам  прокатился шумок возмущения, в президиуме набычились.
     - Да, дезертир! Не будем бояться этого слова, товарищи! Он вынашивает мысль оставить свой трудный участок работы и сбежать в Москву, чтобы там остаться при тёпленьком месте в клубе авиаторов! Ему, видите ли, очень захотелось в небо... Как это расценить? Это можно расценить, как бегство от выполнения ответственной задачи, поставленной перед нами партией и лично товарищем Сталиным!
  Шумок  возмущения,  снова  родившийся  в зале, быстро сменился  гулом.
      - Товарищ Мардух не хочет строить счастливые колхозы для отсталых крестьянских масс! Он не хочет, как большевистский Херакл, ежечасно разгребать от навоза буржуазное гумно до полного очищения! Пусть это, дескать, делают за него другие, то есть, мы с вами!
 Из последнего ряда полетели смелые реплики.
     -  Позор!
     -  Ишь, чистюля какой выискался!
     -  Да, товарищи, он хочет остаться  чистеньким! Трусливо  чурается грязного, но прекрасного пролетарского дела!  Да-да, Мардух, ты - трус!  Всем своим видом ты даже сейчас нам показываешь, что не желаешь  пачкаться в земле, и не желаешь  истекать потом, поднимая зябь и колхозы! А мы-то с вами, товарищи, истекаем до последней капли! А разве мы хуже Мардуха? Разве мы не хотим уехать в Москву? Хотим!
  Зал  опять загудел, но на этот раз мечтательно.
     -  Разве мы не хотим взмыть в небо? Конечно, хотим взмыть!!
 Из-за стола поднялся Дренаж.
     -  И взмоем!
  Шутке  дружно и душевно  посмеялись.
     -  Да, товарищи, мы с вами - не деревья с ушами, как думает  про нас Мардух. Нет!  Мы с вами в своё время  все  будем соколами!  Но что будет, если сейчас все  члены  партии, вы понимаете, если все её члены  бросят насущные дела,  уедут в Москву и взмоют в небо?
  Коммунисты затихли, размышляя о последствиях подобных действий.
      - Отступление будет! Капитуляция большевистского фронта перед лютым врагом - кулачеством!  А кто должен стоять на страже и дать кулаку  по  гнилым буржуазным зубам?  Мы с вами, товарищи!
  Собрание взорвалось дружными аплодисментами.
      -  Но в наших рядах уже образовалась брешь... Это товарищ  Мардух убежал  искать лёгкой жизни! И пока он её ищет, враг  воспользуется его отсутствием на рабочем месте  и незаметно подкрадётся к нашим границам! Ведь мы знаем, что капиталисты всего мира  спят и видят, как бы вероломно напасть на СэСэСэР!   Напасть на  Москву, на золотую нашу столицу, в небе которой хочет трусливо  спрятаться дезертир Мардух, чтобы  там отсидеться и переждать трудности!
  Зал  вновь ожил, обсуждая такую подлость руководителя района.
      - Одним словом, налицо явная философия испуганных ужей, прячущихся в сырых ущельях от нас, смелых соколов. Это - ярко выраженный ужизм с элементами крайне правого оппортунизма! Я выражаю своё презрение бывшему товарищу и прошу президиум сурово наказать его!  Но, учитывая, что этот мерзавец и трус был когда-то моим лучшим другом, прошу не карать его слишком строго...
  Черты Шишко заострились от благородства.
      -  Я  закончил!
 Степан пошёл от трибуны. Лубинец встал.
     - Товарищ Шишко, что конкретно вы предлагаете?  Какое наказание?
  Друг Мардуха посмотрел на труп мухи, застывший в крови на полу.
     -  Из  партии - вон!!
 Зал наполнился гневом.
     - Правильно! Трусов не потерпим!
  Лубинец  опять позвонил в колокольчик.   
     - Тихо, тихо, товарищи! Голосуем о членстве. Поступило  предложение освободить нашу родную партию от этого дезертира. Кто - "за"?
  Коммунисты  дружно подняли  руки вверх. Ледяной голос добил бывшего секретаря райкома.
      -  Верните партбилет!
 Лубинец  выдвинул  стол вперёд. Бледный Мардух положил на него книжечку, в последний раз взглянул на дорогие его сердцу профили Ленина-Сталина на обложке и отошёл. Затем проголосовали за Степана Шишко, утвердив его на освободившуюся должность.
    - Это ещё  не  всё, товарищи!
 Из-за стола  шумно поднялся начальник районного ОГПУ.
     - Наши работники, верные своему долгу и революционной законности, провели по моему приказу проверку больницы, которой  руководит  портной  Гробин, и обнаружили там...
 Мочан  обвёл всех пристальным взглядом.
     -  Тело погибшего героя Хрущая!
  Зал ахнул.
     -  Хрущая?!  А кто же тогда уехал в Москву?!   
    -  Теперь мы уверены, что в гипсе, под видом нашего израненного  товарища, спрятался коварный  враг, а переправил его в Москву для совершения диверсий...
  Мочан сделал эффектную "мхатовскую" паузу.
    - Бывший секретарь райкома Мардух! 
  Лекционный зал затрясло от гнева.  Пока коммунисты бурлили и  жгли  взглядами предателя, Мочан налил из графина с мутной жидкостью полный стакан и жадно выпил содержимое. Писатель Фадеев, изображенный на одном из портретов, висящих на стене зала, понимающе ухмыльнулся.
     - Одним словом, каждому из нас ясно: серьёзное дело открылось, товарищи,  о-очень серьёзное! Это - заговор против советской власти!  К счастью, мое чутьё вовремя подсказало партячейке, где скрывается враг, а иначе - не миновать большой беды... Речь уже идет о банде Мардуха-Гробина! Да, товарищи, о жестокой банде, которую возглавлял матерый Гопля, недавно разоблачённый московскими чекистами! Цели подобных бандитов, как вы знаете, всегда  одинаковы и хорошо известны: кровавый террор против коммунистов и активистов, поджоги, диверсии, детоубийства... Есть мнение, что это они снабжали оружием кулачество Украины! Теперь надо выяснить, кто их хозяева и где находится штаб по подготовке и переброске вражеских групп на советскую территорию?
 Зал сидел оглушённый.
    -  Именем Советской власти я должен  арестовать заговорщика! 
  К Мардуху подошли два работника в чёрных кожаных куртках.
    -  А для всех остальных сообщаю: сегодня в нашем сквере состоятся похороны героя борьбы с кулачеством товарища Хрущая! В пятнадцать часов! Явка обязательна!
  Собрание закончилось. Арестованного вывели из дверей райкома. Гробин, сидящий на лавочке под  деревом, увидел Мардуха и сжался от ужаса. Бывший секретарь  встретился с портным глазами  и, как мог, знаками, показал ему: "Беги!".  Гробин всё понял...

                15
 
   Мардуха привели в управление, обыскали, посмеялись над сухарем в газете и посадили в одиночку. Медленно потекло время...
  Уличный шум отвлёк арестанта от грустных мыслей. Он встал на стол и увидел из зарешечёного окошка людей, оркестр и пушки, привезённые в сквер для салюта.
   Могила была уже вырыта. На деревянном постаменте, покрытом красным кумачом, стоял закрытый гроб с шашлыками, окружённый большой толпой народа. Женщины, тихо переговариваясь, прикладывали к глазам платочки, а мужчины хмуро молчали и вздыхали.
 Обкомовские и райкомовские работники поднимались на холмик свежей земли, выросший около ямы, и почти одинаковыми словами  клялись продолжать дело партии. До Мардуха всё время доносилось имя Сталина, так что в какой-то момент показалось, что ораторы хоронят его.
 Подошло время прощального салюта. Мочан дал знак. Солдаты открыли ящики и увидели в них боевые снаряды. Командир орудийного расчёта, став от ужаса красным, как варёный рак,  поднёс к виску  "клешню".
      - Товарищ Мочан... Тут мелкий вопросик нарисовался...
      - Не тяни, Пентюхин. В чём проблема?
      - Проблем нет! Просто вышла ма-а-а-а-аленькая неувязочка... Снаряды - не холостые...
 К его удивлению, хмельной начальник, подумав,  хохотнул и приказал все орудия развернуть в сторону уходящего солнца, чтобы внезапным артналётом  заставить вечно скачущих на месте западенцев разбежаться и заняться хоть каким-нибудь полезным делом.
  К яме подошел поэт Семен Тифозный. Он волновался и мял кепку, поглядывая на свою Музу, гульливую продавщицу Надю, с любовью подарившую Семёну для поэтического вдохновения болезнь ветреных, но великих классиков литературы.
    - Товарищи! Сердце моё сильно щемит, потому что ещё совсем недавно я, подцепив... подхватив болезнь всех больших поэтов... цингу, лежал с товарищем Хрущаем в одной палате... Можно сказать, койка в койку, бок о бок, душа в душу! Если бы вы знали, как он любил жизнь, как он хотел жить! Когда я покидал больницу, он крикнул мне: «Передай людям, что коммунизм победит!». Тогда я не думал, что коварная смерть всё-таки доберётся до израненного героя... Я прочту стихи... Свои новые стихи, написанные сегодня, как только я узнал о похоронах... Они - о товарище Хрущае...
  Голос Семёна задрожал.
     - О нём... И для него, хотя он их и не услышит...
  В толпе усилились причитания баб и вздохи мужчин. Тифозный тоже всхлипнул, но совладал с собой, достал листочек, принял позу вождя на броневике у Финляндского вокзала и вскинул руку с кепкой в сторону светлого будущего.

      -  «Ты жил за то, чтоб мы дышали вольно,
         И пал, чтоб  нам   ещё   вольней дышать!
         В сердцах   мы понесём Хрущая, как ни больно,
         Но жаль, что тело придётся в яму закопать!»

  Люди  ахнули от искренности поэта и зарыдали. Громко заголосили, не справляясь с чувствами, бабы, заиграли блестящими от слёз желваками  мужчины. Грудастая Надя  зашлась в горестной истерике, затряслась, и все верхние пуговицы на её блузке, не выдержав напора, сорвались с насиженных, тёплых мест  и с ужасом полетели в могильную бездну.
  Ветер вздыбил жидкие волосы Семена. Посуровев, он опять поднял кепку и прочитал заключительные строчки.

      -  «Чтобы жить стало лучше и веселее,
         Мы держим сухими порох и пушки!
         Когда в коммунизме враги околеют,
         Мы за Хрущая поднимем кружки!»

  Тут уже заплакали, не стесняясь своих слёз, партийные работники и командиры, чекисты и солдаты.  Зарыдавшие наводчики по инерции крутили маховики, и вскоре  стволы всех орудий встали вертикально. Мочан вытирал платочком слёзы. 
     -  Пли!
  Грянул залп. Куски шашлыка гулко запрыгали внутри гроба. Запахло уксусом, луком, порохом и елью.  Гроб опустили. Зазвучала  траурная музыка. Провожающие по очереди  стали  бросать землю в могилу.  Мужики  взялись за лопаты...
   И тут  грохочущие огненные грибы выросли в сквере  и на ближних улочках.   Большинство снарядов, скорбя по Хрущаю, разрывалось поблизости от ямы, чтобы швырнуть на гроб пригоршни чёрной земли. Все мужики и бабы залегли, но не перестали горевать, провожая героя в последний путь.  Музыканты оркестра, укрывшись нотными листочками, тоже лежали и с завистью слушали  "прощальную симфонию"  разыгравшихся осколков.
  Начальники оторвались от народа и бросились к могиле. Соблюдая партийную субординацию, Мочан и Шишко пропустили первыми Лубинца и его заместителя, затем сами  запрыгнули в спасительный окоп, в котором уже сидели на крышке гроба Надя и Семен Тифозный, сочиняющий с блуждающей полу-улыбкой продолжение панихидной поэмы.
 ...Мардух, услышав свист, соскочил со стола. Когда раздался взрыв и стены камеры  рухнули, узник  нырнул в пыльное облако, выбежал на улицу, где на него никто не обратил внимания, и побежал к вокзалу.
  Свежепокрашенный новенький паровоз, укутавшись облаком пара, чтобы не видеть серый, провинциальный городишко, медленно тронул с места пассажирский состав.   
 Мардух  выскочил на перрон. Увидев сидящую собаку, вспомнил о просьбе Панаса,  достал из кармана газетный свёрток и развернул его. Чико понюхал сухарь,  радостно взвизгнул  и лизнул Мардуха в нос.
  Бывший первый секретарь кинулся к отходящему вагону.
      - Куда  идёт  поезд?
 Мужик, курящий в тамбуре, рассмеялся. 
      -  Тебя шо, цуцик укусил? Поихал, куди очи дивляться? В Киев мы идём! 
  Мардух  прошёл в общий вагон и завалился на свободную третью полку.

                16

   Занятия в авиационной школе  начинались в девять часов. Деда оформили курсантом, едва трижды орденоносец Иван попросил об этом начальника. Панас по ночам мастерил игрушки, которые  утром  продавали уличной торговке. 
 Отметившись  перед первой лекцией,  Иван убегал за водкой, а дед спал  до прихода  гонца.
   Перед отъездом  Мардух нашёл женщину, согласившуюся за умеренную плату  вместо него ходить в парандже. Это была та самая цыганка,  из-за которой у них чуть не случились неприятности на сельскохозяйственной выставке. Красавицу  звали Роза. Она быстро сдружилась с Иваном  и дедом,  не раз после занятий пропускала пару рюмочек в их компании, а на следующее утро без опозданий приходила в класс.
 Как только  во время лекции случалась  пауза, цыганка  начинала напевать романс. Чтобы не допускать певческих концертов, лётные преподаватели  стали говорить так быстро, что слушатели, не поднимая голов от тетрадок и старательно скрипя перьями, с трудом вникали в смысл авиационных премудростей.   
  Хрущай влюбился. Он сидел с Розой за одним столом, подхватывал мычанием все песни соседки и преданно косился в сетку паранджи через дырки в гипсе. С большим неудовольствием Панас заметил, что Роза отвечает соседу взаимностью.
       - А Хрущай-то наш влюбился! Склянки кипят, шланги торчат во все стороны, ну, чистый дикобраз...  Бачишь, Ваня?
      - Ну, влюбился, и чё?
      - А Роза-то шо в нём нашла?  Она же - гарная дивчина, а он - ёгэпэушник, злыдень, к тому же - не красавец! Я же предупреждал её, а она тильки смеялась...
      - Наверное, женским сердцем приняла его... Любовь зла, полюбишь и Хрущая... Какой-никакой, а он - человек.
 Панас, вытащив бутылку из мешка, задумался и глянул на Ивана.
     -  А у тэбе была жинка?  Или коханка?
     -  Ну, на своей заводской окраине я многим  девчатам  мульки клеил...
     - Шо?
     -  Женихался, значит. Но только одна в сердце запала, и я ей  признался:  «Маша, я скучаю по тебе».
     -  И  шо?  Она тоже заскучала?
     -  Похоже,  да...  Но  однажды  потребовала, чтобы  я с выпивкой завязал, иначе  уйдёт. И ушла.  А я из-за  этого забухал.
     -  Да хто  б  сомневался:  если  мы  пьём, то в этом всегда виноваты бабы.
     - В общем, бухал, бухал... Очнулся в телеге. Еду по Украине. Вечером с тобой встретились...
     - Ты верно сказал ей, шо заскучал, потому как "люблю" чоловик должен гутарить тильки  Богу. 
  ...Наступил первый день практических занятий. По слухам, проверяющим инструктором на полёты был назначен знаменитый авиатор Чепалов, поэтому с утра обстановка в школе  была накалённой: преподаватели метались по коридорам, дежурные драили швабрами полы, а курсанты, отгоняя мысли о смерти, нервно листали потрёпанные конспекты и книжки.
  Чепалов приехал в полдень. Раскрасневшийся с мороза, большой и кожаный, он появился в классе в окружении начальства и оглядел испуганных лётчиков.
     -  Здорово, сталинские соколы!   
  Класс замер, набирая воздух для приветствия. Воспользовавшись паузой, Роза затянула  "Очи черные". Преподаватель спас ситуацию.
    - Здравия желаю, товарищ Чепалов! Лучшему  покорителю воздушного океана - Ура!
 Опомнившиеся будущие лётчики перекрыли  жестокий романс.
     -  Ура!!!
    -  Прошу к самолёту! Будем летать!
 Чепалов старался не смотреть на певунью в парандже. Знаменитого лётчика уже предупредили, что эта странная женщина  направлена в авиашколу по личному указанию Сталина.
    - Эй, красавчик, возьми меня с собой в небо!
 Роза пошла на гостя, игриво подтанцовывая. Чепалов  попятился к двери.
    -  Нет, нет, с первыми курсантами  будет работать мой напарник, опытный лётчик  товарищ  Хряссыч!  Игорь Николаевич!
   Из толпы начальства вышел худощавый мужчина в синем комбинезоне. Он жестом остановил цыганку, затянувшую   «Семиструнную  гитару».
    - Эта  весёлая  авиаторша  полетит  со мной. Курс теории и практики она прошла  полностью?   
  Хряссыч  обернулся к преподавателям, и они, побледнев от лжи, согласно закивали головами.
    -  Ну,  и отлично, начнём летать!
 Все вышли из класса, оделись и пошли на аэродром.

                17

  Дед с Иваном  к четвертому авиауроку уже крепко напивались. Вот и сейчас они шли в конце строя, поддерживая друг друга. Хрущай и Роза остановились, о чём-то  посекретничали и повернулись к нетрезвым  товарищам.
   -  Мой друг  предложение сделал, он жениться  на мне хочет!
  Панас сразу расстроился и попытался  отговорить женщину от брака.
  - Мало ли про шо он там булькает и пузыри пускает...Ты не слухай, вин же...   
    -  Тут слов не надо, я всё сердцем поняла... Я его лечить буду, хорошим человеком сделаю. Не хочу летать, хочу песни мужу петь!
  Роза скинула паранджу и халат. Хрущай забурлил всеми колбами. Невеста схватила его за шланги и потянула к воротам. Жених обернулся, попытался что-то сказать, но его мычание заглушил рёв мотора. Дед посмотрел вслед молодым и достал последнюю бутылку. Под елью, запорошенной снегом, молча выпили и  повздыхали, пожелав Розе счастья.
     - Эй! 
  Собутыльники оглянулись. Ближние обвисшие  ветки рябины зашевелились, и из букета замёрзших красных ягод высунулось белое лицо со знакомыми чертами.
     - Мардух?!   
  Иван  обнял приезжего.
    -  Только что с вокзала... Перебирался с поезда на поезд, чтоб не поймали.
    - Значит, не вышло? Не отпустили?
    - Не отпустили...               
  Мардух шмыгнул носом.   
    - Потом как-нибудь обо всём расскажу... Зато я опять в Москве, в нашей советской столице!
  Подошёл дед  и протянул знакомую одежду.
     -  Здоровеньки булы!
    -  Панас, а собачка ждет тебя. Сухарю обрадовалась.      
 Старик  расчувствовался.
    - Благодарствую, шо не забыл... Благодарствую...    
    -  Фатима Умбетова!
  Мардух не шелохнулся, отвыкнув от своего второго имени.
     - Умбетова!!  Где наша певица? Посмотрим, чему она научилась, кроме пения!
  Мардух накинул паранджу.
     -  Чего он от меня хочет?
     - Хочет, чтобы ты полетел.
     -  Ты шутишь?! Я же ничего не знаю!
    - Беги  отсюда! 
 Иван подтолкнул Мардуха к деревьям, но тот и шага не успел ступить: перед ними  выросли два курсанта.
     - Вас ждут около самолета!
 Трио  будущих летчиков медленно направилось к инструктору. Чепалов  рассмеялся.
    -  Ты всё пела - это дело, так  поди же полетай!
 Курсанты дружно заржали над шуткой.
    -  А в классе ты смелее была!  Чего же сейчас замолчала?
 Тихо-тихо из сетки полилась восточная песня.
    - "Най-най,  гуталяни..." 
    -  Садитесь в самолёт!
 Резко убив песню, лётчик подвёл Мардуха к машине и подбросил на крыло. Из кабины вылез Хряссыч и с досадой надел на паранджу  шлем с очками.
     - Эх,  набрали  по объявлению... Занимайте  кресло пилота! Я буду сзади!
 Панас  увидел, что Мардух усаживается в кабине.
     - Какого биса  вин полез в ероплан?  Це ж шляха до смерти.
     - Значит,  всё-таки  решил совершить геройский полёт! Настоящий мужик!
    -  Взлёт разрешаю! От винта!
 Чепалов махнул рукой. Хряссыч, не докричавшись до трясущегося в кабине "курсанта", взял управление на себя. Самолёт взревел, вырулил на старт и взлетел. Мардух посмотрел вниз и заскулил: родная земля, мельчая, быстро отдалялась от него. Инструктор набрал высоту.
     - Приступайте к самостоятельному полёту!
  В ту же секунду самолёт бросило вверх. Мардух инстинктивно схватился за какую-то палку между ног. Машина выровнялась. «Курсант» заинтересовался рычагом: повернул его в сторону - и в сторону бросило самолёт, потянул на себя - и тут же протаранил облачко, проплывавшее над головой.
  Мардух рассмеялся под паранджой и теперь уже уверенно стал управлять машиной. Обернувшись, увидел, что Хряссыч летит с открытой кабиной, отстегнув ремни. Бывалый авиатор кивнул и показал большой палец вверх: всё нормально! От радости новичок запел и дёрнул  ручку так, что самолёт резко ушёл вверх и сделал  петлю. Развалившийся Хряссыч вылетел из машины, пролетел метров сто и в  глубоком обмороке рухнул в своё кресло...
  Внизу густо пошли мелкие постройки, потом их сменили большие дома и, наконец, прямо по курсу стала вырастать громада Кремля.
    -  Москва!!
  Между тем, противовоздушная оборона засекла самолет, летящий к центру города, и на его перехват было поднято два истребителя. Приблизившись вплотную, лётчики стали показывать человеку в черной накидке большой палец вниз, сгоняя нарушителя с опасного курса. Мардух заулыбался под паранджой и показал коллегам-соколам жест Хряссыча: большой палец вверх. Пилоты  развернулись и легли на боевой курс.
 Услышав треск, Мардух оглянулся и увидел, что от первой машины к нему протянулась огненная ниточка. Она прошла  через  макушку паранджи, не задев содержимое, и полетела дальше, сшивая облака. Мардух похолодел.
    - Стреляют!   
  Он в ужасе обернулся к инструктору.  Хряссыч  лежал  с закрытыми  глазами.
     -  A-a-a-a!!!   Уби-или!!!
 Мардух  дёрнул рычаг и спрятал  самолёт  в тучах.

                18

  Около Царь-пушки стояли Сталин, Будённый, Ворошилов, Ягода и Поскрёбышев. Перед ними толпились товарищи из Коминтерна и делегаты очередного форума рабочих партий мира. Негры, азиаты, арабы, европейцы окружили руководителя советской страны, а он, как радушный хозяин, лично проводил экскурсию, рассказывая о достопримечательностях Кремля.  Поскрёбышев стоял сзади, смотрел  в  блокнотик  и тихонько подсказывал. Сейчас вождь показывал трубкой на Царь-пушку.
      - ...А вес этой гигантской пушки, созданной мастером Чоховым...
      - Около сорока тонн.
      - Около сорока тонн. Диаметр ствола...
      - Восемьдесят девять сантиметров.
      - Восемьдесят...
 «Экскурсовод» замер на полуслове: над Кремлём появились самолёты. В ту же секунду площадь забурлила, вспоротая огненными трассами. Гости всполошились и недоумённо обернулись к Сталину. Вождь побледнел, под усами мелко затряслась трубка. Глаза  коммунистов всех континентов ждали ответа.
     - Это фейерверк... Для вас... Его подготовили наши авиаторы... Воздушный бой!
  Переводчики  дружно перевели, и успокоенные гости заулыбались. Сталин развернулся и пробуравил соратников колючими глазами.
     - Что происходит?! На нас  напали, а вы спите?! 
  Будённый, взъерошив вертикально обвисшие от страха усы, натянул фуражку по самые уши и отвязал от берёзки свою лошадь, приготовленную для показательной джигитовки. Встав ногами на седло, опытный кавалерист  помчался по площади, вынул шашку и начал крутить ею над головой, пытаясь сбить железных птиц. Истребители пролетели выше холодного оружия командарма метров на двадцать, с рёвом набрали высоту и закрутились каруселью над Кремлём. 
  Мардух, серый, как тучи над Москвой, нажал на рычаг и вошёл в пике. За  ним  понеслись преследователи, стреляя из пулемётов. Ярко-красные стальные ножницы накрыли Будённого и срезали ему знаменитые усы.
 Делегаты, уверенные в том, что это номер из подготовленного представления, захлопали разноцветными ладонями.
     - Браво!  Бис!
  Самолёты один за другим ушли вверх и скрылись в перепуганных облаках. Сталин повернулся к наркомам.
     - Закройте  меня  от нападения!
 Побелевший Ворошилов стукнул каблуками и убежал. Ягода, ожидающий мучительной отставки, на  всякий  случай  стоял с расстёгнутой кобурой, чтобы сразу застрелиться по приказу вождя.
     - Так-то вы охраняете Кремль?  Где у вас ближайшие боевые орудия?
     - Царь-пушка, товарищ Сталин! На случай обороны  мы её отремонтировали, правда, ещё не испытывали...
     - Сбивайте самолёты,  иначе... 
 Ягода, глядя на жёсткие усы, впал в ступор. Неодолимая гибельная сила тянула его сейчас сказать Сталину старую дразнилку: "Не  ссы - отличные усы!".
       - Ты ещё здесь?!!
  Ягода опомнился, козырнул и дал команду. Несколько охранников схватили верхнее ядро, и, кряхтя, стали забрасывать его в дуло. Из-за угла Грановитой палаты вышел Ворошилов, с трудом удерживая над собой аэростат.
  Мардух заметил группу маленьких людей, копошащихся у Царь-пушки. Её чёрное жерло  уставилось ему в глаза и вдруг полыхнуло огнем. От неожиданности авиатор рванул ручку на себя и ушел вертикально вверх. Огромный шар пронёсся под его самолётом и врезался в головной истребитель.
 Пилота выкинуло на кремлёвскую башню, а горящие останки машины полетели в сторону Александровского сада, где режиссёр Колобашкин с галстучной петлёй на шее, увлекшись, перед суицидом цитировал классику. 
      - "Какой изумительный сад! После темной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя..."
  Вороны, слетевшиеся  полакомиться режиссёром после финального монолога,  закаркали от удовольствия, посчитав, что ангелы - это они, но птицы накаркали беду: в сад рухнул  горящий самолет,  обратив Колобашкина в бегство. Затянувшийся спектакль про мнимого самоубийцу закончился провалом.
  ...Лётчик, прижавшись к рубиновой звезде, что-то кричал и размахивал свободной рукой. Издали  казалось, что он приветствует делегатов форума. Пролетарии всех стран  зааплодировали и восторженно закричали в ответ. Пилот сорвался с башни, угодил в дыру на крыше кремлёвской прачечной и рухнул в несвежее партийное бельё, на котором храпел одичавший Курдюков.
  Самолёт Мардуха сделал петлю, и Хряссыч опять вывалился. Он упал на аэростат Ворошилова, припечатав наркома к древним камням, и, очнувшись от обморока, полетел к толпе народа. Рухнув около Сталина, Хряссыч вскочил и увидел перед собой знакомый по портретам анфас.
     - Товарищ Сталин?!
 Делегаты форума, приняв Хряссыча за пилота с рубиновой звезды, бросились к нему. Десятки рук  подхватили советского аса и стали подбрасывать, не видя, что площадь разукрасила новая очередь смертельных фонтанчиков. Сталин в страхе метнулся к Царь-колоколу, вбежал внутрь, а охранники, схватив отбитый кусок, закрыли проём.
 ...Мардух у самой земли вывел машину из петли и полетел над кремлёвской площадью. Оставшийся истребитель, стреляя, устремился за ним. Будённый, размахивая саблей, поскакал в новую атаку.  Грохнула Царь-пушка. Мардух опять уклонился от ядра, и оно, просвистев под крылом, врезалось в атакующую  машину.
    - Я его сбил!!! Знай кавалерию!! И будь ты, враг, всегда повержен!! И будь!!
 Счастливый крик наркома отразился от кремлёвских стен и матерным эхом разлетелся по Москве.
  Хряссыч, подброшенный делегатами, приземлился в свою кабину, а вместо инструктора на руки иностранным гостям упал пилот со второго  истребителя.   Пролетарии были в экстазе.
     - Ура!!!  Слава Сталину!!!
  Вождь, услышав своё имя, попытался выбраться, но осколок заклинило. Тогда он с разбега стал выбивать его плечом. Колокол зазвонил, и все замерли, слушая торжественный голос ожившего исполина...
  Ягода выстрелил по улетающему самолету. Ядро догнало его и ударило  в хвост. Получив сильнейшее  ускорение, машина скрылась из глаз и уже через несколько секунд появилась над учебным полем.

                19

 Замёрзший Чепалов хлопал рукавицами и недовольно ворчал. Тёмный силуэт вынырнул из белой пелены.
     -  Ну, наконец-то... 
  Когда машина приземлилась и подрулила к стайке курсантов, нахохлившихся от холода, Хряссыч выбрался из кабины и побежал сообщать новость.
     -  Я сейчас товарища Сталина видел!    
 Чепалов рассмеялся, похлопал коллегу по плечу и обернулся к курсантам.
     -  С вами  полечу я, а то наш Игорь Николаевич, похоже, захмелел от мороза! Ему уже мерещится всякая чертовщина!
    - "Значит, товарищ Сталин для тебя чёрт знает что?!"
  Разобиженный Хряссыч насупился и пошёл с аэродрома в запой. Чепалов приказал дозаправить самолёт и посмотрел  на часы.
     -  Сейчас летит курсант Дудник!
     - Я - Дюндик!
     -  Да-да, Дюндик... Садитесь в первую кабину. Кстати, возьмите помощника и помогите выбраться нашей певунье! Кажется, после полёта ей уже не до песен!   
 Под смех курсантов Иван залез на крыло, подсадил  деда, и они подошли  к кабине. От паранджи исходило сияние.
    - Чё так долго-то?
 Иван подышал на пальцы пьяными зелёными облачками.
     - Мы тут  так  обледенели, что пришлось приговорить ещё два пузыря.
     - Я, Ванечка, покорял воздушный океан!  Я летал!
     -  Ты ж не учился!  Трудно было?
     - Для настоящих коммунистов нет преград на земле, в морях  и в небе!
     - Хвалько*  ты, Мардух, а  Бог гордость смиряет...
 Панас поёжился от холодного  ветерка, забрался во вторую кабину и достал кисет.
     - Чья сейчас очередь, Ваня?
     -  Моя.
     - Смотри и учись! Вот эту штуку крутишь, и аэроплан летает в разные стороны!
  Заправщики закончили свою работу и уехали. Чепалов отвлёкся, отвечая  на вопрос курсанта. Он вертел ладонью, изображающей самолет, и увлеченно рассказывал о своем знаменитом пролёте под мостом. 
     -  А как заводить?
 Иван присел на край кабины. Мардух растерялся и лихорадочно зашарил глазами по приборам.
      - Заводить?  Очень  просто... Смотри и запоминай... И запоминай...
 Желая сохранить авторитет сталинского аса, он стал нажимать большим  пальцем  на все рычажки и кнопки.
    - Включаем   здесь...Потом давим сюда...Этот - переводим вверх... И этот...
  Самолёт вдруг ожил и  дёрнулся. Иван не удержался и рухнул в кабину. Ботинок Мардуха  прижал педаль газа, и машина стремительно понеслась по взлётной полосе. Дюндик завозился, и самолёт чутко отреагировал на это, повернув в сторону аэродромных построек. Мардух перепугался.
    - Сейчас  врежемся!!! 
  Иван  закряхтел, убрал в сторону железяку, больно упёршуюся ему в бок, и самолёт оторвался от земли. Внизу, уменьшаясь в размерах, бегал и размахивал руками Чепалов. Ледяной ветер стал обжигать лица.
     - Я же говорил, что летать очень просто!
 Важный и властный Мардух показал  большой палец вверх и закрыл кабину.
    - Скоро будем над Кремлём и опять увидим товарища Сталина!
  Стало тепло. Дед задумчиво сидел в своей кабине и курил большую самокрутку.   Самолёт после плавного разворота взял курс на Запад.

*************
*Хвалько (укр.) - хвастун.
*************


                20

  Мардух проснулся  и заёрзал  затекшими ногами.  Иван открыл мутные глаза, с шумом потянулся, ударился головой о кабину и по-дедовски выругался.
     -  Ай, дывчинство!
 Монотонно гудел мотор. В темноте светились круглые приборы.
     - Иван...
     -  Чё?
     -  А  если  горючее  закончится?
    - Садиться  будем. Ты ж сказал, что всё умеешь.
 Дюндик зевнул и полез за папиросой. Мардух посмотрел на бегущие за самолётом звёзды.
     - Ну, да... Конечно, умею... Но,  всё-таки, в темноте...
   Иван несколько раз глубоко затянулся, и кабина наполнилась дымом. Звёзды исчезли. Перед новой затяжкой он надолго задумался.
    -  Фонарь  есть?
  Авиатор, пошарив  по бокам кабины, наткнулся на фонарик и на коробку с красным крестом. Среди бинтов и склянок лежала большая плитка шоколада, которую сразу захотелось съесть одному.
     -  Есть.
     -  Нy, вот! Я тебе посвечу, сядешь!
 Мардух тихонько достал шоколад.
     - "Люди говорят, что пьяницы сладкого не любят".
 Придумав железное оправдание, чтобы не делиться с Иваном, он сильно закашлялся, скрывая звук разворачиваемой фольги, и без всяких угрызений совести стал поедать лакомство, отламывая  по маленькому кусочку. Дюндик  понял кашель по-своему.
     - Надымил...
  Он виновато забычковал папиросу о светящийся прибор, который сразу погас, и обернулся: Панас задумчиво смотрел в ночь, держа потухшую самокрутку.
     - "Дед-то, наверное, всё о деревне своей переживает..."
 Иван вздохнул, вспомнив печальный рассказ о делах в Жопочках. Нить размышлений привела его к напарнику.
     -  Слышь...
  Мардух подавился шоколадом и опять закашлялся.
     - Чего?
     -  А ведь ты ж начальник районной партии, ты  людей мучил, до голода довёл...
     -  Не был я там!  Я здесь, в Москве, под паранджой ходил!
     - Ну, такие, как ты, коммунисты... Ведь ты коммунист?
  Бывший первый секретарь резко отвернулся и тихо всхлипнул. Иван с удивлением  посмотрел в лицо на стекле кабины. Он увидел глаза, блестевшие то ли из-за слёз, то ли из-за звёзд, отражавшихся в них.
     - Я  чё-то  не то спросил? Ты же коммунист?
     -  Был, был коммунистом!
 Мардух тихо заскулил.
      - Вычистили...
     -  Тебя  вычистили?!  А ну, расскажи!
  Утерев слёзы, Мардух  начал исповедь о памятном собрании в районном городе Хухры.
  ...Маленький самолёт висел в темноте, изредка вспыхивая красными точками. Это курил Иван, слушая  Мардуха, и смолил самокрутку дед, погружённый в свои неведомые думы.
  Рассказчик окончил повесть, когда уже начало светать. На горизонте поднимался огромный красный шар.
     - Всё равно я остался коммунистом, даже без партбилета! Я буду бороться за коммунизм в одиночку, я докажу им, примазавшимся к партии «шишкам», что секретарь райкома не предавал и не опорочил дело Ленина-Сталина, что я   всегда...
  Глаза  опять заблестели от слёз. Мардух замолчал и в открытую откусил кусок шоколадки. Иван подумал о еде, а коммунист - о народе.
     -  Угощайся! 
 Дюндик  положил в рот последний  кусочек.
    -  Да, я буду бороться! У меня родился план, как навести порядок в стране, как устранить лицемеров и врагов народа. Я в поездах, пока до Москвы добирался, даже книгу писать начал!
     -  Ты?  Книгу? 
     -  Да, Ваня, я! 
 Мардух с гордостью достал из-за пазухи пачку мятых листов, исписанных мелким почерком.
    - Называется - «Моя борьба».
    - Смотри,  город! Ну, вот и Москва! Долетели!

                21

   Берлин уже проснулся.  Воскресное утро было морозным и серебристо-розовым.  Пустые игрушечные улочки оживляли одинокие прохожие. Сонный старичок наклеил на тумбу большой плакат с надписью: "Разыскивается насильник Ганс по прозвищу "Чудовище", посмотрел на фотографию свирепого мужика, зевнул и пошёл дальше. Со скрипом открывались окна пекарен и кофейных лавочек. В прозрачном  воздухе  стали  прогуливаться  ароматные  запахи.
     - Доброе утро, господин пастор!
 Красивая белокурая женщина, пахнущая марципаном, украсила зимний городской пейзаж.
     - Здравствуйте, госпожа Шлюк!
 Священнослужитель  вдохнул вкусные испарения грешного тела. Госпожа Шлюк в упор разглядывала синими бесстыжими глазами пунцовое мужское  лицо.
     -  Не слыхать ли что-нибудь о втором пришествии?
  Служитель церкви потупился.
     -  Бог  вездесущ... Он придёт, когда мы окончательно погрузимся в порок! А до его прихода на землю сойдет сатана.  Враг человеческий  уже объявился в России, и люди там стали жить в грехе безбожия!  А дьявол идёт дальше, он лютует, алкает порока и напускает похоть!
     -  И похоть?!  Боже мой!
 Госпожа Шлюк ненатурально разохалась и набрала в лёгкие воздуха. Её большая грудь вздыбилась до глаз пастора, а после второго вдоха оказалась у него над головой.  Задерживаясь на округлых изгибах, утопая в мягких телесных формах, из-под бюста нехотя и глухо стали выбираться слова. 
      - Да, похоть... А знак сатаны - красные звёзды, и если Господь будет милостив, то до нас он Люцифера не допустит, и к нам он не прилетит.
  В  небе застрекотало. Госпожа Шлюк подняла голову, увидела краснозвёздную машину и уже натурально испугалась.
      -  Летит!!! 
  Из домов стали выбегать люди, и пастор вместе со всеми устремился к центру.

                22

  Самолёт  кружил над огромным  городом.  Мардух разглядывал коней на больших воротах.
     -  Это не наша столица...
 Иван свесил голову вниз.
     -  Да, Кремля не видно... Хотя вот таких же лошадок я и в Москве видел, только на театре.
    - Всё равно надо садиться. Чёрт его знает, сколько ещё топлива  осталось... Вон та площадка перед  большим  домом  подойдёт.
  Как заправский ас, Мардух развернул машину и пошёл на посадку. Самолёт приземлился и подкатил к Рейхстагу. Открыли кабину, выпрыгнули на крыло, и, охая, стали разминать одеревеневшие  тела. Панас неторопливо огляделся, сплюнул и достал кисет с табаком. Иван приседал с хрустом в коленях.
    - Прилетели, дед... Станция Березай, кому надо - вылезай! Как думаешь, что это за город?
    -  Це  Бэрлин, главная  немецькая  столица.
 Мардух застыл.
    - Берлин?  Германия?! Вот это мы залетели! Вот это скандал! Международный скандал!  Подрыв Коминтерна!
 Расстроенный интернационалист полез обратно в кабину.
     - А ты ничего не напутал, дед?
     -  Я, Мардух, сюда воевать ходил!
     -  Когда? 
     -  Давно... При дедушке Мирошке, когда денег было трошки!
     -  А если серьёзно?
 Глаза Панаса затуманились воспоминаниями.
     - А ежели сурьёзно, то в тысяча семьсот...шестидесятом... Семь рокив война шла... Я и Суворова тодысь побачил... И по-немецьки  научился  малость гутарить...
     - "Сколько же тебе лет?!"
  Мардух не успел задать вопрос вслух:  по ступенькам Рейхстага торопливо спускался  упитанный  человек. Вид у него был бледный и взволнованный. Подбежав, толстяк что-то горячо залопотал. Иван повернулся к деду.
     - Чё  говорит?
 Панас вылез из кабины, напрягся, пошевелил губами.
     - Гутарит, шо он - комендант вот этого Рейхстага. Вроде, как старший караульный на выходные.  Зовут его - Клаус  Пендель... Он не знал, шо мы прилетим... Позвонил в  посольцо  СэСэР, но там  бросили трубку... Спрашивает, кто мы?
      - Зря  он  шум поднял...
 Иван посмотрел по сторонам: самолёт окружали зеваки.
    - Слушай, дед, сматываться  надо. Скажи ему, пусть керосина дадут.
     - Хиба ж я знаю, как по-немецьки "керосин"? Мы ж тоды на конях прыихали!
     - Ну, горючка...
  Панас  подумал и повернулся к немцу.
     -  Германия! Россия!  Фройндшафт! Москва-Бэрлин-Москва! Ферштейн?
  Пендель, сбитый с толку, застыл, как конь на Бранденбургских воротах.
     - Нам нужна горилка  - буль-буль-буль! Вот сюда!
 Дед похлопал по крышечке, поднял руки и зажужжал.
     -  Ферштейн?
 Клаус  кивнул. Дед показал на кабину, в которой скрылся Мардух.
     -  Сталин послал его, шоб он прилетел в Бэрлин и улетел взад.
     -  Сталин?!!!!
     - Йа,  йа, Пендель! Сталин!
 Позеленевший комендант решил, что в центре Берлина сделал вынужденную посадку правительственный самолёт  русских со Сталиным на борту. Плохо соображая, он ещё раз кивнул и побежал выполнять просьбу свалившихся с неба гостей.
 Со всех улочек, как ручьи лавы из проснувшегося вулкана, к самолёту текли толпы горожан. Мужчины и женщины настороженно ощупывали машину глазами и руками и негромко переговаривались.
     - Да отойдите вы к бисовой матери!
 Дед ворчал  с немецким  акцентом, чтоб его поняли.
     - Хиба ж вы ероплана не видалы?
  Растолкав людей, к пропеллеру подошел человек в длинной юбке и о чём-то  горячо  заговорил, показывая  пальцем то на небо, то на пилотов.
     - Це ихний поп, Ваня... Гутарит, что мы прилетели от сатаны.
  Дюндик спрыгнул с крыла, но перед ним вдруг вырос  крупный  красноносый  господин с тростью в руке.
     - Я - бывший депутат  Государственной Думы Кузьма Полюбахин!  Вы, большевики, выгнали нас из России, а теперь хотите  и в  Германии  затеять смуту?!  Не выйдет!  Коммунизм не пройдет!
  Мардух высунулся из кабины.
    -  Не смейте оскорблять коммунизм!
 Полюбахин затрясся от гнева.
    - А-а-а!!!  Троцкий!!  Погубили Россию и взялись за Германию?!!
    - Я не Троцкий!  А вы ещё ответите за  антисоветскую  пропаганду!  У нас длинные руки!
   Бывший депутат Думы полез на крыло.  Мардух нырнул  в кабину и от страха спрятался в парандже. Иван стащил Кузьму и отбросил его в сторону.
     - Ах, так!!!
   Полюбахин  стал лупить тростью по хвостовому оперению, что-то громко крича по-немецки в толпу.  Такие же удары зазвучали перед кабиной: это пастор, вцепившись в пропеллер, бил и рвал его руками.
 К шуму драки прибавились громкие требовательные гудки. Людское море расступилось, и подъехавший автомобиль с красным флажком на капоте остановил расправу над самолётом.
  Из машины вышел маленький человек в будёновском костюме. С немцем-толстяком его роднили испуг и бледность.
     -  Я - Хуцын, представитель советского посольства.  А вы... кто такие?
 Не веря своим глазам, он протянул руку и пощупал крыло. Ещё десять минут назад  вся дипслужба хохотала, думая, что звонок из Рейхстага - глупый розыгрыш. Оказалось, что смеялись они рано: всё было явью.   
 Любопытство победило страх, и Мардух высунулся  из кабины.
     -  Террорист!!!
 Испуганные  зеваки тут же разбежались от вида паранджи.  Подъехала машина, набитая канистрами, и два немца стали наполнять бак самолёта. Дед глазами показал Ивану на заправщиков. Дюндик понял и, решив потянуть время, медленно отогнул край тужурки, чтобы показать ордена.
    -  Мы, товарищ, из Москвы... Страна отправила нас в полёт, как лучших сталинских соколов.
  Увидев правительственные награды, Хуцын совсем скис.
     - Но нам  ничего не сообщали о перелёте... Товарищ Кошёлкина непременно бы знала об этом!
 Видя, что заправка подходит к концу, дед тоже решил потянуть время.
     - Шо-о  за  Кошё-ёлкина?!  С пятой автобазы?
      - Это посол Советского Союза в Германии.  Она бы знала...Но она не в курсе о таком событии... В центре Берлина - наш самолёт?!  Вы должны немедленно поехать в посольство, мы созвонимся с Москвой!
       - Чё мы там забыли?
     - Не спорь, Ваня, мы поидемо в радянськое  посольство... Э-э... Громадянин Хыцын, а вы революцию гидности в Питере вместе с Лениным совершали? И як вам Ленин?
     -  Чего? Какой гидности?! О чём это вы?!  Повторяю: вы должны ехать с нами!
     -  Данке, хлопцы!
 Поблагодарив заправщиков, Панас, как смиренный агнец, кротко и миролюбиво улыбнулся посольскому работнику и подошёл к кабине.
     - Мардух! Заводи, заводи, бисов  сын!
     - Прошу вас в машину!
 Хуцын  открыл  дверь, но тут  пропеллер ожил. Иван запрыгнул на крыло и залез во вторую кабину. Дед по-чапаевски указал Мардуху направление движения. Хуцын намертво вцепился в крыло.
    - Держи его!!
  Шофёр рванулся на помощь начальнику, но тут опомнившийся Полюбахин подбежал к  автомобилю и с победным криком стал колотить по капоту.
     - Ты что делаешь, контра?!!!
   Бывший депутат отскочил от поверженного маленького знамени,  увернулся от орущего водителя и тростью, как шашкой, рубанул Хуцына по спине. Железная птица вырвалась из ослабевших советских рук и заскользила по площади. Дед залез в кабину, ухмыльнулся в усы, закурил большую самокрутку и выдохнул. Гражданская война монархиста с коммунистами скрылась в дыму.
     -  Гарный  всё-таки  хлопец, этот Кузьма: крепко отоварил коммуняк!   
     -  Не смейте смеяться над коммунистами!
 Панас примирительно похлопал авиатора по плечу.
      -  Да  ла-адно...
  Мардух злобно рванул рычаг на себя, и самолет оторвался от земли. Сделали круг над площадью. Панас в последний раз крепко затянулся и бросил вспыхнувшую самокрутку вниз. Горящий "бычок", пикируя, упал на Рейхстаг.
   Мардух взял курс на восходящее солнце, но оно вскоре закрылось облаками.   Полетели  наугад...

                23

 Хрущай и Роза, глядя в окно на снежную природу, подъезжали к городу Хухры. Из белого облака пара выплыло скромное здание вокзала, у дверей которого  расположился небольшой духовой оркестр.   
      -  "Откуда они узнали о моём приезде?"
 Растроганный   Хрущай  крепче обнял Розу и забулькал колбами. Невеста ответила перезвоном бус.
   Поезд остановился, и влюблённые  вышли на обшарпанный перрон. Музыканты стояли к ним спиной. Из  вагона, застывшего  напротив оркестра, под руки вывели начальника Хухрянских чекистов  Никодима Мочана. Он возвратился с важного областного совещания, которое, по обычаю, закончилось крепкой выпивкой. К  Никодиму подбежали  пионер и пионерка. Мальчик затянул ему на шее галстук, а девочка сунула в лицо букет. То ли от удушья, то ли от запаха цветов Мочана затошнило, и он стал рыгать.  Музыканты заиграли  марш, и все встречающие  сосредоточенно и вдохновенно запели  под  оркестр.  Мочан солировал  утробными звуками. Наконец, музыка  и спазмы закончились. Когда полегчало, Никодим хлестнул букетом сидящую на перроне собаку, помахал рукой пионерам, и два помощника торжественно внесли его в здание вокзала.
 ...Роза и Хрущай вышли на маленькую привокзальную площадь с традиционной клумбой и постаментом, на котором стоял серебристый, маленький Володя Ульянов. Он смотрел в небо, подавшись к нему хилой  грудью, которую почему-то украшал пионерский галстук. Из репродуктора лилась звонкая песня  "Взвейтесь кострами, синие ночи!".
  Хрущай повёл Розу по знакомой улице к зданию особого отдела. Вдруг он остановился, раздвинул колбы и застыл в изумлении, увидев  на крайнем доме  новенькую табличку:  «Проспект имени павшего героя Хрущая». Старая  надпись - «Гавриловский тупик» - была небрежно замазана синей краской.
    - «Имени меня?  Павшего?!»
  Хрущай ускорил загипсованные шаги. Дорога шла через сквер, в центре которого появился  памятник. У его подножия, вскинув руки в торжественном салюте, стояли два пионера в белых рубашках с деревянными винтовками на плечах. Перед ними горел небольшой костёр. Хрущай и Роза подошли  поближе и ахнули. Надпись золотыми буквами  гласила: "Нашему земляку, красному герою Хрущаю, сражённому злобным кулачеством, от благодарных хухряков".  И ниже, мелко: «Скульптор Ркацители З.В.».
   На постаменте здоровый бронзовый мужик, чем-то отдаленно напоминающий  Хрущая, двумя  руками  разрывал пополам  танк. Позади мужика колосилась бронзовая пшеница. У основания памятника были налеплены гипсовые фигурки пионеров в героических позах. Хрущай  замычал и забулькал. Роза  поняла.
      - Дети,  а когда погиб этот герой?
  Часовые стояли  неподвижно.
     -  А что же вы молчите?
  В ответ - та же тишина. Подошел ещё один пионер с охапкой дров, глянул  исподлобья.
      - На посту разговаривать нельзя!
  Роза присела к костру.  Мальчик с укоризной посмотрел на женщину.
      -  У  хрущаевского  огня  не греются.
   Роза отдёрнула руки. Пионер, подложив поленья, подул на угли, встал, отдал салют и неприветливо оглядел незнакомцев.
      - Этот  непотухаемый  костёр  наши сознательные хухрянские дети  развели  в честь товарища Хрущая, сражавшегося  с кулаками  не на жизнь, а на смерть!   Он  лично истребил в бою несколько сотен врагов и, совершив свой подвиг, пал первым!  Долго  и подло его утюжили  гусеницами танков, и только армия Тухачевского отбила у врага  истерзанное тело героя!  Слава Хрущаю!
 Часовые отсалютовали деревянными винтовками.
      - Героям  слава!
     -  А кто пал вторым?
     - Товарищ Мочан  говорил нам на открытом уроке новой  истории Украины, что девятнадцатого августа около хутора  Шпынди, наймита мировой  буржуазии, состоялась  кровавая битва с превосходящими силами вооружённого до зубов кулачества!  Враги были уничтожены, но в каждой советской роте осталось по семь-восемь штыков, а то и меньше...Сильно помог десант моряков Черноморского флота! Враги подбили бронепоезд, около сотни броневиков и аэропланов...
   Хрущай зачарованно слушал  былинный  миф, рожденный из мелкой хуторской стычки.
     -  Но в результате  решающего штурма,  хутор был завоёван, а  в нём  найдено несколько миллионов пудов отборного кулацкого зерна, которым товарищ Сталин  накормил  угнетённых и голодных  рабочих наиболее развитых капиталистических стран!  А ещё в логове Шпынди были обнаружены документы, которые доказывали, что все кулаки являлись немецкими шпионами, поэтому товарищ Хрущай был посмертно награждён медалью "За взятие Шпындебурга"...
 Раздался глухой удар - это один из часовых рухнул к подножию скульптуры. Юный рассказчик  поморщился.
      -  Ну вот, ещё один слабак замёрз.
 Роза ужаснулась.
      -  А что, замерзают?!! 
      -  Бывают такие позорные случаи. А ведь стоять-то надо всего лишь четыре часа.
      -  А что же они в рубашечках?  Ведь мороз!
      - Мы договорились  на сборе, что будем  нести почётную  вахту не в зипунах, а в рубашках, чтобы всегда был торжественный  вид... Теперь опять  надо скульптора  Ркацители из области  вызывать: он делает гипсовые копии и ставит у подножия памятника. Вот, видите!
 Мальчик с гордостью  указал  пальцем на фигурки.
      -  Увековечены  вместе с товарищем  Хрущаем!
 Подошли три пионера. Двое  унесли замёрзшего, а третий  замер  в почётном карауле.  Суровый  собеседник  горестно задумался.   
     - О чём запечалился?
  Пионер  покосился на неё и заговорил уже миролюбиво.
      -  Понимаете... Кажется  мне, что мои тятька с мамкой - кулаки! Вчера  на стол поставили хлеб и квашеную капусту! Откуда такое богатство? Вот я и думаю, что надо обязательно сообщить об этом нашей родной советской власти! Товарищ Шишко и товарищ  Мочан  должны знать, что родители не сдали в колхоз всё зерно до последнего зёрнышка, а что-то хитро припрятали!
 Пионер повернулся к Хрущаю.
      - Вот вы, товарищ...
 Роза быстро сообразила, вспомнив фамилию проводника вагона.
       - Подудало!
      - Товарищ Подудало! Вы, судя по виду, израненный боец, кровь за народ проливали! Скажите, ведь вы бы тоже сообщили в райком партии о всех родственниках, вставших против колхозов?
 Хрущай  что-то промычал. Мальчику послышалось "Да".
      - Значит, я правильно поступаю!
  Пионер решительно встал  и пошёл в сторону здания с красным полотнищем на крыше.  Пройдя с десяток метров, он обернулся.
      - На всякий случай  я и про вас  товарищу Мочану расскажу, потому что он давно ищет человека в таком же гипсе! 
     - Очи чёрные-е...  Всё, дорогой, наш табор уходит в небо! Быстро уезжаем!
  Хрущай  возмущённо забулькал, но  невеста потащила жениха к вокзалу.
     -  Дa ты что, не понимаешь?!  Ты стал легендой! В книжку по истории попал.  Никто этого памятника сносить не будет.  Теперь тебе одна дорога - в гипс у подножия!   

                24

  На  перроне вокзала  прохаживался Семён Тифозный, сочиняя лирико-героическую поэму "Заря над колхозным силосом".  Ритмично размахивая  руками, он  громко повторял только что придуманные стихи.

       -  «В полях колхозных  смех и ржанье,
           И веселое "хрю-хрю!",
          "Это - счастья  недержанье!" -
           Кулакам  я  говорю!».

  Остановившись, Тифозный вытащил карандашик, записал четверостишие на листочке, удовлетворённо хмыкнул и зашёл в туалет.
  ...На дальнем пути стоял товарный состав. Роза открыла двери последнего вагона, подсадила Хрущая и залезла сама. Жених  по-прежнему  недовольно  булькал.
     - Тихо!
 Роза закрыла дверь. Паровоз  погудел. Вагон дёрнулся и заскрипел замёрзшими колёсами. Беглецы не видели, как из дверей вокзала  выскочил  пьяный  Мочан  в  окружении бывших сослуживцев  Хрущая.
      - Найти его! Найти буржуйского шпиона!
 Начальник размахивал бомбой.
     - Всё обыскать! Достать  из-под земли, из-под шпал, из-под рельс!!!
  Помощники разбежались  исполнять приказание. На перроне остались Мочан и сидящая собака. Чико умными глазами  посмотрел на багровую морду под фуражкой, вспомнил, что с пьяными  лучше  не связываться, с осуждением гавкнул и убежал в привокзальный буфет. Никодим вытер платком потную шею.
    - Ишь, придумал, сволочь, маскировочку: в гипс прятаться!  То он - Хрущай, а то он - Подудало!  Ну, я тебе  уст...
  Мочан осёкся на полуслове, услышав в деревянном туалете негромкое кряхтение и неразборчивое мычание: это творчески тужился Тифозный, облегчаясь поэтическими строчками, посвящёнными  борьбе с кулачеством.  Никодим осторожно подкрался  к  двери с буквой «М» и затих.
      - Мы всем, если надо, намнём бока, у наших врагов кишка тонка!
  Мочан, выслушав  результат  поэтических  потуг,  принял угрозу  "шпиона"  на свой счёт. Он приоткрыл дверь и с криком:  "Врёшь, контра!!" - метнул бомбу.
  Секунды показались пьяному  начальнику  вечностью.
     -  "Не сработало..."
 С криком "Ура"  Никодим ворвался в туалет.
 Бомба, попав в соседнее  «очко», погрузилась с головой в вонючее месиво, осознала, что влипла в дерьмовую, унизительную ситуацию, и от стыда взорвалась... По небу белыми снежинками закружились листочки с новой поэмой Тифозного. Сам автор лежал рядом с Мочаном на деревянных, липких досках  и вдохновенно дарил ему  благоухающие цветы поэзии.

    - "За околицей - горки  духмяные...
       Я гляжу со счастливой слезой,
       Как колхозные кони румяные
       Бодро тащатся с пашни домой...

       Отдохнуть хочет лошадь в Италии...
       Не грусти: мы там будем с тобой,
       А пока подтяни гениталии,
       Ждёт нас, мерин, с кулачеством бой!"

  Никодим внимательно слушал местного самородка, подперев кулаком подбородок. Впервые в истории на развалинах привокзального туалета помирились непримиримые враги: Власть и Художник.

                25

  Самолёт, как темная соринка в белом  молоке, плыл в облаках.
     -  Надо садиться, ничего не видно...
  Мардух дёрнул от себя рычаг. Машина клюнула носом и стала осторожно снижаться. Впереди показался большой город со множеством шпилей,  воткнувшихся  в  низкие  тучи.
      -  Кажется, это опять не Москва... 
 Сели на широкую дорогу на окраине города. От толчка дед  проснулся, глянул по сторонам и потянулся за кисетом. Мардух свернул на  аккуратную дорожку, подогнал машину к большому кирпичному  амбару и выключил двигатель. Вылезли из кабин и стали  совещаться.
     -  Нужно узнать, где  мы сели, чтобы сориентироваться  и улететь в Москву! 
  Авиаторы согласились с Мардухом и пошли в город. Первые же  таблички на немецком языке злорадно доложили  им, что самолет Германии не покидал. Дед прочитал указатель.
      - Це Мюнхен...
  Пройдя по безлюдной улочке, троица оказалась на небольшой площади, в центре которой возвышался  костёл.
     - Давайте трохи погреемся...
 Панас,  перекрестившись, открыл  дверь, следом проскользнул Иван. Мардух остановился и заворчал про опиум для народа.
  В храме было тепло и пустынно. Торжественно и негромко играл орган. Открыв рот, очарованный Дюндик стал разглядывать скульптуры и витражи в окнах.   
      -  Шо ты уставился, в перший раз у церкви, чи шо?
      -  Ну, пацаненком-то забегал пару раз...
      -  Так  ты  некрещёный?
      -   Ага...
      -   А шо так?
      -  Мать хотела меня покрестить, да батя  не дал. Он  говорил, что ни одному человеку  прожить без  грехов  невозможно, поэтому  рай - пуст!  На  земле наша жизнь - ад, и после смерти нас ждет ад!  А  раз мы всё равно в рай не попадём, то надо думать только о трёх вещах:  баня, бабы и бутылка! А если хочешь верить, говорил он ещё, то  верь, что в каждом лесочке и в каждой речушке - свой  дух.   Просто и понятно.      
      -  Ох, язычники... Вразуми  их, Господи...
      - А мамка мне как-то сказала: "Погляди, Ваня,: пришла весна, и людям стало лучше! И к тебе, сынок,  ещё придёт весна.  Проснёшься, как природа, и  преобразишься."   
  Иван  задрал голову.
      -  А чё  это  мужик мужика водой обливает и птица над головой? 
      - Так це и есть крещение! Иоанн Креститель Сына Божьего Иисуса крестит. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.  После этого Христос  Спасителем мира стал. Но потом злыдни Его схватили и на кресте  распяли.
      - А сейчас  кто мир спасает? 
      -  Мож, никто... А мож, Второе Пришествие уже случилось, но Спасителя опять не узнали,  или он  сам  в себе ещё не разобрался.
      -  Как  это?
      -  Да вот як на Востоке было: жил человек и вместе со всеми ждал Пророка, посланного Аллахом. Ждал, ждал, а потом вдруг  понял, шо это  он сам  и есть!
      -  Чудно... Живёшь и не знаешь, что  родился Спасителем...
      -  Вот так и выходит, шо в каждом родившемся ребёнке - новая надежда: а вдруг это снова пришёл в мир Сын Божий? Поэтому все християне должны всю жизнь готовиться к тому, шоб узнать Его в новом облике... И только кому-то одному придётся спокойно и мудро принять весть, шо он - и есть Тот, который...
 Речь деда прервало мощное звучание органа. Помолчали.
      -  Креститься тебе надо, Ваня, и стараться  жить по-праведному, як добрый чоловик.  А уж один  Бог знает, кто Сын его, кто для чего на свет появился и кто чего заслужил.
  Дюндик  задумался: очень хотелось быть добрым человеком. Вспомнил о водке.
      - А вот если человек, допустим, сидит на полянке, и он не поливается водой, а внутрь её  заливает,  и над ним в это время  птицы летают...
  Панас понял, куда клонит собеседник.
      -  Какие птицы? Вороны? Це будет крещением в пьяницы!
 Иван вздохнул, осознав степень своей удалённости от добрых людей.   
      -  А тебя как крестили, дед?
      -  Давно это было...
  Панас задумался, вороша в памяти прожитое.
      - Батько ездил на ярмарку хлиб продавать. Писля рассказывал мне, шо от разных людей услыхал: сказки всякие, истории про лимпийских богов и духов из страны Хреции и про чудеса, шо в мире есть. А як я подрос, он и меня с собой на ярмарку взял. Прыихали в Кыив, тильки обжились на подворье, как вдруг воины стали людей хватать да на Днипро вести... На берегу Добрыня бегает, начальник городской...Орёт на всих  и в воду загоняет... Ну, думаем, беда: утопить хочет!  А за шо?!  И тут сам князь Владимир Красно Солнышко к реке выходит, а с ним - диты да челядь... Сказал, шо хочет он видеть Русь страной истинной справедливости и благоденствия, а потому - надо креститься.
  Дед светло улыбнулся.
     - А византийские монахи  иконы несут. Посмотрел на одну: мать и дитя нарисованы, а на лице женщины такая тревога за сына, такая любовь... Я  свою матусю сразу вспомнил: она  на меня такими  же светолучистыми глазами смотрела, як спаты укладывала... И  сразу спокойно стало. Сам в воду зашел...Так и покрестились...
  Дед шмыгнул носом, расчувствовавшись от воспоминаний. Сзади тихонько покашлял Мардух. Панас смахнул слезу и пошёл к выходу.  Иван посмотрел на витраж с грешниками.
    - И где сейчас батя: в раю или в аду?
  Мардух пропустил его, окинул вороватым взглядом  храм, подошёл к тарелке для пожертвований,  сгрёб все деньги и выбежал на улицу.

                26

  Поплутав по городу, продрогшие мужики вошли в большую, но уютную пивную, и чтобы не выделяться,  сели в углу.  Хозяин  принёс  пиво.
     - Михель!
 Представившись, он расставил кружки, разложил ножи и вилки, зажёг на столе несколько  маленьких свечек и ушёл за стойку.
  Мардух небрежно махнул рукой.
     -  Угощайтесь, друзья!
     -  А  гроши-то откуда?  Стырил? 
     - У вашего Бога  занял!
  Панас  насупился.
      - Да не переживай - верну! Обещаю.
  Иван одуревшими от трезвости глазами смотрел на высокую, белую шапку пены. Очнувшись, он  медленно наклонился и жадно втянул в себя терпкий, пивной аромат. В ноздрях закололи нежные иголочки...Обеими руками  осторожно взял холодную, запотевшую кружку, поднял её и посмотрел на свет...В золотистом,  маленьком космосе  разноцветным  салютом рассыпались сотни огоньков от свечей... Иван застонал и залпом выпил янтарную живую воду. Переживая наслаждение, поставил бокал, заблестел полными слёз счастливыми глазами и с минуту посидел, не шелохнувшись...Наконец, прохладный напиток согрелся, словно в животе свернулся в клубок тёплый  котёнок. Только после этого Дюндик   выдохнул... Вечер начинался хорошо.
  Через час счастливцы осушили уже по пять кружек, потеплели и с удовольствием покуривали. Мардух отпивал из своей кружки мелкими глоточками и что-то торопливо писал карандашиком, заполняя белые листочки. Иван уважительно кивнул на "писателя".
      - Книгу пишет!  О борьбе с врагами  народа!
      -  Хм-м-м... Писака...
 Панас  неуважительно отхлебнул пива.  В противоположном углу горланили молодые люди. От их  компании отделился худой, черноволосый юноша с нервным лицом и большими усами. Вежливо поклонившись незнакомцам, он пошел к  соседнему столу.
      - Эй,  парень!  Иди сюда, к нам!
  Дюндик  продублировал просьбу  приглашающим жестом. Молодой человек  вернулся, поблагодарил и сел. С трудом подбирая слова, дед о чём-то спросил немца, и тот ответил.
    -  Гутарит, шо там очень шумно, никто никого не слухает... Некультурно себя ведут. Ему стыдно.
  Юноша покраснел. Мардух поднял голову от рукописи, впился глазами в случайного гостя и пролился маленькой пафосной речью.
     - Вот такие и должны жить в светлом будущем! Чистые, невинные, целеустремлённые! Они построят новый мир на руинах капитализма! За это мы и боремся! Коммунист?
     -  Найн! 
 Мардух опять склонился над листочками.
     - Я - Иван. А тебя как зовут?
  Молодой человек  привстал и кивнул  головой. 
    - Адик.  Шикльгрубер.
 Дед окутал горящую свечку табачным дымком.
    - А я - дед Панас.  Скажи, будь ласка: о чём так шумят твои хлопцы, Адик?
    - Спорят  про партии. В какую записаться? Одни предлагают  идти в коммунисты к Тельману,  другие - ещё куда-нибудь.
  Мардух после перевода поднял голову.
     -  Непременно в коммунистическую!   
 Дед сделал большой глоток и сухо посмотрел на агитатора.
     - Делать ему больше нечего...   
 Мардух, дописав предложение, поставил жирную точку, радостно засмеялся и поднял стопку листов над столом.
     - Всё!  Мой труд окончен! Вот  они, мои мысли, мои  революционные скакуны!  Моя борьба за коммунизм! Руководство к действию для всех жаждущих истины!
  Мардух опять засмеялся, аккуратно сложил листочки, допил пиво  и  поставил  кружку на рукопись.
     -  Выпьем, товарищи, за мою книгу!  Михель, водки!
 На столе появилась бутылка с красивой наклейкой. Иван разлил по пустым пивным бокалам. Адик отрицательно замотал головой, попросил у хозяина крохотную рюмочку и  плеснул в неё из бутылки граммов десять.
     -  Перелил!
 Юноша  отлил назад несколько капель. Дед молча отодвинул его маленькую ёмкость и налил в кружку водки.  Адик округлил глаза.
      - Ох! Капут!! Капут...
      - Дед, чё за "капут?"
      - Гутарит, шо ему от такой дозы - конец!
      - Да, ну?  Чё тут пить-то?
 Мардух прыснул от смеха.
      - Что русскому здОрово, Ваня, то немцу - смерть!
 Панас  лукаво подмигнул гостю.
    - Пей, хлопчик, пей!
 Адик  вздохнул и выпил. 
    - Нет,  нет, юноша, так  не  принято: нужен тост!
 Мардух  встал и поднял бокал.
    - За коммунизм!  За товарища Сталина!  Ура, ура, ура! 
 Панас хмыкнул и поставил кружку на стол. Мардух отхлебнул водки, сел, но тут же  снова встал.   
     - Виноват, санитарная пауза... И вам советую не затягивать с этим, друзья!
     - Гроши сразу отдай, а то, мало ли,: не хватит... Без штанов отсюда уйдём.
 Мардух подозвал хозяина, заказал ещё пива, расплатился и ушел в туалет. Иван  и дед  выпили.  Размякший Адик, подперев  голову, стал наматывать на палец усы.
     - Ваш товарищ - хороший человек... Пойду в коммунисты!
 Дед  взвился, забыв от волнения про немецкий язык.
     - Даже не думай! Подлюки  воны! Россию, гарную страну, раздербанили!!
 Адик, не понимая ни слова, захлопал глазами.  Панас  набычился.
     - Не веришь?!
     - Нихт ферштейн!
 Дед опешил, понял свою оплошность и заговорил с Адиком уже по-немецки.
 ...Мардух вышел из кабинки и пошёл по туалету, цокая языком. Кафель сверкал, зеркала манили к себе таинственным сиянием. Помыв руки, он подошел к пожилой работнице, сидящей у выхода, и галантно ей улыбнулся.
     - Хорошо! Культурно! Чисто! Вот за это немцев можно уважать. Германия - гут!
 Не отреагировав на комплимент, женщина смотрела на посетителя  сонным взглядом.
      - Херр, зи  какен? 
      - Какая у нас жизнь?
  Мардух не понял вопроса, но по большевистской привычке сразу стал пропагандировать успехи советского строительства.
     - Социализм - гут! Мы достигли фантастических успехов. Как это по-вашему? Даст ист фантассстиш!
 Немка оживилась, вспомнив бурную молодость с приходящими  трудолюбивыми и любвеобильными сантехниками, которые с удовольствием работали с трубами любого диаметра и назначения.  Её вспыхнувший на мгновение похотливо-победный взгляд напомнил Мардуху, что у советских есть собственная гордость. 
     - Но у нас в туалетах не хуже, фрау, потому что Советский Союз - очень гут! Йа, йа! Большой гут!  Гросс!
     - Гросс  шайзе?!  Цвай марка.
 Мардух положил в протянутую ладонь одну из последних монет, украденных в костёле.
    - Понимаю... Сочувствую... Нищета - спутник капитализма!
 Туалетный пролетариат Германии невозмутимо посмотрела  на интернационалиста и снова о чём-то спросила.  Мардух в ответ продолжил агитацию.
     - Йа, йа,  шённе! Жизнь в советской  стране - шённе!
    - Айнц марка.
 Агитатор расстался с монетой.    
     - Зи хабен вассер? 
     - Подхватывайте наше знамя мировой революции и будете жить богато, как мы! Йа, йа!
     -  Айнц  марка!
 Мардух полез в пустой карман...
  ...Шум в пивном зале усилился. Дед  громко закончил обвинительный монолог.
      - ...Вот  шо коммуняки творят! В них будто бесы вселились! А  многие люди их так боятся, шо от страха, як ослепли!
 Молодой человек потрясённо молчал.
    - А если не веришь, так пойихалы в Жопочки! Побачишь сам, як добрые чоловики  мучаются!   
     - И что же делать? 
     - "Вас, вас..." Квас!
 Передразнив  немецкое «что», дед  откинулся на спинку стула. Взгляд его упал на рукопись Мардуха. Какая-то мысль осенила Панаса, и он взял стопку листов.
     - Вот  брэхня!  Коммунист  писал, а шоб с ними  бодаться, нужно знать, шо воны думают! Бери!    
     - Данке! 
  Адик сунул  рукопись в карман.
     - В общем, роби свою партию и никаких отговорок!  А то, понимаешь, горланят, горланят без толку, и тильки пиво трескают!
 Молодой человек потупился.
      -  Херр Панас, у меня не получится...
 Пьяно и горячо дед ритмично застучал кружкой по столу.
      -  По-лу-чит-ся!  Вот увидишь: народ потянется к тебе, если ты сам захочешь стать  вождём!
      -  Я не знаю, с чего начинать?
     - Ну... Для начала сделай себе необычную внешность, шоб  люди  запомнили! 
  Панас прищурился, наклонил голову набок, разглядывая лицо Адика, потом взял со стола ножик и одним махом отрезал усы, оставив небольшую щёточку под носом. Иван одобрительно кивнул.
     - Уже лучше!
     - Пойихалы дальше! Имя!  Ну, шо это такое – "Адик"?  Несерьёзно! У вождя всё должно быть величественным, так шо носи  только  полное имя. Как это будет?
      - Адольф.
     - Во, Адольф! Понял? Адольф! Ферштейн?
 Немец кивнул. Дюндик наклонился к деду.
      - Да и фамилию надо сменить!
      - Точно!  Як там она у тебе?
      - Шикльгрубер...
      - Шикль... Тьфу! И не выговоришь. У больших коммуняк клички короткие  и резкие: "Ленин",  "Сталин"!  И тебе надо шо-то звучное! Рубящее!
 Дед стал шарить глазами по стенам и наткнулся на какое-то изречение во славу пива. Попытался прочитать его и споткнулся на непонятном слове. Перевода он не знал, но по звучанию понравилось.
     - Х-и-т-л-е...  Хитле... Хитлер! Во, точно: Хитлер, а ещё лучше - Гитлер. Да, это годится! Будешь называться  Адольф Гитлер! Шо скажешь, Ваня?
     -  Неплохая  фамилия...
 Иван повернулся к стойке и потряс пустой кружкой.
     - Михайль, а где наше пиво?!
     - Во!!
  Панас азартно потёр руки.
     - "Михайль!" Добре! Це будэ приветствием у твоей партии! А ну, повтори!
 Адик старательно крикнул: "Михайль!". Хозяин выглянул из-за стойки.   
     -  Уже наливаю!
    - Не-е... Хай будэ короче: "Хайль", шоб звучало просто, как "Ура". Повтори!
 Адик старательно крикнул:  "Хайль!"
     - Теперь - рука... В Червоной  армии её к виску прикладывают, а вам как? Не знаю...
  Принесли пиво. Мужики затихли, поглощённые содержимым кружек. Иван хохотнул, вспомнив картинку из детства.
    - Дед! У меня батя, когда брагу ставил, сверху посудины бычий пузырь прикреплял. Брага начинала бродить, и пузырь поднимался, как вытянутая рука. Прикольно было...
    - Хорошая думка! Адольф, ежели встретишь своего хлопца,  треба вскинуть руку вверх, будто в тебе добро забродило и наружу рвется... Дывись!
 Панас вскинул руку.
     - Ферштейн?
 Немец молча повторил жест.
    - Так... Придумаем ваш знак. У коммуняк - серп и молот, а у вас должно быть не хуже...Давай кумекать...Германия - христьянская стран, так?  Так. Значит, перво-наперво рисуем крест.
  Панас взял карандашик и начертил на пивном кругляке две пересекающиеся линии.
    - А вы... Вы пойдёте сеять добро...Значит, рисуем идущие ноги.
 Дед нарисовал четыре чёрточки.
    - А чё, хорошо!
 Иван вытащил с ворота иголку и прикрепил знак на левый рукав юноши. В этот момент хозяин включил радио. Гитлер присвистнул.
    - Рейхстаг утром загорелся... А сейчас уже полыхает всё здание, не могут потушить!
    - Ну, вот и повод для начала борьбы!! 
 Дед  радостно ударил  по столу кулаком. Кружки  подпрыгнули  и отомстили за беспокойство пролитым пивом.
     -  Треба  обвинить в поджоге Рейхстага коммуняк!
     -  Херр Панас! По слухам, здание подожгли зажигалкой с какого-то русского самолёта.
     - Не надо верить всяким слухам...
 Немного смутившись,  Панас сделал три "ерша", разлив водку по кружкам с пивом,
  и положил руку на плечо молодому человеку.
    - В общем, вперёд, Адольф!  Будешь пупоризкой* при нарождении нового людского життя! Бери своих хлопцев, и все вместе с музыкой  подымайтесь творить добрые дела! Ах, да, вам же петь нечего... Айнц минут, покумекаем... "Я нэ зда-амся без бо-ою!"  Не, это вам, немцам, не потянуть... А-а, вспомнил: батько, выпив, любил петь... Эту...Как её? 
 Дед старательно посвистел в ухо Адика  мелодию песни  «Ты ж мэнэ пидманула».
      -  А уж слова придумай сам! Чай, не дитё уже, а гарный вождь!
 Гитлер задумался с блуждающей полу-улыбкой, напомнив Ивану Семена Тифозного,
 затем приосанился, допил "ерша", встал и, не прощаясь, пьяной, но бодрой походкой зашагал к своим товарищам. Подойдя к столу, вскинул руку и закричал "Хайль!".  Молодые люди затихли. Адольф  поправил  кругляк, оглядел всех новым, сверкающим взглядом, взъерошил двумя пальцами усики и грянул марш  на мелодию деда.  Припев подхватил один несмелый голос, потом другой, и вскоре  ревела вся  компания. Когда допели, все  вскинули  руки с  кружками и заорали: "Хайль!"
 В зал вошел  Мардух в трусах. Он стыдливо прикрывал ладонями пах. Гитлер уставился на вошедшего и скрестил руки внизу живота. Повернулся к  Панасу и  вопросительно кивнул: «Ну, как?».  Дед оценил, подняв большой палец вверх. "Гарный вождь" засмеялся, оттолкнул Мардуха и пошёл к выходу. За ним с шумом устремились пьяные члены новой партии.
     - Что вы сделали с мальчиком?!  Он толкнул меня и сказал:  "Прочь с дороги, еврейский коммуняка!"
     -  Ты  вже и по-немецьки стал pозуметь?
     -  Такое и без перевода понятно...
  Мардух сел и вдруг округлил глаза.
     - Иван! Кто украл мою рукопись?!
     -  Понимаешь, Адик... 
 Не дослушав,  «обворованный писатель»  рванулся в погоню, но двери загородила работница.  Она  держала в руках штаны, которыми восторженный посетитель расплатился за прелести  цивилизованного туалета, когда кончились монеты.  Протянув руку, немка продолжила нудный допрос.  Дед перевёл.
    - Она гутарит:  "Господин, а почему вы убежали?  А сколько бумаги вы оторвали?  А вы пользовались ароматной водой?  А вы..."
 Мардух застонал, вернулся к столу, залпом допил из бокала водку и рухнул на  стул.

*************
  *Пупорiзка (укр.) - акушерка
*************

                27

  К амбару вернулись, когда уже стемнело. Выглянула луна, посеребрив крылатый дом неприкаянных странников. Дед с Иваном подошли к стене помочиться. Выяснив, почему Адик обзывал деда "хером", Дюндик успокоился, и они  оба под звонкое журчание душевно запели:  "Дывлюсь я на нэбо..." 
  Мардух, замёрзнув в юбке, сделанной  из пивных картонных кругляков, заспешил к самолёту, но вдруг споткнулся о какие-то тряпки. Увидев при свете луны, что это паранджа и халат, оставленные в кабине, он почуял неладное и настороженно вгляделся в ночь. Из темноты крикнули по-русски.
   -  Именем революции, вы арестованы!
 Застёгиваясь на ходу, Иван с дедом  рванули от опасности. Мардух, подобрав  свою одежду, бросился за ними. Луна спряталась за тучу, стало темно, но в ту же секунду дорога замигала десятком ярких светлячков. Лучи фонариков стали жадно выискивать добычу. Из темноты крикнули по-немецки.
     - Именем  Германии, вы арестованы!
 Трое беглецов остановились. Сзади приближался топот своих, навстречу бежали чужие. Хлопнул выстрел. "Светлячки"  погасли. Иван рухнул в какую-то канаву.
     - Окопчик!  Прыгайте сюда!
 Атакующие двух стран приняли друг друга за экипаж русского самолёта, открыли стрельбу и под свист пуль залегли. В темноте началась перестрелка, которую остановил  хриплый голос, усиленный железной трубой.
     - Внимание!! Лётчики! Я, новый посол Советского Союза товарищ Масик, приказываю вам сложить оружие и добровольно сдаться  вместе с угнанным самолётом! Гарантирую жизнь в пределах нашего посольства, горячую пищу и наше революционное радушие!
  С другой стороны что-то пролаяла немецкая тайная полиция. Масик взревел.
     - Хватит паясничать!!! Отвечайте по-русски: сдаётесь или нет?!  Даю вам минуту на размышление!
  Немцы в ответ закричали, что дают авиаторам столько же времени для решения своей судьбы. Посол скинул фрак.
     - Издеваться над послом?!
 Оставшись в тельняшке, он достал из-за пазухи бескозырку, надел её и закусил ленточку.
     - Полундра! За Советскую власть! За товарища Сталина! В атаку! Ура!
 Агентурная сеть СССР в Германии поднялась на решительный штурм. Бой был коротким, но жарким. После револьверной канонады и нескольких взрывов самолёт загорелся, осветив поле битвы, по которому метались тени бойцов невидимого фронта.
  Иван, Мардух и дед по  канаве доползли до дороги и пошли в город, переживая увиденное.
      - Откуда ж они взялись: и наши, и немцы? Как думаешь, Панас?
      - Я кумекаю, Ваня, шо ёгепеушников на нас Сталин натравил, а немцы, видать, ищут нас, шоб за пожар Рейхстага наказать...
 Через полчаса беглецы были у железнодорожного вокзала, двери которого охраняли два полицая. Они внимательно вглядывались в лица пассажиров. Всё было ясно без слов...
  Дюндик повел всех к товарняку, стоящему на дальнем пути. Мардух был озабочен.
     - Я тоже не понял, откуда взялись немцы? Наверное, горлопаны из пивной следили за нами. Но те-то, вторые, наши!  Мы зря от них убежали! Надо было сдаться  и  рассказать товарищам, что я - верный ленинец, а Дюндик - орденоносец, награждённый  лично товарищем Сталиным!  И посол Масик всё бы понял!
     - Масик,  Масик... 
 Иван наморщил лоб.
    - Где-то я слышал эту фамилию.
 Подошли к последнему вагону, открыли дверь. Панас покряхтел, залезая с помощью Ивана. После паровозного гудка состав пробила нервная дрожь, и он стал медленно  набирать скорость. Дед зашарил по карманам и выругался.
     - Да  шо ж це за дывчинство! Спички в яме обронил. Придётся без курева ехать... И в темноте!
     - Почему в темноте, красавцы?
 В углу чиркнула спичка, и вспыхнувший огонёк  наполнил  вагон дрожащим светом.  На соломе сидели Хрущай и Роза.

                28

  Бывший посол Варвара Кошёлкина нервно ходила по кабинету, ожидая звонка Сталина. У дверей стоял Хуцын и докладывал обстановку.
   -  Скандал вокруг таинственного самолёта разрастается. Немцы предъявили ноту протеста.  Москва в ответ прислала заверения, что официально из Советского Союза никого в Берлин не отправляли, а если какие-то авиаторы и прилетели без  ведома Кремля,  то это, естественно, матёрые убийцы и троцкисты. Послание советской стороны заканчивается  резко и убедительно...
 Хуцын открыл папку с бумагами.
    -  «Уничтожив  сотни ни в чем не повинных  рабочих и  крестьян, они угнали самолёт и летят к своему идейному вождю и кровавому пособнику мировой реакции - Троцкому. Теперь весь мир узнает звериный оскал этого детоубийцы, за которого Советское правительство никакой  ответственности не несёт!».
  На столе у Кошёлкиной лежал секретный приказ об аресте
новоявленных "Уточкиных". Она знала, что полиция Берлина уже с ног сбилась, выполняя подобный приказ германского начальства. Варвара остановилась у окна и закурила.  Самозванцы не выходили из головы. От  гнева её и без того большие  ноздри раздулись.
     -  Сволочи!
 Кошёлкина понимала, что  карьере дипломата  пришёл конец. С молодых лет она знала Сталина по весёлым, лихим денежным экспроприациям, "эксам",  которые налётчики сопровождали стрельбой на поражение по перепуганным охранникам. И в ссылках, и на воле "Коба"  ценил верную соратницу, ласково называл её  «Железным варваром».
   -  Иосиф  Виссарионович лично послал меня  сюда, в Берлин, чтобы  в сердце  Европы  я  зажгла  революционный  пожар.  Какое доверие!  Но  вот с неба вдруг падают какие-то мерзавцы, поджигают Рейхстаг, и всё рушится!
  Хуцын сочувственно, как на поминках, вздохнул. Варвара помнила, что Сталин страшен в гневе.  Воспалённый мозг перебирал возможные репрессии. 
    - Григорий, как вы думаете: что меня ждёт? Изгнание из партии?  Каторга?  Расстрел?
 Бывший подчинённый отвёл глаза.
      -  Товарищ Сталин карает сурово...  Но всегда справедливо...
  Зазвонил телефон. Кошёлкина стала багровой, как огонёк папиросы.
    - Идите, товарищ Хуцын.
 Оставшись в одиночестве, бывший посол с окаменевшим  лицом взяла трубку, из которой медленно выполз знакомый вкрадчивый голос.
     - Варвара? 
     - Я,  Иосиф Виссарионович...
     - Что там у вас за дела?  Кто-то летает, прилетает, улетает, а я ничего не знаю...
  Развалившись в мягком кресле, Сталин изобразил неведение и оглядел  с головы до ног двух вспотевших начальников, стоящих перед ним  на ковровой дорожке.
     - Вот тут у меня два наркома: гражданской и военной авиации... Говорят, что никого в Берлин не посылали.
     - Не  посылали...
  Штатский сгорбился, блестя от пота. Военный вытянулся в струнку.
     - Был  террорист, но его сбили! Обломки ищем! 
 Вождь потянулся за дымящейся трубкой.
     - Может, нет никакого самолёта?  А, Варвара?  Напутали немцы, мало ли что?
 Кошёлкина обречённо забычковала  потухшую  папиросу.
      -  Есть...
      -  Есть, есть, говорит.
  Сталин повернулся к наркомам, затянулся и выдохнул два колечка дыма. Они  приобрели вид веревок с петлями на концах, затянулись на шеях провинившихся и вывели их в коридор. Сталин зевнул.
     - Так вот, Варвара... То, что эти воздушные хулиганы сели в центре Берлина - хорошо, утёрли немцам нос. Это радует. А вот то, что  вы там всё прошляпили и сразу их не задержали - плохо. Для тебя плохо.  Другого я наказал бы сразу, но тебя, учитывая заслуги перед партией, мы отправляем в Америку, в наше посольство... В торговый отдел!
  Кошёлкина побледнела и покачнулась.
     - А на твоё место уже вылетел опытный, закалённый большевик, бывший матрос с "Авроры" товарищ Масик... И как мне доложили, сразу взял след! Я верю, что он поймает авиаторов раньше немцев... Сдашь ему все дела, а потом - в Нью-Йорк!
 Взволнованная Варвара забыла об официальном обращении.
     - Коба! Только не это! Я виновата и раскаиваюсь, но за что же такая жестокость!? Лучше опять в Туруханск, чем в Америку! Ведь я знаю, что высылка большевика в этот гнилой очаг капитализма - несмываемое пятно для члена партии! Я прошу тебя, Коба, во имя нашей прежней дружбы, не позорь меня перед товарищами! Узнав, что я работала в Соединённых Штатах, да ещё в торговле, мне в Москве никто руки не подаст.
  Кошёлкина  зарыдала и высморкалась горем в платочек. Сталин на другом конце провода отшатнулся от трубки.
    - Собирай чемоданы и отправляйся в город Жёлтого дьявола!

                29

  Была  глубокая ночь. Колёса пели колыбельную песню, под которую мирно  похрапывали Мардух и Роза. Панас задумчиво покуривал самокрутку. Рядом ворочался Дюндик.
     - Дед! Вспомнил!
     - Шо?
     - Того матроса в тельняшке вспомнил, что у амбара орал и в атаку бросался! Это ж тот, что у Ленина в шалаше был!
      -  Ты Ленина бачил? 
  Хрущай  встрепенулся и стал прислушиваться к разговору.
     - Ну, я тогда не знал, что это Ленин, а после революции на портретах его увидел. Тогда и понял, что это - тот самый мужик.
     - А ну, расскажи, Иванко...

                **********

  Ленин сидел у костра  на чурбачке и быстро писал в тетрадочке, диктуя  себе  вслух.
     - Задача наиархиважнейшая:  занять вокзалы, телеграфы, мосты! Временное правительство должно быть низложено!
  Из кустов, озираясь по сторонам, вылез мальчик. Ленин обернулся на треск сучьев и всплеснул руками.
     -  Ой, к нам гость! Крестьянский мальчик! Прямо, как в Шушенском. Надюша, посмотри! Ах, да, она ведь прячется в подполье... Проклятый царизм, сколько горя он принёс... мне!  Тебя как зовут?
      -  Ваня.
      - А фамилия?
      -  Дюндик.
  Ленин вскочил, заложил пальцы в проймы жилетки и стал  ходить у костерка.
      - Эра светлых годов будет принадлежать таким вот Дюндикам! Счастливый мальчик! Ты увидишь незабываемое, потрясающее будущее, ты просто вздрогнешь от радости, когда увидишь коммунизм! Надо только учиться!
      -  Чё?
      - Повторяю для  непонятливых: учиться, учиться и ещё раз учиться! Кстати, неплохо сказано, надо записать!
  Ленин что-то черканул в тетрадочке, засмеялся  и подошёл к Ване.
     -  Да, ты - счастливый  отрок!  А о чём мечтаешь?
     -  Пожрать бы...
 Ленин резко помрачнел и отошёл от Дюндика.
      -  Извини, но продуктов у меня чертовски мало.  А хочешь, я подарю тебе свою брошюру "Материализм и эмпириокритицизм"?  Хочешь?
  Мальчик переминался с ноги на ногу.
      -  Выпить бы...   
     - Что?!  Понятно... Буржуазные замашки! Ты, Дюндик, - не марксистский ребенок! Ты способен только собакам хвосты накручивать! Товарищ Масик!  Принесите  розги, будем сечь классового врага!
  В шалаше кто-то завозился, и вскоре оттуда вылез опухший мужик в тельняшке. Он посмотрел на Ваню, дыхнул перегаром и обернулся к вождю.
      - Опять сечь, Владимир Ильич? Давеча пастушку теорию классовой борьбы разъясняли... Орал так, что до сих пор звон в ушах... Может, не будем?  Пацан-то, похоже, смышлёный...
 Ленин нервно дёрнулся и вскинул руку.
       -  Товарищ  Масик, а вы знаете, что может  погубить нашу революцию?
  Матрос почесал затылок, помолчал и опять подумал. 
      -  Догадываюсь...
      - Правильно догадываетесь! Погубит - милосердие! Вы, Масик, не большевик! Положите партбилет на чурбачок! А ты, мальчик, хоть ещё и маленький, но уже страшно далёк от народа. А что будет, когда ты окончательно вырастешь? Вместо стройки коммунизма ты разведёшь срач!! Кстати, кем ты хочешь стать?
 Ваня показал пальцем на огромный клёш опухшего мужика.
      -  Матросом...
      -  Вот видите, Владимир Ильич,  наш он, пролетарский!  Возьму его юнгой на "Аврору", пусть долбанёт из  носового  по  Зимнему!
      - Товарищ Масик, признайтесь, что вы таким способом хотите пополнить Балтийский флот!
 Ленин от своей шутки  заразительно засмеялся, выпятив трясущийся живот. Масик  скорчился от смеха.
      -  Ох, и шутник вы, Владимир Ильич, ох, уморили... Давно я так не хохотал!
     -  Что верно, то верно, пошутить я люблю! А вот буржуазии, когда мы выступим, будет не до смеха!
  Лицо Масика стало серьёзным: речь зашла о партийной тайне.
      -  Товарищ Ленин, а  вы уже решили, когда мы начинаем?
      -  А хрен его знает! Никак не могу решить этот архиважнейший вопрос!
 Ленин расстроенно заходил вокруг костра, потом резко остановился и лукаво глянул на  матроса.
      -  Вы говорите, что он смышлёный?  Проверим, проверим.  А ну-ка, мальчик, скажи нам день, когда мы должны свергнуть Временное правительство?  А?  Когда у нас  родится новая  эра светлых годов?
  Масик  захохотал над новой шуткой. Ваня  не понял, чего от него хотят, и  на всякий случай решил назвать дату своего рождения.
      -  Двадцать пятого октября.
 Смеющийся  Ленин замер и что-то просчитал  в  уме.
      - Гениально! Совершенно верно! Только двадцать пятого! Не раньше и не позже! Масик, берите мальчика на "Аврору", а я сяду за новую книгу "Юнга Ваня, как зеркало русской марксистской детворы".  Молодец, малыш!  Проси, что  хочешь!
      - Дык, пожрать бы...
 Вождь опять помрачнел, сел на чурбачок, отвернулся  и нехотя  выдавил  через плечо распоряжение.
      - Революция  щедра к своим помощникам... Товарищ Масик, дайте ему из моих запасов сухарь... Нет,  лучше полсухаря. И - на "Аврору"!  На "Аврору"!

                *********

  Иван замолчал. Дед затянулся и выдохнул дым...
      -  Ну, а дальше-то, шо было?
      - Приехали на корабль...Каждый день водку пили в кубриках...Там и бабы полуголые сидели.  Масик их соратницами называл... Однажды матрос говорит мне: «Пойдём, Ваня, бабахнешь по буржуям!».  Вылезли на палубу, пьяные в дым. А за нами  соратница по трапу ползёт и хохочет:  «Мишаня, дай мне пульнуть!».  Ну, Масик тут на неё прикрикнул: «Отстань, Варвара, пущай Ванька жахнет!».  Подошли к пушке. Моряк сунул мне в руку  шнур и крикнул: «Дёргай!».  Я дёрнул,  пушка грохнула, мужики на набережной заорали "Ура" и куда-то побежали.
     -  Да, история...
 Дед выдохнул облачко дыма и затушил цигарку.
   -  Ну, ладно, давай на боковую...

                30

  Эшелон  подёргался, разбудив спящих, и остановился.  Мардух открыл дверь вагона.
      -  Мы  на окраине какого-то города. 
      -  Чуешь дым? 
  Дед кивнул на чёрную полоску в небе.
       - Похоже, це их Рейхстаг всё дымит.  Стало быть, эта зупинка* - Бэрлин!  Зласьте! 
  Мардух спрыгнул на землю.    
      - Если это Берлин, мы должны пойти в советское посольство! Своим случайным перелетом в Германию мы ввели партию в заблуждение. Надо во всём признаться!
 Дед ухмыльнулся.
      -  В парандже пойдешь?  И в платье?
      -  В любом обличье!! 
      -  Ну, чё злишься-то, Мардух?
 Иван нёс загипсованное тело Розе.
     - Ты ведь  сбежал из тюрьмы в Хухрах!  Тебя  посадят, если найдут! 
      -  Мы с товарищем  Хрущаем  расскажем  всё, как было. Нам поверят и  простят.
      -  Мой кавалер никуда не пойдёт, он со мной останется!
  Роза посмотрела на жениха, но тот вдруг заметался, забулькал и медленно подошёл к Mapдуху.
      -  Ах, так! Не хочешь любимым быть, человеком стать, ну, и пропадай!  А я - петь буду, плясать буду... 
  Покинутая невеста  заплакала и по узкой улочке ушла от пепелища сгоревшей любви. От крайнего дома отделились три фигуры и, крадучись, пошли за ней... 
  Мардух положил руку на плечо Хрущая, и сразу родился маленький революционный трибунал.
      -  Мы должны  пойти в посольство все вместе, иного пути нет!
 Иван нахмурился. Дед смачно плюнул.
     -  Нэма  дурней!
 Бывший коммунист покраснел, как родное знамя, и гневно отчеканил приговор отступникам.
      -  Всё ясно! Вы ведёте себя, как социально вредные элементы! Жаждете  предать  советскую   Родину,  мать  вашу!  Не о чем больше с вами  говорить!!  Нам  с  троцкистами  не по пути!   
     - Эй! Ведмедики  клишоногие!*  Да куда  ж  вы, по солнцепёку-то?
 Шутка деда не пробила каменные спины удаляющихся патриотов.
      -  А мы чё  делать  будем? 
      -  Птичка Божия не думает о завтрашнем дне, и Бог ей всё даёт. Так что и ты, сталинский сокол,  не думай, понял?
      -  Понял...
      -  Нет!  Я бачу:  ты всё-таки о чём-то думаешь!
 Иван молча щёлкнул себя пальцем по горлу.
      -  А-а-а... Где бы водки взять?  Ну, это другое дело!  Надо Розу пошукать да выпить.
  Зевая  и ёжась от утренней прохлады, товарищи пошли на дым.

************
 *Зупинка (укр.) - остановка.
 *Ведмедик  клишоногий (укр.) - мишка косолапый.

************

                31

 Когда развязали руки и сняли с  глаз повязку, Роза увидела, что находится в подвале. В углу стояла широкая кровать. Под тусклой лампочкой разминался здоровый,  полуголый  мужик.
       -  Я - Ганс-насильник! 
 Роза  напряглась, разбирая смысл. С громкими выдохами через нос мужик покрутил корпус в разные стороны.
      -  Да, да, тот самый! Сейчас я буду тебя насиловать!
      - Чавелла,  ты - страшный!   
  Ганс  ощерился, уловив  смысл  восклицания, заржал и сделал несколько  наклонов.
      -  Я - "Чудовище"!  Ужас этого города! Вчера я изнасиловал госпожу Шлюк! Сегодня моей жертвой будешь ты! 
 Ганс выпрямился и гордо тряхнул мохнатой  шевелюрой.
     -  Но я - немец!  Немец!!! Сын великого культурного народа, поэтому и насилую я только культурно!  Скажи сама, как тебя ласково называть?  Какие эротические  фантазии и тайные желания  тебя  волнуют? Любишь садо? Мазо?  Какие позы?
  Пленница молчала.
      - От моего культурного немецкого насилия ты должна получить удовольствие, практически несовместимое с жизнью!  Вот  госпожа Шлюк сразу призналась, поэтому отделалась минимальными счастливыми страданиями. Сияя бело-мраморным  лицом, она отчаянно сопротивлялась, когда мои помощники тащили её из этой пыточной комнаты. Ну, говори!
  Не дождавшись ответа, Ганс подошел к полке с книгами  и  на разных языках повторил вопросы.  Когда  стал  читать  на  русском,  Роза  вздрогнула  и  нахмурилась.
     - Ага! Теперь ты всё поняла! Будем играть в молчанку? Если не скажешь, тебе же хуже будет: мои ребята быстро  делают красоток  сговорчивыми!  Так что,  раздевайся,  ложись,  рассказывай! 
  Роза отвернулась. Двое дружков насильника, разыгрывая привычный спектакль, принесли инструменты: щипцы, клещи и другие орудия пыток. Сохраняя серьёзные лица, они разложили всё это перед Розой.  От страха женщина онемела.
  Ганс, настраиваясь на культурное изнасилование, с чувством прочитал вслух строчки из "Зимней сказки".

      -  ...И чуть до границы доехал, в груди -
            Почувствовал - застучало
            Сильней, и кажется даже, в глазах
            Мокренько будто бы стало.
            И чуть я услышал немецкую речь,
            В душе у меня...*

  "Чудовище" всхлипнул, постоял, прикрыв глаза ладонью, бережно поставил томик Гейне на полку и смахнул сентиментальную слезу.
     - Отвечай!!  Ты из России, а там - коммунистический режим! Коммунизм - это изнасилование без учёта эрогенных зон жертвы!  Поэтому коммунисты - плохие насильники! Варвары! А я - хороший, потому что я - представитель лучшей нации в мире! Признавайся, пока тебя не начали пытать!
  Роза назло Гансу запела песню "Взвейтесь кострами", услышанную на вокзале в Хухрах. «Чудовище», впервые встретив сопротивление, в растерянности отбежал, но затем вернулся  к пленнице  и  впился  в  её губы...

*******
*Перевод  П.И.Вейнберга (1831-1908)
*******

                32

  Масик с перевязанной головой стоял под портретом Сталина, опустив левую руку на скульптурную голову  Ленина, а правую - по-наполеоновски заложил  за борт пиджака.
  Кошёлкина стояла у стола  и нервно крутила в руках бюстик Маркса.
     - Значит, в Америку? Да ещё и в торговый отдел?
 Посол брезгливо передёрнулся. Кошёлкина наклонила красное от стыда  лицо, как гувернантка перед купцом на картине Перова.
    - Да... Пароход через два часа,  дипбагаж  упакован... Прощайте, товарищ Масик!
  Варвара протянула руку. Бывший матрос  негодующе вспыхнул и вторично  с отвращением передёрнулся. Кошелкина со слезой вздохнула.
      -  Я вас понимаю... 
  В коридоре зашумели. В дверях появился Хуцын. Он втолкнул в комнату Хрущая и Мардуха с паранджой в руках.
      - Авиаторы!!  Те самые!! Это их самолёт я пытался задержать у Рейхстага!
 Варвара взорвалась.
     -  А-а-а!!! Вот вы, сволочи, и попались! Из-за вас...  Всё из-за вас!! 
  Задохнувшись от ярости, она схватила «Маркса» и набросилась на явившихся с повинной.  Мардух упал, и тут же покрылся блестящими осколками от разбитых колб  Хрущая.
       - Отставить!!!
 Масик схватил Кошёлкину за руку и вырвал скульптуру.
    - Самосуда  не будет,  вы слышите, никогда не будет! Не для этого мы делали революцию! У нас - первое в мире государство рабочих и крестьян, самое человеколюбивое и гуманное! Их будет судить наш революционный суд, и только он, слышите, он, а  не вы, от имени народа вынесет справедливый смертный приговор этим предателям! Мерзавцам! Гнидам!! Троцкистам!!  Сволочам!!! Шпионам!!! Детоубийцам!!!
 Масик вспыхнул и рванул на груди тельняшку.
      - Су-у-ки!  Поубиваю!! Полундра!!!
 Выхватив  наган, он открыл огонь.  Хрущай  рухнул на пол. 
      - Не надо!
 Кошёлкина   повисла на руке посла.
     - Я испытываю те же чувства, товарищ Масик, но вы правы: самосуд - это не наш метод! Будем  держать себя в революционных,  мозолистых руках!  Их ждёт товарищ Сталин, чтобы судить лично!
 Имя Сталина отрезвило Масика. Пылая ненавистью, бывший матрос подошёл к незнакомцам, дождался, когда они поднимутся, жёстко заиграл желваками и пристально посмотрел обоим в  глаза. Хрущай спрятался от  сверкающего  взгляда  в гипсе.  Мардух смутился  и потупился.
      -  Коммунист?
  Желваки разыгрались так сильно, что стали  гулять по всей голове, возникая буграми на темени и на затылке.  Мардух совсем сник.
      -  Был... до чистки...
      -  Ага!! Положил партбилет на чурбачок!
  Торжествующий посол вырвал паранджу.
      - Партия очистилась от врага, и ты переоделся в женский халат! А лицо
спрятал под черной маской!  А зачем?!  А затем, что ты решил мстить, и поэтому стал вражеским агентом! Да, да, мне всё ясно:  ты - засланный казачок!
      -  Я не засланец!!
     -  Запомни: любой, кто пересёк границу и побывал в капиталистических джунглях, становится тайным шпиком и зверем! Так считает товарищ Сталин, а он никогда не ошибается!  На Лубянке ты ответишь на все вопросы партии, а потом тебя поставят к стенке! 
 Открыв  пойманному авиатору его  ближайшее будущее,  Масик  садистски заржал.
      -  А вы?
      -  Что, я?!
 Бывший моряк продолжал ржать.
      -  Вы ведь тоже пересекли границу, значит, и вас...
  Масик замер с открытым ртом, а его ржание ещё с минуту эхом носилось по комнате. Опомнившись, он швырнул паранджу и опять рванул тельняшку на груди.
     - Молчать!!!  Я - преданный большевик, а ты - троцкист, реставратор капитализма, пособник вот таких, как этот новый враг коммунизма!
 Масик отскочил к столу, схватил какую-то книгу и сунул её  Мардуху.
     -  "Майн кампф"!  "Моя борьба"!  Его, видите ли, борьба против нас! Твоё  счастье, что ты ещё  не связался с такими, как он!
 На  обложке красовалось знакомое лицо.
      - Адик?!
 Поражённый  Мардух  уткнулся в текст аннотации на русском языке, написанной Полюбахиным.
     - Ты его знаешь?! Да-а...Ты, я вижу, птица большого полёта...
 Мардух машинально откликнулся.
     - Я - сокол.  Сталинский.
     - Ну-ну... Вот и полетишь к товарищу Сталину... 
     - Он украл мою книгу!!    
      - Так  это твоя "Моя борьба"?!
  Масик, обессиленный яростью, по привычке зашарил на правом бедре в поисках нагана. Не найдя его, протянул руку за оружием к Варваре.
      - Адик всё заменил!  У меня: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Равенство! Братство»!  А у него?  «Германия - превыше всего! Чистая раса! Один язык! Немцы - господа, остальные - рабы»!  Негодяй!  Мои мысли, моя борьба - всё  им  украдено и поставлено с ног на голову!!
      - Хуцын! Отведи  врага народа в подвал, иначе я пущу его в расход прямо здесь!  И тряпки его забери.
     - Я не враг народа!  Не враг! Это  ошибка! Я с вами, товарищи!  Мы вместе идём в светлое будущее!  Да здравствует  коммунизм! 
 Голос Мардуха становился всё глуше. Масик, устав от допроса, сел в кресло и стал обмахиваться  краями порванной тельняшки. Кошёлкина подошла к Хрущаю и дёрнула за шланги. Из-под гипса вырвался  пар, в свисте которого угадывалась мелодия песни "Наш паровоз, вперёд лети". 
     -  Хватит  издеваться  над символом революции!!
 От гнева  Варварины ноздри стали страшно раздуваться,  засасывая воздух. Хрущая  потянуло к  женщине.
     - Отставить!
 Масик  подошёл к загипсованной фигуре.
     - Кто ты? Почему прячешься в мумии? Будешь молчать - расстреляю на месте!
  От страха Хрущая бросило в такой жар, что гипс на лице покрылся мелкими трещинами и отвалился.  Внезапно  в памяти вспыхнул  рассказ Дюндика о встрече с Лениным.
      -  Вы помните мальчика с "Авроры"?
      -  При чём тут мальчик?!
      -  Это был я!
 Масик опешил и погрузился в прошлое.
      - Кажется, был какой-то  юнга... Ваня?
      - После революции партия дала мне новое подпольное имя - Хрущай!
 Матрос-посол, окончательно сбитый с толку, молча сел в кресло и похоркал в тельняшку.
      - Давно это было... Плохо помню...
     - Ещё  бы!
  Мардух пошел в наступление, вспоминая Иваново детство.
      -  Двадцать пятого  октября  вы пили! Вместе с какой-то гулящей  Варварой! Помните? Нет?!  А я ничего не забыл, хотя был подростком!  Знает ли товарищ Сталин, в каком виде вы были в святой день?!
  Кошёлкина густо покраснела и от волнения открутила голову у Маркса. Масик посмотрел на обезглавленный бюстик, струхнул и встретился глазами с окаменевшей Варварой.
      - Узнаю тебя...Ваня...
  Наступила гробовая тишина. Посол тупо соображал, что делать?  И вдруг его осенило.
     - Вот какое дело, товарищ... Э-э... Хрущай. Вот  какое дело... Плохо у нас с охраной дипломатов...Совершенно некому ехать в Америку с ответственным  работником торгпредства... А вдруг на неё нападут враги?  После смерти станет пароходом «Товарищ Кошёлкина»...С трубой... Не могли бы вы выполнить это государственное задание партии?
      - Есть!
 Масик обрадовался, что удалось так быстро избавиться от опасного старого знакомого. Он встал и запел "Интернационал". Когда  Варвара и её новый охранник дотянули припев, посол махнул Хрущаю, и тот, козырнув, бодро вышел из комнаты.
Кошёлкина пошла вслед за ним, но её остановил в дверях мягкий голос Масика.
     - Прощайте, товарищ Кошёлкина.
 Бывшая соратница застыла, не веря своим ушам, а в них уже вливался интимный шёпот.
    -  Прощай... любимая!
 Варвару пробила не революционная дрожь. С криком: "Мишаня!"  она  дёрнулась к былому  возлюбленному, но коммунист уже подавил в себе человека и по-пионерски залил живую искорку, залетевшую из костра прошлого.
     - Товарищ Кошёлкина! Идите, пароход ждёт!  Хуцын,  распорядитесь насчёт багажа!
  Жалея о минутной слабости, Масик  подошёл к окну и тихо запел песню на стихи поэта Василия Пестика.
       -   «Не заплачу, а только губу закушу
           и пройдуся по кораблю,
           я друга-радиста тогда попрошу
           настучать, что тебя не люблю...»

                33

  Дед с Иваном бродили по улицам, заглядывая  в переулочки  и окна  маленьких  кафе.  Роза, как в воду канула...
 В каком-то магазинчике Иван перекидал из машины в подсобку тяжелые ящики, и хозяин расплатился с ним  бутылкой  шнапса и закуской. Расстроенные друзья  собрались выпить, но тут  Дюндик напрягся, услышав отдалённое пение.
    -  Погоди-ка... Кажется, её голос!
  Пошли на звук и вскоре оказались  в небольшом,  уютном садике,  в  центре  которого стоял  памятник. Каменный  мужик в треуголке, затаив дыхание,   слушал  романс. Роза сидела  на скамейке вместе  с  Гансом,  который  влюблённо смотрел на певунью. Два понурых помощника «Чудовища» покуривали в сторонке. Когда последняя нота спряталась  на  ночлег в треуголке скульптуры, Ганс  утопил  руки  цыганки  в своих ладонях, но тут смущённая Роза увидела Ивана и деда, бросилась к ним  и  расцеловала. 
      -  Я с хорошим человеком подружилась!
      - Это мы бачим, шо за хороший...
 По нахмуренному лицу Панаса было ясно, как он оценил жутковатую внешность мужика.
     - Я ему другую жизнь покажу! Он увидит звёзды над головой, у костра песни запоёт!  Он красивым станет!
      -  По-здрав-ля-ем! 
 Роза рассмеялась.
      - Спасибо, Ваня.  Давайте я вам погадаю на прощание!   
 Посмотрев ладонь Ивана, она помрачнела.
      - Ванечка, запомни, мой хороший,:  не верь, не бойся, не проси! Но всё будет хорошо... 
 Взглянув на испещрённую бороздами ладонь деда, цыганка удивлённо вскинула брови.
   - Какая длинная линия жизни... Ты...
 Гадание прервал Ганс.
      - Долой насилие! Да здравствует нравственный закон в себе!
 Счастливый бывший маньяк помахал своим прежним товарищам и подошёл к Розе.
 Панас  насупился.
      - Ты её береги... А не то...
 Он замолчал и вытер заслезившиеся глаза.
      -  Да! Береги нашу Розу, а не то я  приду, Берлин на уши поставлю и на доме Пенделя распишусь!
 Иван, напророчив будущее,  махнул в сторону Рейхстага. Не найдя больше слов,
 протянул ладонь. После крепкого рукопожатия, Ганс нежно обнял  любимую, и они пошли по старой улочке, не замечая  завистливых  взглядов  одиноких фонарей...            
 Дед открыл бутылку.
      -  Хай буде наша дивчина щастлива! 
 Выпили. Предложили дружкам Ганса, но они отказались и печально  побрели в  серую жизнь без насилия. Панас спросил их про советское посольство, и они в ответ  прокричали  название улицы.
     - Пидэмо, Иванко, пошукаем  дом. Побачим, як там наши коммуняки...Жалко дурней.
  Уже во мраке они подошли к ограде, перелезли через неё и побрели по садику к большому зданию. Дед наклонился к подвальному окошку.
     - Дывись: Мардух сидит... Ох,  какой  вин перестрашений*...
  Иван подошёл, дёрнул решётку, отбросил её в сторону, засунул голову в тюрьму и стал похож на путешественника, заглянувшего за край света.
     -  А где Хрущай?
     - Его допрашивают...
 Мрачный заключённый, не глядя в глаза своим спасителям, вылез на  свободу.            
      - Сюда, сюда!
      - Це  ж голос Хыцына!
  Панас обернулся и увидел неподалёку несколько больших ящиков.
      - Залезаем, хлопцы! 
  Из-за угла дома вышли Хуцын и два человека в рабочих комбинезонах.
     -  Берите это и грузите в машину!  И побыстрее: пароход скоро отходит!

***************
  *Перестрашений (укр.) - устрашённый, напуганный.
***************


                34

  Иван и дед, замученные духотой, сидели на ящике. Между ними расположились пленённые посольские бутылки и консервы. От иллюминаторов шли круглые столбы света, подкрашенные голубым табачным  дымом.
      -  Ну хоть соточку выпей!
  Захмелевший Иван в десятый раз пинал ногой соседний ящик, в котором   
 ворочался и вздыхал Мардух.
      -  Ну,  тогда  переоденься!  Мы тут  костюм нашли. Приличный.
 Крышка ящика приоткрылась и оттуда вылетел очередной вздох.
      -  Потом...
 Дюндик чокнулся с Панасом.
      -  Переживает...
      -  Да, попугал его Масик здорово, як Ленин буржуазию.
      - Не  смейте...
 Крышка ящика осеклась и закрылась. Иван стал собирать пустые консервные банки и бутылки, которые тихим перезвоном попрощались друг с другом  перед  утоплением. 
     -  Когда ж доплывём-то?  Хоть куда-нибудь...Столько  дней  волны  в окошке.
 Пароход  громко загудел. Дюндик подошёл к иллюминатору, выбросил в воду мусор  и увидел  землю, утыканную диковинными деревьями.
       -  Это чё ж такое? 
 Глаза деда затуманились, едва он взглянул на пальмы.
      -  Це  Америка...
      -  А ты откуда знаешь?
      -  Побывал  я тут...
 Иван  подсел рядом.
      -  Когда?   
 Панас закурил. Струйка дыма  затаилась в жёлтых, заскорузлых пальцах и приготовилась слушать деда.
      - Однажды по Днепру на своих больших лодках  приплыли  выкинги... Девок и хлопцев в полон похваталы, ну, и меня.  Не успел сховаться,  бо  пьяный   был шибко...Погребли мы, значит, к их Чухонскому окияну, а там -  буря! Помотала она нас много дён, и принесла в эту землю. Вышли мы на берег, а  навстречу идут мужики в перьях: индейцы!  Накормили они нас чудными фруктами, научили курить. Шибко местным наши хохлушки понравились. А те тоже рады с индейцами гулять, нацепив яркие побрякушки. И тоды выкинги поменяли девок на золото, а хлопцев оставили, шоб назад гребли...
 Панас затянулся и выдохнул, наполнив столбы света новыми голубыми  всполохами.
      -  По дороге домой нас опять бури мотали... На какой-то земле, куда нас прибило, базар был.  Там мне косоглазый  мужик щеночка подарил и сказал, шо это - «Чико».  Я потом всё его потомство «Чиками»  называл...
 Глаза  деда  оживились, а  на губах застыла  светлая улыбка. Он  помолчал. 
       -  Ну, вот,  значит, плавали, плавали и, наконец, доплыли.  В первую же ночь  хлопцы у выкингов всё  золото  украли и  убежали.  За это нас люди потом  «украми»  обозвали. Да-а... Не думал я, шо опять побачу Америку...
 Иван глянул на босые ступни деда с татуировкой:  "Они устали."
    - "Сколько ж эти ноги по земле прошагали? Это ж страшно представить..."
 Мардух  заворочался  и высунул  из ящика голову.
      - Не пойму никак: ты правду говоришь или нам лапшу на уши вешаешь? Ты в каком году родился, Панас?
 Дед  затуманенными глазами  смотрел  в  иллюминатор. В его прокуренных пальцах покачивался погасший «бычок». Серый пепел дрожал, но держался  из последних сил и не осыпался, боясь  своим шумным падением  вспугнуть хрупкие воспоминания  старика...

                35

  Панас, Иван и Мардух, выбравшись из ящиков, выгруженных около обшарпанного пакгауза, не без приключений покинули склад и пошли наугад в сторону небоскрёбов. Задрав голову, дед удивлялся каменным высоткам.
    - Ай, да, хмарочёсы! Ну, и хмарочёсы!*
 Нью-Йорк бодрствовал.  Многие люди, идущие навстречу, приветливо  улыбались.
     -  Мардух, а чё они все лыбятся?
  Бывший коммунист задумался.
      - Понимаешь, в Америке люди готовы вцепиться друг другу в горло, поэтому они всё время проветривают зубы, укрепляя их для агрессии... В общем, совсем озверели.
     - А почему столько женщин в черном? 
     - Я читал, что так в Америке ходят жертвы!
 Иван и Панас остановились, ожидая разъяснений.
     -  Это значит, что когда-то к ним приставали мужчины: подмигивали, прикасались, гладили...
 Поражённые слушатели переглянулись.
     - ...Или они этих женщин шлёпали, лапали, пытались потискать или даже поцеловать, в общем, намекали на сожительство...
  Иван развёл руками.
     - Ну, а как же иначе?!  Это ж - наша жизнь!
     -  А у них - преступление! Поэтому в знак протеста женщины после таких  душевных страданий носят траурные одежды!
     - Бедные  чоловики...
 Дед склонил голову, душевно жалея американских мужиков.
     -  Как же воны ещё размножаются?
  Под  железнодорожным мостом горел костер, около которого сидели и лежали  неопрятные,  молчаливые люди. Иван снова вопросительно обернулся к Мардуху, и тот ответил уже уверенно.
     - Это - безработные и бездомные. В Америке - Великая депрессия! У этих несчастных только один путь -  переезжать на жительство к нам, в Советский Союз, потому что на Западе начался кризис капитализма, его закат! Скоро миллионы  мигрантов ринутся к нам и обретут счастливый, вечный покой на проторах СэСэСэР!
  Иван направился к ближайшей скамейке. Дед закурил. Мардух, расстегнув пуговицы нового костюма, блаженно вытянул ноги. К Дюндику подошёл  прилично одетый американец.
     - Хай!
    - Гитлер?!  А ты откуда Адика знаешь?
     - Хау ар ю?  Ху из ху?
     - Ты чё обзываешься? В лоб захотел?
 Пришла очередь переводить Мардуху.
     - Он спрашивает: кто мы? Всё ли у тебя, Ваня, в порядке?
     - А-а-а... Всё нормально!
  Иван улыбнулся и поднял большой палец вверх.
     -  А ты откуда их  язык розумиешь?
     -  Я, Панас, в университете учился. Ещё что-то помню.
  Американец разродился маленьким монологом и указал пальцем на ордена.
     - Он - коллекционер. Хочет купить награды. Нагло предлагает тебе за эту мерзкую сделку деньги.
  «Переводчик»  с презрением посмотрел на незнакомца и на зелёные бумажки, появившиеся в его руке.
     - Ответь ему, Ваня, культурно, по-советски, только сильно не бей!
 Иван отстегнул ордена. Мардух онемел от возмущения. Пряча деньги, бывший орденоносец сухо пробурчал о желании выпить.
 В маленькой лавчонке они купили закуски, и там же, из-под полы, бутылку виски. В первом же переулочке её  наспех распили и снова пошли по городу. Мардух попытался разъяснить причину «сухого закона», но собеседники так и не поняли, почему в Америке нет водки.
     - ...Ну, говорю же вам: это - капитализм! У буржуев-то всё есть, а с народом они, что хотят, то и делают! Вот захотели - и ради прибыли спрятали алкоголь!
     - Зверюги! Как же тут простые мужики живут?
  Потрясённый Иван шёл и с ужасом представлял себе абсолютно трезвую страну. Глаза встретились со знакомым лицом. 
     -  Гарри?!  Смотрите, Гарри!
 Около  дома с грязными стенами стоял рекламный щит, на котором пестрела большая афиша: "Пуконист Гарри Бздючуэл в развлекательном шоу:  "Приходите и удивляйтесь!".  Под надписью  был изображен  сам композитор, сидящий за пуконом. Он  косил  глаза на  полураздетых  красоток, окруживших инструмент,  и  жизнерадостно улыбался им белыми зубами.
     - Дед, зайдём? Мы с Мардухом были на его концерте в Большом театре.
     -  Шо-то,  я бачу,  эта халупа не похожа на Большой...

***********************
 *Хмарочёс (укр.) - небоскрёб

***********************
                36

  Купили дешёвые билеты  и сели в последнем ряду.  Маленький зал  оживляла  горстка зрителей, с хрустом поедающих  что-то из коробок.
  На эстраде, в глубине, стоял знакомый пукон. На сцену выскочил энергичный крепыш в костюме с бабочкой и, проветривая зубы, быстро заговорил.
      - Это - главный, как у нас - режиссёр. Сейчас он представляет свою программу. 
       - Да мы бачим, Мардух.
  Когда ведущий договорил, на сцену выскочила размалёванная девица. Где-то сбоку запиликал оркестрик,  и артистка, вихляясь, запела тонким голоском. Выбежали два накрашенных танцора и стали гнуться около певички, поочередно стаскивая с неё одежду. Девица, оставшись в короткой юбочке, прикрыла ладонями голую грудь и эффектно замерла. Музыка закончилась, и артисты, получив жидкие аплодисменты, убежали со сцены.
     - Иди, иди уже к своему режиссёру в постель, заждался, небось... 
  Побурчав про такое зрелище, дед потянулся за кисетом, но тут же выругался, вспомнив, где находится.
 До зрителей донеслись приглушённые крики. Это за кулисами скандалила провалившаяся  певица. Все перестали жевать и затихли, фантазируя по поводу переживаний артистки, но тут на  сцену вернулся слегка  взлохмаченный знакомый мужик и вскинул руки.
      - Внимание! Сейчас на сцену выйдет гвоздь нашей весёлой программы - Гарри Бздючуэл! Оригинальный  композитор-пуконист!
 Гарри,  облаченный в помятый  костюм,  подошёл к рампе, широко улыбнулся и  поклонился. Публика  равнодушно похрустела. Бздючуэл  ещё раз поклонился и, не дождавшись аплодисментов, сел за  пукон. Ведущий что-то рассказал про музыканта, один в тишине посмеялся своей шутке и убежал.
 Гарри, как и в Большом театре, стал сосредотачиваться, затем поднял руки и опустил пальцы на клавиши. На зал обрушились пуки. Бздючуэл, набирая темп, стал колдовать над инструментом.
 Тишина в зале сменилась громким улюлюканьем. Композитор встал и получил точный удар помидором в то место, куда ему в Москве повесили орден. Пуконист  от  неожиданности  пукнул, и только это вызвало аплодисменты и смех публики.
 На сцену  выплыл  раздосадованный, но улыбающийся  режиссёр, похлопал уходящего Гарри по плечу  и объявил следующий номер. Из-за кулис выскочили  две накрашенные артистки и размалёванный мужик, который,  вихляясь, начал петь, а девицы, томно поцеловавшись, бросились его раздевать.
    -  Всё, больше ничего интересного не будет!
   Мардух поднялся.
   - Этот главный - просто развратник! Своим пошлым искусством он славит капитализм!
    - Ах, Харри, ах, Бздючил! Ну, и на шо мы деньги отдали?! Шоб пердуна услышать?!  Да я кажый день бесплатно такую музыку играю...

                37

  В просторном кабинете  посол Прохор Мошонкин читал бумаги. Около стола стояли  Хрущай и Кошёлкина, которая машинально теребила пальцами кабинетную  бронзовую скульптуру пограничника с овчаркой.
     - Не трите собаке нос! Вам всё равно это не принесёт удачи!
 Варвара спрятала руки в карманах. Посол опять уткнулся в бумаги, но вскоре поднял голову и раздражённо кивнул на загипсованное тело.
     - А это кто?  В документах про него два слова. Я ничего не понял!
 Кошёлкина, обдумывая ответ, вытащила синий платочек и покашляла в него.
    - Это - товарищ Хрущай... Он стрелял из "Авроры" по Зимнему дворцу двадцать пятого октября... Такой же прославленный участник революции, как матрос Железняков!  Даже, может быть, ещё железнее...
 Мошонкин  посмотрел на белую мумию.
    -  Издеваетесь?!  Кто стрелял? Он?  Из "Авроры"? А, может, из Царь-пушки он в себя стрелял, и поэтому  до сих  пор забинтованный?  Я на вас, товарищ Кошёлкина, жалобу в Комиссариат по иностранным делам напишу. Дипбагаж привезли
 пустой, только  старая паранджа на дне валялась!  А где консервы и вино?  Где мой заказанный   костюм?  Как прикажете это понимать? Дypaкa из меня делаете?  Запомните:  здесь дураков не держат, иначе я бы не здесь сидел! Творят, понимаешь, чёрт знает что! Контрабандой привозит из своей торговли неизвестного и выдаёт его за героического  матроса! Безобразие! А почему он прячется в гипсе? Может быть, это лазутчик? А?!  Ну, конечно, лазутчик!
 Мошонкин обрадовался своей догадке и выхватил из ящика стола револьвер.
    - А вы, Кошёлкина, с ним заодно! Под видом хахаля нагло привезли в советское посольство "крота"?!  На какую разведку работаете?!
    - Товарищ Мошонкин, свяжитесь с послом Масиком, и он...
     -  К стене!!  Руки за голову, ноги расставить!
 Оценив бёдра Кошёлкиной, Прохор, как дипломат, немного успокоился, но, как мужчина, сильно  возбудился... Только зазвонивший телефон притушил пламя   вспыхнувшего желания.
 Разминая взглядом Варварины ягодицы, посол неспешно приложил к уху трубку.
    - Ну, кто там ещё?  Мошонкин слушает!
    - Это  Сталин...
 Лицо Мошонкина стало одного цвета с начищенным носом бронзовой собаки. Ужаснувшись за свой небрежный тон, обращённый к вождю, Прохор встал, вытянулся в струнку и, с трудом ворочая языком,  пролился елеем.
    - Здравствуйте, дорогой товарищ Сталин, счастлив вас слышать... Да, у меня... Что делают? Стоят... Почему не посадил? Сейчас посажу...
 Посол задумался, куда их надо посадить: в кутузку или на стулья. Решил сначала сделать второе.
    - Садитесь!
  Обвиняемые сели.
     - Да вот, знакомимся... Как показался с первого взгляда?  Верный  ленинец!  Но, может быть, притворяется, а на самом деле - матёрый  враг советской  власти... Товарища к телефону?  Даю, даю ему трубку!
 Сталин сидел на веранде уютной дачи. У его ног ласково плескалось холодное Черное мope, будто подлизываясь к Хозяину. Зимний воздух был свеж, хорошо дышалось. На соседнем стуле пристроился Жданов, слушая параллельный телефон. На столике стояли вино и фрукты.
      - Ты кто?
      -  Никита  Хрущай...
 От напряжения по всему загипсованному телу с треском стали  расползаться змейки  крупных трещин. Сталин не расслышал.
     - Хрущёв?  Слушай, герой, говорят, ты из пушки по Зимнему пальнул?
  Хрущай уловил сухую интонацию вождя. Решил отвечать уклончиво.
     - Я  был юнгой на  "Авроре"...
      - А сам откуда?
      - С  Украины.
      - А как попал на крейсер?
      - Сбежал из дома... Бороться с буржуазией... Заблудился... Наткнулся на товарища Масика...
     - Бывает, бывает...
  Сталин замолчал. Все органы чувств Хрущая обострились. В трубке попыхали трубкой. Нос уполномоченного уловил тонкий аромат табачного  дымка.
     - А мы вот здесь со Ждановым тоже вспоминаем тот день, историю партии для будущих поколений  хотим написать... И никак не вспомним, кто же выстрелил из "Авроры",  дав сигнал к началу Октябрьской  революции? А тут звонит Масик и говорит: «Какой-то пацан стрелял». Так это ты?
  Хрущай снова напрягся. Гипс захрустел  и стал по кусочкам отваливаться.
     -  Нет, товарищ Сталин...
     -  Что, "нет"?!! 
  Недовольство на другом конце провода  перерастало в ненависть.
     -  Это не я!
     -   А кто?!
 На Хрущая нашло озарение.
     -  Вы, товарищ Сталин!
     -  Я?  Интересно...
 В трубке помолчали.
    -  Ты это хорошо помнишь?
    -  Да, товарищ Сталин, как сейчас вижу!
    -  Я тоже вижу, но вот мелкие детали подзабылись... Расскажи-ка  подробней.
   -  Помню, товарищ  Сталин, что я... стоял на  мосту  и всё видел... Вы привели «Аврору» в Неву, к Зимнему, зарядили орудие, навели его на царский дворец, сказали экипажу пламенную речь и дёрнули шнур... Потом, увлекая за собой всех матросов, побежали на набережную, где стояли десятки тысяч  растерянных солдат и рабочих. Их вы тоже увлекли за собой!  А дальше, все знают: вы первый взобрались на баррикады,  погасили из нагана огневые точки противника, потом ворвались во дворец и арестовали Временное правительство, причём, в одиночку! Главные силы добежали гораздо позднее. И тогда...
      - Постой...
 Голос Сталина потеплел.
     - А вот... Ленин. Ходят слухи... Непроверенные, конечно... Что он тоже был, как бы, впереди...
      -  Нет, товарищ Сталин, он бежал  за вами, в толпе растерянных рабочих и уставших от войны солдат... И, кстати, сильно отстал... Можно сказать, плёлся в хвосте! 
   Вождь помолчал, переваривая услышанное.
     -  Да, так и было!  Теперь и я всё точно вспомнил... Я на бегу оглядывался, но Ленина не видел... Жданов напишет про те славные события в учебнике по истории нашей партии, чтобы народы Советского Союза знали правду!
 Жданов утвердительно отхлебнул вина.
    - Хрущёв,  ты мне понравился. Нам такие нужны: смышлёные и верные. Поживи немного в  Америке, осмотрись и разузнай, что у них есть полезного для нас. Запомни, кто воду мутит. В общем, побудь "нюхачом" и всё вынюхай! А потом - в Москву! Посмотрю на тебя и, может быть,   отправлю  на Украину. Возглавишь высшее  руководство.
 Новый любимец вождя, не веря своим ушам, застыл над телефоном. С громким треском гипс лопнул и две его половинки рухнули на пол. В белой больничной рубашке воскресший Хрущай воспарил над полом, как бабочка, освободившаяся от кокона. И только на голове осталась намертво въевшаяся в волосы круглая белая  шапочка.
     -  Добро пожаловать на советскую территорию нашего посольства, товарищ Хрущай!
    Мошонкин, трясясь, положил револьвер на стол, поднял руки и встал лицом к стене, ожидая возмездия. Преображённый уполномоченный очнулся.
     -  Не Хрущай, а Хрущёв!
  Он сел, положил телефонную трубку, откинулся в кресле, зевнул и закурил.

                38

  Сталин  положил телефонную трубку, докурил, зевнул и откинулся в кресле.
      -  Сегодня думать уже не будем - устал.
     - Хорошо, товарищ Сталин, завтра продолжим со свежей головой!
 Жданов слукавил, прекрасно зная, что всю ночь опять придётся вести нездоровый образ жизни, пьянствуя  вместе с вождём.
     - Ларентий! Иди сюда, генацвале...Скажи, что ты нам приготовил на этот раз?
  Берия  поправил круглые очки.
    - Большой водный праздник, товарищ Сталин! Красный заплыв в вашу честь! Учавствуют моряки флота и гражданское население городов и сёл Крымского полуострова! 
     - Так вода  ж  холодная!
 Сталин и Берия недоумённо посмотрели на Жданова. Провинившийся нервно засмеялся,  пытаясь сгладить свою бестактность.
    -  Шутка, товарищ Сталин, шутка...
    - Ничего себе: шуточки!
  Вождь возмущённо заёрзал в кресле.
        - Скажи, Жданов,: Крым - наш?
        - Так точно, товарищ Сталин,  Крым - советский!
        - А если он - советский, то в честь советского руководителя ничего не может быть помехой: ни ледяная вода, ни горячий огонь, ни медные трубы. Вы поняли, товарищ Жданов?
 Бывшего друга тут же сдуло с веранды. Берия посмотрел на чердачное окно.
     -  Ворошилов!
     -  Я тут!
     -  Клим, командуй!
 Нарком махнул красным платком. Никодим Мочан, получивший повышение за разоблачение бандитского подполья в Хухрянском районе, увидел сигнал, потной рукой достал ракетницу и выстрелил. В небе зажглась яркая звёздочка, оповестившая о начале праздника. Ворошилов спустился с чердака и замер позади вождя. Сталин развалился в кресле и поднес к глазам бинокль.
  На трех зрителей  медленно надвигался  полосатый остров, качающийся на волнах. За матросами, сильно отстав, барахтались гражданские. Вскоре уже весь залив, заполненный пловцами, бурлил, как закипевший котёл.
     - Лаврентий! Ты гляди, как хорошо плывут! Особенно моряки... Спокойно, уверенно!
    - Хорошо плывут, Иосиф Виссарионович! Уверенно!
  Сталин вдруг отложил  бинокль и помрачнел. Раскурил трубку, подумал...
     - Берия, а если война? Будут плыть?
     - Будут, товарищ Сталин!
     - Ворошилов!
 Нарком мгновенно вырос перед вождем.
     - А ты как думаешь?
     - Геройски поплывут, не сомневайтесь!
 Сталин  встал. Помощники вытянулись по стойке "смирно". Вождь, ушедший в какие-то свои тревожные думы, попыхивая трубкой, стал прохаживаться перед Ворошиловым и Берией.  Остановившись, выдохнул в их сторону сердитое облачко дыма.
      - А я всё-таки сомневаюсь!!  Война, товарищ Берия, это не праздничный заплыв от мыска к  мыску!
 Лаврентий  опустил голову.
    - Война, товарищ Ворошилов, это не только стрельба из ракетницы в небо! Это бомбёжки, это миномётный, пулемётный и пистолетный огонь! Признайтесь, товарищ Ворошилов, что вы об этом забыли?
     - Забыл...
 Подчинённый,  скукожившись, согласно покивал головой, с трудом выдерживая взгляд вождя, направленный на него в упор.
     - Ну, вот видите! Пока вы мне тут ваньку валяете, враг готовится и жаждет  внезапно на нас напасть! А наш военный моряк, товарищ Берия, изнежен такими водными праздниками! А наши советские трудящиеся, товарищ Ворошилов, физически и морально не закалены. Да, не закалены, и враг это  знает! И активно готовится, чтобы нанести нам поражение!
 Соратники  молчали, не смея перечить железным доводам.
     - Как вы это допустили? Война на носу, а товарищ Берия благодушествует... А товарищ Ворошилов не сомневается! И что мы теперь будем делать? Как вы собираетесь спасать социалистическое Отечество?!
 Бледный Берия сделал шажок вперёд.
    - Будем закалять, товарищ Сталин!
 Сталин остановился и вопросительно поднял бровь. Покрасневший Берия сделал шажок  назад.
     - Ворошилов!
 Стоящий рядом товарищ громко откликнулся.
     -  Я тут!
     -  Прикажите дать по праздничной физкультурной колонне огонь из всех орудий и пулемётов.
 Нарком развернулся.
     - Климентий!
  Ворошилов на крыльях подлетел к Сталину.
      -  И не забудьте добавить горящей нефти... Закалять, так закалять!
      -  Слушаюсь!
 Через пять минут началась стрельба. Залив вспенился белыми грибами разрывов, воздух стали прошивать яркие ниточки от пулемётов. От берега, навстречу плывущим, поползло горящее дымное пятно. Сталин посмотрел в бинокль, заулыбался, зацокал  языком и покачал головой.
      - Вот теперь совсем другое дело! Видите, как хорошо они закаляются!  Теперь они будут готовы к  войне и к моей великой Победе! Вот теперь они мне - братья и сёстры!
  Берия с Ворошиловым стояли рядом и цвели. Сталин поёжился.
      - Что-то стало холодать...
  Кремлёвские собутыльники хором докричали начало ночной оргии.
      - Не пора  ли нам  поддать!
 Вождь засмеялся: к нему вернулось хорошее расположение духа.
      -  Как мальчишки, честное слово... Ну, ладно, поддать действительно надо! Как говорили у нас в Туруханске: "Коммунисты пьют из канистры"!
  Сталин первым вошёл в парадные двери, а за ним, смеясь шутке, Берия и Ворошилов. Последним проскользнул понурый Жданов.

                39

  Вышли к большому дому. Кричащий мужик показывал рукой на белокурую  женщину в окне. Она крутила над собой зонтик, смеялась и посылала в разные стороны воздушные поцелуи. Всю площадь перед зданием заполнила суетливая толпа, которую периодически  освещали  фотовспышки.
 Мардух пошёл на разведку и вскоре вернулся.
      -  Он  зазывает смельчаков к этой распутнице! За  деньги!
      -  А чё  хочет  такая  красивая  баба?
     -  Это - известная  актриса Бациллина! Она придумала похабное  шоу!
     - Так  чё  придумала-то?
     - Если она с добровольцем... Гм... Если она или он...Гм...Короче, кто-кого?  Вдвоём на крыше... А потом в бассейне... Гм... Практически раздетыми... Преодолевая препятствия... И в коридоре  "ужасов"... В общем, кто победит, того и деньги!
  Лицо Ивана вмиг поглупело от похоти.
     -  Так  она хочет...
     - Нет!
 Мардух гневно округлил глаза. Наклонившись, он о чём-то горячо пошептал деду и громко поставил точку.
     - Вот почему она  дурачится в окне!
     -  Шову, шову... Шлёндра  с парасолькой*... Видать, и в Америке  люди с ума сходят... Пидемо искать ночлег, несколько мериканских бумажек  у нас осталось.
     - Постой, дед!  Посидите тут, а я к ней схожу.
     - Я те схожу!!  Ты шо - писюнковый злодий?!*  Я те...
     -  Деньги нужны?
     -  Нужны, но ты...
     - Ну, так вот и всё!
   ...Ивана привели в комнату на втором этаже. Белокурая красотка стояла у окна. Окинув добровольца презрительным взглядом, она ухмыльнулась и подошла к нему вплотную.
     -  Ху а ю, крейзи?    
     -  Ну, это мы ещё посмотрим: ху из ху?
 Иван молча закурил, крепко затянулся и хмуро выдохнул густое облако дыма...

***********
*Парасолька (укр.) - зонтик.
 *Пiсюнковий  злодiй (укр.) - сексуальный маньяк.
***********

                40
 
  Дед заваривал чай.  Мардух, зевая, развернул утреннюю газету и сразу наткнулся на статью о вчерашнем событии.
       -  «Поехали!» - крикнул русский и направил актрису в открытое окно. Бациллина, завизжав от страха, пронеслась над улицей. Толпа перед домом взревела от восторга.  Красотка успела крикнуть: «Позвоните моему  адвокату» и скрылась в тёмных тучах, из которых вскоре выпал яркий огонёк: это оставила след не погасшая сигаретка нашей неувядаемой героини. Через двадцать минут «сексуальный  Геракл»  сжалился  и опустил актрису подышать..."
      - Что за чушь? Ничего же этого не было! Они просто издеваются над Бациллиной! Ты слышал, Панас?
  Дед молча возился с чайничком. В другой газете  вечернее происшествие описывалось так же неправдоподобно.
      - «Через час Бациллина, наконец-то, сообразила, зачем у неё в руках зонтик. Когда он раскрылся,  растрёпанное, бледное  привидение  опустилось на крышу дома своего...»
     - Тьфу! 
  Мардух  отбросил газету. Коридор гостиницы  загудел, как потревоженный улей. Стали стучать, сначала тихо, потом всё громче и настойчивей. Дед открыл дверь. С трудом отбившись от кричащих журналистов, в комнату  проскользнул знакомый крепыш, который  вёл концерт с Гарри Бздючуэлом.
      - Хау с лайф? Как жизнь?
      - Жизнь, как у арбуза: живот растёт, а конец сохнет...
  Сухо проворчав  старую шутку, Панас вернулся к чайничку.
      -  Где  наш герой?
  Мардух махнул рукой. Крепыш  метнулся во вторую комнату, сел на кровать Ивана и стал трясти спящего.
     - Какого чёрта?
 Дюндик приподнял голову, раздирая мутные похмельные глаза.
     - Ар ю окэй? У вас всё в порядке? Хай, малыш! Я - Мак Копчик, но у меня русская бабушка, и я буду тебя переводить!
 Иван сел  и попытался  врубиться  в речь энергичного гостя. 
     - Я делаю кино и музыкальные шоу! С сегодняшнего дня ты знаменит на  всю  Америку, поэтому я даю тебе роль в спектакле, а мой босс зовёт тебя в кино! Собирайся, герой,: тебе  назначена  встреча в Голливуде! Сейчас едем в аэропорт, а к вечеру прилетим обратно и поедем в мой театр!
 Иван вышел из комнаты с улыбкой во весь рот.
      -  Дед, а меня  в кино зовут!
      -  Ну, ну... Тебя зовут или твой болтик, шоб дурёх пугать?
 Будущий артист смущённо засмеялся. Дед зло сплюнул. Мак Копчик тут же отреагировал по-американски.
      -  Чем я могу вам помочь?
      -  Да пошёл ты...
  Панас  скрылся в ванне и включил воду. Иван оделся, подошёл к двери, потоптался, подёргал ручку.
      -  Ну, деньги-то нужны... Съезжу разок, попробую...Только гляну, чё  там такое... Слышь, дед?!
 Вместе с шумом воды из ванны глухо полились слова деда.
      - Ты побачь на этого посса! Як он хитро рожу корячит! Жулик! Ясно, шо омманет! Посмотри, посмотри на него!
 Иван посмотрел. Мак Копчик требовательно постучал по циферблату.
      -  Время - деньги! Самолет ждать не будет! 
 Дюндик вздохнул и пошёл за крепышом. В коридоре его ослепили яркие вспышки, и оглушил рёв приветствий. Тряся блокнотами, на Ивана со всех сторон полезли крикливые люди с одинаковыми лицами Джона Фейка. Пройти было невозможно. Дюндик вспомнил вопрос Мак Копчика.
      - Ар ю окэй?
 Журналисты, забыв о профессии и на секунду став обычными средними американцами, чинно закивали головами. 
     -  Йес,  йес!
  Иван воспользовался паузой и прошмыгнул за Мак Копчиком в лифт.
  ...Дед ходил по комнате туча тучей.
      -  Знаменитым стал... Ну, как же: перемогу*  над пустоголовой Бациллой учинил. Теперь кино ему подавай... Задурили голову пердуны.
 Он попытался закурить, но дрожащие руки не смогли справиться с коробком. Мардух зажёг спичку. Панас наклонился к огоньку и крепко затянулся.
      - Вот  жизня-я...
  Подошёл к окну. Из дверей гостиницы вывалилась людская толпа, в центре которой шёл Иван. К нему тут же бросились кричащие поклонницы, ожидавшие на улице своего кумира.  Дюндик заулыбался и замахал рукой во все стороны.
     - Погубят  мальчишку...
 Дед затянулся, выдохнул и укрылся со своей тоской в густом облаке дыма.
     - Панас! Я выйду в город... Не  хочешь прогуляться?
      - Шо я, Америки не бачил?
 Мардух  ушёл.

***********
 *Перемога (укр.) - победа.
***********
               
                41

  В небольшом уютном парке  выступал оратор, около которого  стояла группа зевак. Человек говорил  про русскую  революцию, иногда замедляя речь, чтобы подобрать нужные английские слова.
     - ...Вот вы спросили, почему у России такая трудная и необычная судьба? Начну свой ответ издалека... Русский поэт написал: "Выпросил у Бога светлую Россию сатана и очервленил её кровью мученической..."*
      - Мистер, а можно покороче?
      - Да! Без религии!
      - Какое ваше мнение?
      - Хорошо,  выскажу личное мнение.  Вы знаете, что у людей - разные группы крови. Но самое интересное то, что  первую группу крови можно переливать  абсолютно всем, но её носителям для спасения нужна только собственная  группа!  Так вот, я уверен, что у  России - первая группа, и она, в прямом и в переносном смысле, своей кровушкой спасает Запад от ядовитых политических эпидемий, которые периодически вспыхивают в Европе. Достаточно вспомнить Наполеона. И простого "спасибо" за это Россия ни разу не дождалась. А вот...
      -  Щет! По-вашему, мы - яд, а вы - противоядие? Много на себя берёте!
      - А  вот принимать нам вашу духовную кровь - смертельно опасно. Россия сама, без вашего участия, должна выживать и расхлёбывать свои  ошибки.   Тем не менее, её тяжкий путь - это не Сизифов труд. Всё было не зря и надо идти дальше вместе,  потому что...
      - Эй, парень! А у Америки кровь - голубая! Как нам быть?
  Оратор переждал взрыв смеха.
      - Да послушайте вы меня: великое видится издалека! Сама того не желая, Россия даёт вам пример, что не надо делать и какой дорогой не надо идти! Вызывает кару небесную на себя, спасая других. И хоть мы - "ленивы и не любопытны", а вы - "невежественны и неблагодарны", всё-таки вместе мы можем...
      - А Гвинея, говорят, тоже из первой группы! Значит, всех спасут папуасы?
  Под хохот собравшихся Мардух стал пробираться к земляку, но неожиданно наткнулся на паранджу со следами знакомых дырок от пуль истребителя. Он сорвал восточный наряд и с удивлением отшатнулся, увидев Хрущая в гипсовой шапочке!
     - Мардух?!
 Обрадовавшись, бывший уполномоченный обнял товарища и повёл его к посольскому автомобилю, слушая по дороге рассказ о приключенях троих  путешественников - нелегалов...
 Хрущай  залез в машину и по-хозяйски развалился на первом сиденье.
     - А я теперь - особый наблюдатель посольства! Товарищ Сталин лично попросил меня осмотреться и разузнать обстановку в Америке. Всё запомнить! Видишь, в твоей парандже наблюдаю за этим оратором. Не нравятся мне его речи: воду мутит!
       - Мы же так далеко от Советского Союза.  Ну, и зачем за ним следить?
       -  На всякий случай... А главное, Мардух, товарищ Сталин просил меня выяснить всё полезное, что может пригодиться для расцвета советского экономического могущества!
      -  И что ты узнал?
      - В первый же день я узнал главный секрет богатства этой страны, её пуп, основу, так сказать! Я привезу это товарищу Сталину, и мы построим коммунизм лет через двадцать!
     -  Что же это за секрет?
     -  Митрич, гони к тому полю!
     -  Мы там сегодня уже были.
 Недовольный шофёр  поправил повязку на забинтованной голове и развернул машину.

                42

  Через полчаса  подъехали к зелёным густым зарослям.
      -  Так это же кукуруза...
  Мардух разочарованно посмотрел на восторженного посольского наблюдателя.
      - Да, она самая!  Высшего сорта!  Морозостойкая! Царица полей! У нас её совершенно не ценят, а  зря! Одного урожая  хватит, чтобы весь год кормить всех советских людей и скотов!
 Вытащив из-под сиденья мешок, аграрный шпион начал набивать его початками. "Кукурузный лес" наполнился странным жужжанием. Хрущай  махнул рукой, отгоняя назойливое насекомое, глянул вверх и открыл рот от удивления: над ним кружил лёгкий сторожевой самолётик.
       - Ероплан?  Опять?!!
  Лётчик Михей Смачный высунулся из кабины, узнал старого обидчика, погрозил ему, сбросил пачку красных бумажек, обозначивших место преступления, и на всякий случай улетел в сторону, помня неудачный бой под хутором. Вскоре послышался топот копыт, и на краю поля появились всадники в нарядных рубашках и с цветными перьями на головах.
     -  Охранники!
 Уже пострадавший, опытный Митрич поспешно завёл машину и отъехал  метров на двести. Мардух оглянулся.
     - Какие странные индейцы... Такие вышиванки я видел только на Украине.
      - Это - хохлуччи. Единственное племя, которое разводит свиней, а не бизонов. Едят, в основном, сало. Учёные до сих пор гадают об их происхождении.
      - А дед-то правду говорил! Это же потомки  хохлушек, которых здесь оставили  викинги!
      - Какие викинги, товарищ?
 Узнать тайну загадочного племени водитель не успел:  один из индейцев голосом Шпынди озвучил ультиматум похитителям кукурузы.
      -  Вертайтесь до своих хат, коммуняки! Не то найдёте здесь свой конец!
  Когда Хрущай выскочил из  зарослей кукурузы, гипсовой шапочки на нём уже не было. Индейцы с гиканьем  поскакали за вором, который, тяжело дыша,  подбежал к автомобилю и запрыгнул на своё сиденье. Хохлуччи устремились в погоню, громко завывая: "У-у-у-ух-х!"
 Особый наблюдатель показал  индейцам кулак, но отбитый средний палец  не согнулся.
      - Что вы там ухаете?!  Придёт время, и мы вас так ухнем, что больше не будете ухать!!
  Преследование было недолгим: лошадиных сил машины с избытком хватило, чтобы оторваться от живых лошадей. Хрущай отогнул средний палец на место, отдышался и смахнул пот рукавом.
      -  Опять не повезло: кукурузу отняли! И гипс с головы срезали! Но троих я  узнал: это наводчик и лётчик, которых я на хуторе подбил, а главное - Шпындя! Живы, гады! Весь хуторской майдан сюда перебрался! Жаль, что применять оружие дипломатия не разрешает, а то я посшибал бы их всех и с коней, и с еропланов!
     -  Ох, бы  мы им дали, если б они нас догнали!
 Хрущай язвительную шутку Митрича проигнорировал.
      - Ничего, ничего, я ещё вернусь в Америку и всем тут покажу кузькину мать! И привезу это чудо для нашей страны, клянусь, привезу!
 По дороге в город остановились заправиться у небольшой бензоколонки. Над окошечком висела табличка: "Продаётся".
    - "Вот бы её купить..."
  Мардух  тут же испугался своей  мысли.
    - "Что это со мной? Надо взять себя в руки! Коммунист, хоть и без партбилета, не имеет права раскисать от их небоскрёбов! Зачем мне нужна эта загнивающая Америка, если меня ждут дома в советской, процветающей  стране? ... А меня там ждут?".
 Мардух нервно потёр ладонями виски... Хрущай обернулся, принял странное поведение собеседника за потрясение от кукурузы и снова стал с воодушевлением расхваливать неограниченные достоинства заморской культуры. Мардух погрустнел.
 
**************
*Из поэмы М.Волошина "Протопоп Аввакум"
**************

                43

   Иван, озираясь по сторонам, спешил за Мак Копчиком.
      - Запомните, Дюндик, мой босс умен, деловит и суров! Как ваш Сталин! Отвечайте на его вопросы быстро и без запинки!
     -   Я постараюсь...
  Они проходили мимо гигантских голливудских кинопавильонов, в желудках которых суетились работники в комбинезонах и загримированные артисты. Все женщины были в чёрном.
       - О, наша новая знаменитость!
  Пожилой толстяк  умоляюще посмотрел на крепыша.
       - Сэнди, дорогой, дай мне его на один эпизодик!
   Мак Копчик вальяжно посмотрел на часы, поторговался и кивнул. Счастливый режиссёр обернулся к Ивану.
      - Я дам тебе отличную роль, парень, и ты хорошо заработаешь!  Сначала - грим!
  На Дюндика набросились две женщины, усадили перед зеркалом, и вскоре он увидел  вместо  себя  свирепого  азиата.
      -  Ты - плохой китаец по имени Чан. Выбежишь из этой  двери  и крикнешь со злобой: «Йо-о-о!».  Ты понял?
  Мак Копчик словами и жестами перевёл  актёрскую задачу.  Иван утвердительно шмыгнул носом. Включили все лампы. В павильоне установилась тишина. Дюндик в нужный момент выскочил, злобно повращал  «косыми»  глазами  и громко крикнул, как учил толстяк.  В ту же секунду откуда-то сверху спрыгнул  воин-ниндзя, закричал "Йа-а-а!"  и ударил Ивана бамбуковой палкой по голове.
      -  О, кэй!  Снято!
 ...Дюндик спешил за Мак Копчиком и растирал лоб. К ним подбежал шустрый человек в ковбойской шляпе.
      - Хэлло, герой!  У вас всё в порядке?  Сэнди, дружище, выручай: для массовки мне нужен именно русский.  Десять минут, и он свободен!
  Крепыш опять поторговался и начал переводить.
      - Наш фильм,  мистер Дюндик, основан на реальных событиях, он - о героической жизни непокорённого  узника совести, о Тарасе Гопле, который спрятался от Сталина в московском  посольстве Эквадора и до сих пор там сидит. Сценарий написал известный журналист Джон Фейк.  Сейчас мы снимаем эпизод, как Гопля вырвался из окружения всесильных советских спецслужб. Дайте ему текст и подберите костюм!
  Ивана переодели в чекиста, отвели на площадку и поставили во главе массовки, состоящей из нескольких сотен людей безобразной наружности в чёрном кожаном одеянии и с мешковатыми  "будёновками"  на головах.
 Режиссёр дал команду. "Чекисты" достали бутылки и стали пить "водку".
     -  Гопля, я - Друшликофф, генерал всесильных советских спецслужб! Я буду твой куратор! Тебя ждёт судить Сталин!  Сдавайся!!
  После криков Ивана из дверей с надписью  «Бар»  вышел двухметровый, квадратномордый мужик в русской рубахе,  играющий на  балалайке.  Он достал  из-за спины автомат с круглым диском и стал стрелять. «Убитые  чекисты» повалились на землю. Дюндик остался  стоять  в одиночестве.  Мужик отбросил оружие.
     - Хульйиган!
 Квадратномордый взял балалайку за гриф, покрутил ею, как нунчаками, и грозно пошел на выжившего.
  ...Иван спешил за Мак Копчиком и растирал бока. На этом киноприключения не закончились: в других павильонах Дюндик сыграл боксёра Ивана Кувалду, вампира и гладиатора.
  Когда в очередном фильме  он изображал русского ямщика, замерзающего в степи, в павильон вошла группа хорошо одетых людей, среди которых Иван узнал Лизу Дуськину. Он хотел крикнуть ей, но губы свело от холода, да и шевелиться нельзя было по приказу режиссёра.
     - Господин Эйзенштейн! Дамы и господа!
 Сопровождающий обвёл павильон рукой.
       - Думаю, вашей творческой делегации мастеров советской культуры будет интересно увидеть, как создаётся драма из русской истории. Этот эпизод снимается в большом холодильнике, чтобы изо рта замерзающего шел правдоподобный "сибирский" пар! Вы можете вдохнуть зимний воздух России, побывать дома, так сказать!
   Все посмеялись шутке. Кондрат Колобашкин набрал в лёгкие воздуха и выдохнул облачко пара.
    - Да, тут не май месяц!
 Выдав солдатскую присказку, он с надеждой посмотрел на Дуськину, ожидая услышать её смех, но  Лиза отвернулась и легонько прижалась к Эйзенштейну.
       - Полное ощущение, что мы очутились в родной заснеженной степи. Как вы считаете, Сергей Михайлович?
    - Мороз...
 Знаменитый режиссёр поёжился и легонько отстранился от собеседницы. Укутанный в одеяло режиссёр нервничал, но терпеливо ждал окончания экскурсии. Иван замерзал.
 Не узнав старого знакомого, Дуськина  указала на запорошенный снегом "труп ямщика".
    - А вот таких мужественных актёров, как этот, в Советском Союзе нету! Ну, признайтесь, Сергей Михайлович!  Не-ту!
     - Да почему-у, Ли-изонька...
 Эйзенштейн посмотрел на Дуськину снисходительно, как на маленькую девочку. Лиза, добивавшаяся именно этого, подыграла ему, наивно захлопав глазами, а затем подалась грудью к великому телу, но оно опять отпрянуло.
    - Пойдёмте, Лиза,  на солнышко, и я вам докажу, что в советском искусстве...
 Члены делегации устремились за ними, чтобы послушать гения.  Понурый Колобашкин нервно затеребил суицидный галстук.
    - "Жёлтого в угол! Дуплет в середину!".  Поматросила и бросила... "Нет счастья на земле, но нет его и..." 
  К режиссёру подскочил Джон Фейк.
     - Я слышал:  ви сказали, что всех жёлтых, индейцев и китайцев, русские призывают загнать в угол, то есть, в резервации? Ещё ви сказали, что счастья в Советском Союзе нет?  Значит, наши санкции действуют? И дуплет Сталина и посольских работников готов вмешаться в  выборы нашего президента?!  Это сенсация! После этого разоблачения вам нет пути назад! Ответьте конкретно:  ви хотите остаться в Америке?
    - "Но нет счастья и в Штатах"!  Вот, что я хотел сказать! А ваша Америка мне и даром не нужна, потому что у вас тут такая великая депрес-с-суха, что впору  вешаться!   
  Колобашкин рванул к выходу. Джон побежал за русским, чтобы сделать свою  "фейковую"  работу и уже в вечернем выпуске газеты привычно попугать читателей  страшилками про козни Советов.

                44
    
  Крепыш постучался  в массивную дверь.
      - Мистер Бэшан, мы пришли!
  Босс мельком взглянул  на вошедших и уткнулся  в  бумаги.  На столе  дымилась  сигара.
     - «Деду бы такую попробовать!» 
  Иван тихо подпрыгивал на месте, пытаясь согреться  после последней роли. 
      - Хэлло, милый!
  Дюндик обернулся:  на диване листала журнал полуодетая  Бациллина.
      - Наши совместные фотографии должны  появиться  на обложках модных журналов. Потом я объявлю, что ты силой затащил меня в постель, надену шикарное черное платье, а тебя посадят или на электрический стул, или в тюрьму, может быть, ненадолго, лет на десять!  Это принесёт мне хорошую рекламу, а значит, деньги! O`кей?
  Актриса улыбнулась и послала воздушный поцелуй. Мак Копчик перевёл, и у Ивана отвисла челюсть...
      - К делу!
 Босс не оторвался от бумаг.
     - Сколько он у тебя  стОит?   
      - Кто?
  Мак Копчик,  намекая, посмотрел Дюндику ниже пояса.
       -  Повторяю: сколько ему платить за работу?
  Иван  удивился.
       -  Как это - «ему»?  А мне?
       -  Конечно, тебе, но главным в фильме будет он!  Мы нанимаем его в довесок с тобой!
       -  Чё-то я не понял...
 Бэшан занервничал от тупости Ивана и демонстративно посмотрел на часы.
      -  Назови цену!
 Крепыш пошуршал зелёной купюрой.
      - Мани, мани!  Деньги!   
      - Да чё-то я ни в чё не врубаюсь! О чём вы базарите?
      - Тогда я сам решу! Съемки начинаются через три недели. Название эротического супербоевика - "Монстр из ширинки".  Ты согласен, парень?
  Мак Копчик подмигнул. Дюндик вдруг вспомнил писательское собрание.
      - Копчик, скажи ему, что я постараюсь... служить... искусству! Я буду...
 Босс резко оборвал переводчика.
      - А вот этого не надо! Запомните раз и навсегда: в здоровом обществе настоящего искусства нет и быть не может, потому что искусство - это бактерии, рождённые больным организмом для самолечения от недуга! А мы, повторяю, - здоровое общество! И нам нужно не искусство, нам нужен успех! Слышите, мистер Дюндик! Только успех, выраженный в купюрах!  Если это непонятно, нам не по пути!
     -  Он всё понял, босс, он всё понял!
     -  А теперь - гуд бай, у меня дела!          
  Бэшан  поднял  голову, томно взглянул на Бациллину и требовательно выдохнул в сторону двери колечко   дыма.  Следуя за ароматным провожатым, Иван и Мак Копчик тихо вышли из кабинета.
               
                45

   Вечером того же дня уставший после перелётов Дюндик полулежал в кресле, прикладывая лёд к голове, пострадавшей  на киносъёмках. Крепыш прохаживался по кабинету.      
     -  Этот театр - часть моего  бизнеса... Устраиваю шоу, делаю спектакли...  Вчера, например, на дневном представлении здесь с огромным успехом выступал оригинальный композитор Гарри Бздючуэл, которого по достоинству оценят только будущие поколения!
  Иван вскинулся, хотел сказать, что был на этом концерте, но промолчал.
     - Хотя в вашей загадочной России Гарри приняли, как родного, и по достоинству оценили его музыку! Сам Сталин наградил Бздючуэла! Это ещё раз доказывает, что ваш  вождь Советов не так прост, как кажется с первого взгляда! Гений сразу понял гения!
      -  Товарищ  Сталин умный, я с ним говорил!
      - О-о! Замечательно! А ты тоже не так прост!
      - Я на заводе учился, закончил рабфак.
  Мак Копчик вздрогнул, отреагировав на вторую часть незнакомого русского слова.
      - Раб-ФАК?! Я не понял, какому сексу ты учился на заводе, но это будет дополнительной рекламой для нашего бизнеса! Итак, к делу! Пьеса, в которой ты будешь сегодня  играть, называется «Жареная  верность»!
       -  А почему - «жареная»? 
       -  Ты не знаешь законов шоу! Чем необычнее название, тем лучше клюёт на него публика! Ясно!?
      -  Йес.   
      -  Сюжет  пьесы прост: Джоан безумно любит своего мужа, бизнесмена Питера...
      -  Я буду Питером?
      - Нет, нет, слушай дальше... Бизнесмен по имени Сэм, из конкурирующей фирмы, безумно любит Джоан...
      -  Я буду Сэмом?
      - Нет, не Сэмом! Как ты нетерпелив! Так вот, Джоан отвергает грязные притязания Сэма... Питер ведёт крупное дело, и на него начинает охотится мафиозный клан, вымогая кругленькую сумму. Не получив денег, мафия пристреливает Питера... Хотя пистолет - это, конечно, штамп, приевшийся  публике, поэтому хотелось бы как-нибудь иначе расправиться с бизнесменом.
  Иван вспомнил судьбу Хрущая.
      - Может быть, раздавить его танком?
      -  Танком? А что? Ведь Питер может оказаться по делам фирмы в армии или в районе боевых действий... Где-то идет война, но мафия настигает его и там, подкупив танкистов... Это мысль! Надо поговорить с автором и на следующем спектакле, я думаю, вместо револьвера уже будет танк! О, кей!
  Довольный Мак Копчик засмеялся  и похлопал Дюндика по плечу.
     - Ты отлично соображаешь! С тобой, парень, можно иметь дело! Так вот... Питер, естественно, остаётся жив. Джоан ухаживает за ним, но и Сэм не оставляет своих грязных ухаживаний за Джоан... Питер выздоравливает и уходит на работу. Джоан остаётся в доме одна и в финале  говорит  монолог...
  Мак Копчик  открыл  последнюю  страницу текста.
      - Ага, вот... «Навеки твоя, Питер! Как прекрасна любовь! Питер - ты жизнь, ты - свет, ты - смысл существования! Питер, единственный мой! Люблю тебя навсегда, люблю, люблю, люблю! Ах, как трудно мне будет без тебя, Питер... Но я должна, ведь я - американка!». И дальше - последняя ремарка пьесы: «Одевается  и уходит к сопернику с криком: «Я иду к тебе, Сэм!».
      - А почему она уходит к Сэму, если так сохнет по мужу?!!!
      - Ага, ты потрясён! Я же говорил, что ты не знаешь законов театрального шоу! В пьесе всегда должен быть неожиданный финал! Питер - неудачник, раз его пристрелили или помяли танком, а Сэм - парень, что надо, ведь его фирма процветает! Значит, не муж, а он достоин  любви Джоан!  Не так ли?
 Дюндик  неопределенно пожал плечами.
      - Это - Америка, парень! Тебе всё ясно?
      - Мне не ясно, кого должен  изображать  я? Ведь осталась только...
 От страшной догадки Иван набычился и возмущённо запутался в именах.
     - Жену Пидора, что ли?!  Джонку я играть не буду!!!
     - Спокойно, спокойно! Я придумал для тебя эпизод. После сообщений в газетах публика тебя уже знает, поэтому участие сексуального героя в спектакле станет хорошей  рекламой, а это, в свою очередь, принесёт солидный сбор.
      -  Так кто я? 
      -  Ты будешь - Пол Скотт!
      -  За скота ответишь...
     - Это слуга.  Ты выйдешь, протянешь Джоан поднос, скажешь: "Чай, мэм", а потом посмотришь на нее очень многозначительно... Зрители, зная о твоей победе над Бациллиной, начнут гадать о связи Скотта с Джоан, а это придаст спектаклю еще один интригующий  момент! Надеюсь, ты понял свою роль.
  Мак Копчик посмотрел на часы.
     - Пора! Быстро репетируем и начинаем спектакль. Всё будет о'кей, парень, я в тебя верю!

                46

  Звонки загнали небольшую толпу в зал. Подняли занавес, и на сцене неторопливо стала разворачиваться скучная история... Через полчаса Мак Копчик вытолкнул на сцену Ивана, одетого слугой. Публика жевала, не обратив внимания на нового героя, но тут кто-то узнал Дюндика.         
      - Русский  маньяк!
 Спящие зрители проснулись. Все притихли, изучая "слугу"... Начались негромкие перешёптывания, сменившиеся радостным гулом узнавания. Зал  мгновенно наэлектризовался. Как по телеграфу, новость тут же выплеснулась на улицу, и в театр ринулись падкие до сенсаций обыватели. Довольный Мак Копчик потирал за кулисами руки.
 Взволнованный Дюндик постоял, прижав к животу поднос, и  медленно пошёл к Джоан.
     - Чай, мэм!
 Выдержав значительную паузу, Иван "похотливо" посмотрел на партнёршу... На первом ряду кто-то не выдержал напряжённого ожидания и эротическую тишину  взорвал истошный крик. 
     - Трахни её!!!
 Ревущий людской поток взвинченных театралов хлынул к сцене в предвкушении жуткого сексуального зрелища.
       - Достань свой шланг!! 
       -  Открой окно!!
       - Пусть она полетает, как  Бациллина!!
       -  Дай ей зонтик!!
 "Джоан"  невозмутимо  взяла  чашечку.
      - Спасибо,  Скотт, ты свободен.
 Иван, войдя в роль, ещё раз  «многозначительно»  взглянул на «хозяйку»,  негромко заржал  и  пошёл к кулисам. Разочарованные поклонники Мельпомены взвыли.
   -  Куда-а-а???   Верни-ись!!!
 В уходящего слугу полетели  недопитые  бутылки и недоеденные продукты.

                47

  Закрыв дверь перед  визгливой толпой, Панас  сухо посмотрел на побитого Дюндика.
  Иван, не глядя на деда, намочил полотенце и набросил его на припухшее лицо.    
     -  Нормально погуляли...
 Наступила тишина, объявившая, что в Москве у Чекушкина родился будущий милиционер. Иван глухо вздохнул под полотенцем.
    -  Мардух, помнишь, на выставке был Тарас Гопля из Первой Павловки? За ним ещё ОГПУ побежало, чтобы арестовать.
      - Ну,  был такой.  И чего?
      - Про него тут фильму снимают, как про героя!
 Панас поставил на стол бутылку и задумался.
      - Надо же...У мене тятька в этом селе народився... Это уж потом он к матусе в Жопочки перебрался...Так вот, он как-то гутарил, шо соседями у них в Павловке были Гопли, добрые чоловики...
       - "Мир - тесен..."  А ты, Ваня, кого в фильме играл-то?
      - Генералом был, Гоплю  арестовывал.
 Дед зыркнул глазами.
     - Тьфу!!
 Опять наступила тишина, но настолько нехорошая, что никто не родился. Мардух, чтобы разрядить напряжённую обстановку, поспешно выдал сенсацию.
     - Видел Хрущая! Оказывается, он здесь, в посольстве! Работает с Кошёлкиной!
 Дед молча налил себе полный стакан.
      - Он уже без гипса! Просто переродился! Ворует кукурузу для товарища Сталина!
      - И шо, удачно?
  Панас поднёс стакан к губам.
      - Пока нет... Потерял свою гипсовую шапочку, вернее, её срезали, как  скальп.
 Из-под полотенца Иван попытался примириться с Панасом.
      -  Дед, ты всё знаешь. Скальп - это же тутошная монетка?
 Панас не ответил: он пил.
     -  Ну, чё молчишь-то?
  Панас пил.
    -  Не обижайся... Теперь буду слушаться тебя...
 Мардух, развалившись на диванчике,  беззвучно смеялся над диалогом "незрячего" с "немым".  Дед поставил стакан и закурил.      
      -  Монета, Иванко,  по-ихнему называется сссент, а скальп - это голова. Он  головы лишился. Тильки не сегодня, а ещё там, в Хухрах...

                48

  Прошел год. Спрятавшись от осеннего дождя, дед, Иван и Мардух  сидели в полутёмной русской забегаловке, заманившей их яркой вывеской – «Ярило».  Дюндик разлил алкоголь, достал кулечек с орешками  и продолжил начатый на улице разговор.
      - Дед! Ну, почему, почему надо уезжать?  Справки, что нам Хрущай сделал, ещё действуют! Бухло в магазинах появилось. И деньги  есть, а меня обещали взять в новый фильм!
      -  Ну-ну... Каждый вечер  приезжаешь со своей фильмы в окружении  смазливых девиц и разряженных  поссов...  Поят  тебя  до чёртиков, шоб  дурнем становился  и  мудями  звенел.   
  Иван покраснел.
     - Дык... Это поклонницы. Они есть у всех артистов. Мы просто шутим. Скажи, Мардух!
    - Да, здесь так принято!
    - Принято... Староват я, шоб  шутки шутить и мериканцем становиться, а у тебя  это получится: вон как ты уже научился зубы проветривать.
 Действительно, с недавних пор Иван непроизвольно растягивал рот до ушей. Дед  исподлобья глянул на второго собеседника.
      -  А ты, советская власть, едешь?
 Мардух дёрнулся, нервно выпил и уставился в окно.
      -  Ты ж бороться собирался, коммунизм строить! Даже книжку написал. Едешь?
      -  Нет... Понимаете, соврал я вам, когда Иван ещё в первый день спросил про их  улыбки... Я не знал ответа... А ведь у них тогда были и голод, и депрессия... Всё должно быть наоборот: угрюмые люди - в Америке, а улыбчивые - в Москве и в Хухрах. Я должен понять, что происходит, а иначе не смогу бороться, как прежде... Я должен понять!
     - На шо жить-то будешь?
     - Иван дал денег, я купил бензоколонку... Тут, на окраине города. Тебе не хотели говорить, чтоб не расстраивать.
      - А-а-а, сговорились!! Корни пускаете, деньги делать будете: один на  "шланге", другой - на бензине! Ну, шо ж, вольному воля, а я уезжаю! Прощавайте!
      - Да почему - "прощевайте"?!
 Дюндик в сердцах залпом выпил виски.
     - Ну, куда тебя  несёт?! Зачем?!  Поживёшь ещё в Америке, привыкнешь! 
 Панас, отвернувшись, молчал.
     - Помнишь, Роза мне нагадала: не верь, не бойся, не проси! Будем так жить, и нас не обманут никакие боссы!
     - Это она тебе для России нагадала... 
  Дед печально вздохнул, зная, что это старое тюремное правило.
     - Оставайся, Иванко...Оба оставайтесь и живы-здоровы будете...  А я поеду... Неуютно мне здесь... Мериканцы - другие, у них каждый из себя - пуп Земли, каждый с младых лет растёт с мечтой, шо станет денежным царём. Гордыня... И всё здесь другое, чужое...Бросьте пресноводную рыбку в соленый океан: помрёт! А ведь тоже вода, корма полно, ан нет! Вот и мне всё поперек души... Да, воны улыбаются. И шо?  Ну, вот я улыбаюсь человеку в лицо, а завтра - подножку ставлю: конкурэнция! И мне за то не осуждение, а почёт...  Не могу я так... Меня мамка  учила, шо людей толкать - нехорошо... Для меня это не жизнь, а моча вместо пива...
  Пока товарищи молчали, переваривая услышанное, Панас взял рюмку и выпил.
    -  Дык, царём-то и у нас все хотят быть. Во всех сказках Иван-дурак им и становится. Или Емеля, который...
    -  Да погоди, ты, Ваня, с нашими дураками!
 Мардух наклонился к деду.
      - Да, американцы считают себя исключительной нацией, лучше всех и жить рядом с ними непросто, но здесь мы в безопасности! Ради этого, я думаю, стоит всё-таки немного подождать, а? Начнём своё дело, встанем на ноги.  И посмотрим отсюда, куда кривая  Советский Союз выведет?  Может, и вернёмся.
    - Если тут останусь, буду  мучиться  за тех, кто дома на печках помирает... А там смогу людям хоть как-нибудь помогать, а нет, так с ними крест понесу... Чую, шо только так надо вместе со  всеми Божью любовь перетерпеть... Ведь Господь испытывает страданиями только того, кого возлюбит. И Русь Он так  возлюбил, шо она стала Святой...
     - Если и дальше так пойдёт, то твой Бог, Панас, или залюбит  Россию до смерти, или устроит в ней новое мировое Возрождение! Одно из двух...
      - Всё буде добре! Мамка мне в одной древней книге читала, шо "Москва - Третий Рим, а четвёртому - не бывать!". Стало быть, выстоим! Живы будем - не помрём! А ещё там было написано, шо "светло светлая и украсно украшенная Русь - земля Животворящего Огня!"  Во как!
  Мардух задумался.
      - Только почему этот  Огонь и жизнь даёт, и людей сжигает?
 Насупившийся Дюндик  разлил по рюмкам.
     - Без бутылки не разобраться... Эх, сейчас бы пивка немецкого...
 Панас  встрепенулся.   
       - А шо Адик со своими горлопанами творить начал, а?! Они же этими, как его... Хвашистами стали, злыднями! Добрых людей в лагеря загоняют, зло творят... Даже коммуняки рядом с ними - ангелы... Я же велел Адику благо в мир нести, а он - с глузду зъихав! На крови стал какой-то третий рейхь  строить!
      - Это нам урок, Панас. "Благими намерениями дорога в ад вымощена". Я мечтал своей книгой людей осчастливить, а ты хотел Адика воином света сделать.
      - Не-е, мужики, это я виноват: подозвал его к нашему столу. 
      - Поганый я, поганый... И  шо мы с пацаном связались?
      - Дык,  пьяные были, как всегда. 
      -  Мы были пьяные, а людям теперь горе. Ох, Господи, прости нас, глупых. Не ведаем, шо творим.
      - Да вся Россия сейчас не ведает, что творит! Страна грешников!
      - Ну, это ты, Мардух, палку перегнул! Русь святыми прославлена, и всегда  её добрые люди стояли за Веру, Отечество и Справедливость! Так было и буде! Хотя... Да, безбожников-грешников у нас там нынче много развелось, согласен... Но давай побачим с другой стороны:  кто не знал греха, тот не знал мук совести, а совесть ведёт к покаянию. Если коммуняки покаются, то мы возродимся.  Как думаешь, бывший секретарь?
      - Держи карман шире... Покаются они, как же...
   Троица задумчиво уткнулась в стол. Дождь кончился. В плачущие окна заглянуло солнце.
     - Здравствуйте, земляки!
 Подняли головы, стряхнув паутину грустного разговора. Высокий седовласый мужчина со стаканчиком в руке стоял около стола.
     - Здоровеньки булы.
     - Да, своих сразу видно: войдя сюда, вы, по здешнему обычаю,  не сказали "Хай" и не узнали у всех, всё ли у них в порядке?
     - Присаживайтесь.
 Мардух пододвинул стул.
     - Благодарю. Я тут завсегдатай. Меня так и прозвали - "Ярилой".  Хочу хряпнуть с соотечественниками, если не возражаете?
 Иван  взялся за  рюмку.
      -  Ну,  конечно!
     -  А вас я узнал!  Вы - Иван Дюндик, наш русский  "Лука Мудищев"! 
 «Артист» смутился.  Мардух внимательно посмотрел на «Ярилу».
     - Однажды я вас уже встречал в парке. Вы говорили о русской революции и об Америке.
     - А-а, было, было... Я там иногда веду беседы... Пытаюсь предупредить! А они смеются... Не видят, что в конце дороги  их ждёт тупик. 
     - С чего вы взяли? Вы же сами высказали мысль: у людей - разные группы крови, и уже одно это доказывает, что человеческого единства не существует! Что подходит одному, не подходит другому. Если в России случилась революция, то здесь её не может быть! Ведь в Америке демократия! И свобода, кстати. Это - благородные  идеи! Они их спасут!
     - Любая "благородная" идея перерождается и наказывает своих служителей. Наверное, это всемирный закон: общество гибнет от того, что  возлюбило. Мы лелеяли идею всеобщей справедливости, а они возлюбили свободу, это для них - идол, сидящий на долларе! И если этот всадник  понесётся во всю прыть, то мы увидим родео со смертельным финалом!
 "Ярило" посмотрел в окно.  Мужики  ждали продолжения.
      - Все хотят сделать для себя, как лучше, и для этого карабкаются вверх по лестнице, ведущей вниз. Россия уже скатилась, показав, что нет на земле ни одной благородной идеи, ради которой можно растоптать человека. За ваше  здоровье, земляки!
 Все выпили. Мардух похрустел орешком.
    - Но я не понял, что вы имели ввиду, когда говорили о демократии в России, как о неверной и злой жене?
 Седовласый  наклонил голову.
      - А что, не так? Ведь у нас как получилось? Большевики по глупости решили поженить славянского язычника, просветлённого византийским православием, на вульгарной, заносчивой, иностранной тётке: на демократии этой... Свалилась на нашу голову... Пукирев, "Неравный брак" наоборот... На торжество гостей созвали, свадьбу сыграли, да только никакого толка от такого союза не будет, потому что бракованный этот брак. Грубо говоря, у жениха ещё "женилка" не выросла! Рано, слишком рано! Поторопились свадебные дружки: Маркс и Ленин! Какая уж тут любовь?! Воистину, на такой свадьбе впору кричать: "Горько"! Да, горько...
  Мардух подался вперёд.   
      - И что же делать?
      - Да-да,  вечные  русские вопросы: что делать и кто виноват?
 Иван разлил виски, пока «Ярило» молчал.
     - Новобрачные со временем вымучили уродливое дитя, назвали его - "Революция", и в русском доме сразу всё пошло кувырком...Шум и гам! "Покой нам только снится"! Затрясло весь мир!  И тогда Некто, которому эта спешка очень не понравилась, создаёт Сталина, чтобы исправить ошибку: разрушить неравный союз, отправить дитятко в детдом, в общем, всё вернуть на круги своя.
     - Каким образом он должен исправить?   
    - Сталину надо на практике создать в Советском Союзе ту жизнь, которую придумали теоретики. У большевистского вождя к этому большие способности...Народ у нас, как водится, не понимает, чего хочет сам от себя, поэтому безмолвствует, вот Сталин его, молчаливого, и заморочит. И нормальную жизнь заменит абсурд, в котором люди  станут существовать так естественно, будто иначе и не бывает. Вот, например, американский клоун  Бздючуэл в Москве орден получил! Абсурд процветает!
 Иван поразился.
      - А ведь точно... Дурь же какая-то: вместо музыки он пукал, а все орали от восторга!
     - Вот, вот, просыпаешься, прозреваешь... Так и все прозреют, когда увидят наяву построенный  "город солнца". Ахнут от ужаса и захотят  перемен. И тогда начнётся возвращение...
 Панас после размышлений поднял глаза на "Ярилу".
     - Это шо же, коммуняку Сталина поставил Бог?
     - Я не говорил: "Бог", потому что не знаю вселенских тайн. Я сказал: "Некто". Некто!
 Седовласый приподнял налитый до краев стаканчик  и пролил виски.
     - Гостей свадьбы Сталин должен уничтожить, в этом его назначение. А на свадьбе-то погуляло много народа.
 Иван растерянно посмотрел на деда. Пальцы Панаса  взволнованно теребили самокрутку, из которой в алкогольную лужицу посыпались крупинки табака, ошарашенные ужасным пророчеством.
     - Нещасни  люди... Воны ж хотят тильки самого простого: житы, растить детишек...
     -  Увы... Скоро грянет эра великой постирушки! В кровавой лохани окажутся все: праведники и грешники, герои и трусы, невинные и виноватые... Самые лучшие понесут крест и взойдут на русскую Голгофу, страшнее которой ничего нет. А император Сталин, как когда-то полубезумный  Нерон, спаливший свой город, будет  с кремлёвской стены равнодушно смотреть на "Третий Рим", сгорающий в пожаре насилия.
     - И шо ж буде потом?  Ведь четвёртому  Риму не бывать! 
 "Ярило" смахнул со стола табачных утопленников.
     - Конечно, не бывать! Потом Время всё залечит, и в светлом будущем потомки ещё скажут шутливо о наших страданиях: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». И будут за это несчастье Сталину поклоны бить и главного кровавого банщика возносить до небес. Будут! А сейчас надвигается ночь, и кто-то должен будет опять зажечь свет... Не впервой. Такое уже было в истории. Спаситель, взойдя на крест, был  первым.
       - А ты чё молчишь, Мардух?
     - Думаю... Я понял, чем искупаются грехи,  но если страдания невыносимы, если человек теряет слишком много крови, он умирает... И страны, и даже империи  так умирали после жестокой тирании, или после кровавых войн и бунтов. Это сегодня и Россию ждёт?
     - Я же сказал: "Надвигается ночь..."
 Панас вспылил.
    -  Ще не вмерли Россия, Украина и Беларусь! Мы все вместе-единый кулак!  Сталин - не Чахлик невмирущий*!  Не проглотит нас, подавится! А вороги нехай курять в сторонке! Не дочекаються! Не дождутся!
 Дюндик положил руку на плечо седовласого.
     - Не ссы, "Ярила": авось, прорвёмся! Придёт весна и людям станет лучше!
     - Да-да, верю!  Прорвёмся! Так и будет! Верю! Вашими молитвами, мужики.
 Гость  встал.
     - Друзья мои... Когда окажетесь в Москве - поклон ей, матушке... Куполам Кремля... И да поможет вам Бог!
 Выпили. "Ярило"  посмотрел на Дюндика.
      - Пост сдал, Ваня!
      - А чё? Пост принял!
  Панас, служилый "по призыву", многозначительно ухмыльнулся.
     - Дык, а какой пост?
 Седовласый не ответил, поставил стаканчик и ушёл, не обернувшись. Стемнело. В забегаловке зажгли свет. Мардух посмотрел в мокрое окно, за которым растворялась светлая, призрачная фигура.
     - Какой-то он странный, этот "Ярила"... Не от мира сего... Напустил туману: "Неравный брак",  "Русская Голгофа"... Кабы  действительно знать, к какому будущему мы так долго продираемся через тернии?
  Вопрос повис в воздухе.
       - Но на всякий случай, наше смутное время лучше здесь переждать, как я и предлагал.   
      - Я еду до хаты... Оставайтесь, хлопцы, не рискуйте, а мне уже бояться смешно, я и раньше-то был не из пугливых.
     - Я с тобой! 
 Панас посмотрел на Ивана слезящимися глазами.
     -  Ты же слышал... Сталин начнёт людей мучить...
 Дюндик приосанился, как стопроцентный америкнец в техасском салуне.
     -  Щет! Испугал ежа голой жопой! А чё в Америке? По сравнению с водкой выпивка тут - полный капут!
 Иван опешил.
     - Ха! Да я же стих сочинил! Как Тифозный! Дед, ты слышал?
        "Выпивка тут -
         Полный капут!"
 Панас прикрыл рот рукой, пряча  улыбку, и разлил алкогольные остатки.
     - Ладно... Поживём-увидим, шо у коммуняк за жопы...
 Друзья, не чокаясь, выпили.

********************************************
  *Чахлик невмирущий (укр.) - Кощей бессмертный.
*********************************************

                49

  День вылета выдался тёплым: ни снега, ни ветра. Краснозвёздный  самолет загружали красивыми коробками и ящиками с бутылками. Хрущай слушал доклад лётчика.
      -  Кроме вас, больше никто не полетит. Делегация Наркомата торговли задержится ещё на  неделю.
 Иван с дедом молча курили, поплёвывая в разные стороны. Грустный  Мардух  стоял рядом, прижав к груди бутылку и стакан.
      - Ну, провожающий, бутылку-то не грей!  Давайте на посошок!
 Стакан затанцевал по кругу. Когда Иван пошел выбрасывать пустую тару в мусорный ящик, Мардух наклонился к деду.
      - Панас, а я ведь отправил деньги в Мюнхен... В тот костёл...Должок вернул!
      -  Це  гарно... Всё злое из тебя уже улетело. И вот тебе мой совет: дальше живи просто и незаметно. А то ведь оно как бывает: человек каким-то чудом обманул смерть и миновал дату своего ухода из мира, вписанную в Книгу Бытия. И шо он, мёртвый, должен дальше робить?  Жить и нишкнуть! Иначе смерть, уже окончательная!
     - Я чего-то твою мысль не улавливаю, Панас... Это я, что ли, уже мёртвый?
     - Не обязательно. Ты, Мардух, мож, по своей судьбе не должен был в Америке оказаться. Понимаешь?  Мы же случайно сюда приплыли. А если ты тут пойдешь в гору, начнёшь другими чоловиками  командовать, то Богу придётся тебе  новую жизнь придумывать. И не только  тебе... А Ему это надо? Проще тебя на погост отправить... Так шо, на всякий случай, живи скромно, и твой век будет долгим.
  Атеист Мардух слегка опешил от услышанного, но мысль старика, наконец-то,  понял. В разговор вклинился Хрущай.
       - Значит, остаётесь здесь, невозвращенец?
 Мардух отвернулся. Панас сплюнул. Особый наблюдатель посольства ловко увернулся от плевка.
      - Нехристи... Тильки ваши внуки станут верующими християнами в першим поколении!
  Хрущай осклабился в спину уходящего деда.
      - Не дождётесь, гражданин Дурманенко! А вы, "господин" Мардух, решили стать капиталистом? Будете умножать мнимое могущество нашего мирового конкурента?
      - Нет меня там, в Советском Союзе... В живых не значусь. Погиб под руинами Хухрянской тюрьмы. Кстати, на ваших похоронах, товарищ Хрущай! Вас ведь тоже нет: по документам. Вы - шашлычный прах, торжественно погребённый в центральном сквере.
      - Нет Хрущая, есть Хрущёв! Я заново возродился, как финист...Из этого... На букву «Г»... Вспомнил: из гипса!
     - Феникс из пепла.
     - А я возродился из гипса!  И, может быть, уже завтра увижу товарища Сталина, который намекнул, что отправит меня опять на Украину, но уже в качестве большого  руководителя!  А потом, глядишь, и выше поднимусь! Чем чёрт не шутит! Вот уж тогда я развернусь! Я и план уже наметил: целину распашу, поля кукурузой засажу... Армию сокращу...Инвалидов и калек Революции и гражданской войны с улиц городов уберу подальше, чтоб вид не портили...Крым Украине отпишу, чтоб меня там любили...
     - Не план, а сказочная поэма. Ещё скажите: "Человека в космос запущу!"
     - А что? Это мысль!
     - Или ещё можно в рифму: "Врагов - порешу!"
     - Правильно! С врагами нельзя церемониться! Думаю, товарищ Сталин будет мной доволен!
      - Передавайте ему привет.
      - Передам! Так и скажу: "От предателя Родины  Мардуха вам привет, товарищ Сталин!"
      -  Да не предатель я... Всё не так...Сложнее... Хочу разобраться в том, что случилось в России. Разобраться в себе... А пока - здесь мой дом.
      -  Капитализм вам дом родной?! Однако... И это говорит человек, который  до чистки был членом партии и не последним её членом, а первым секретарём райкома! Стыдитесь и учтите, что у нас длинные руки!  Коммунисты всех достанут!
     - Знаю... Я же сам был членом партии. Вы действительно всех достанете.
     - Потому что мы - сила! Союз советских республик!
     - Хрущай, я за этот год много  чего передумал... Так вот, любое совместное проживание государств или штатов начинается, как союзная сила, но потом наступает жизнь по указке из одного центра, который объединяет всех на страхе, пугая назначенным внешним врагом. Далее - единомыслие и потеря  свободы. На смену ей приходят  лицемерие, цензура и абсурд. Да-да, "Ярила", похоже,  прав: жизнь в союзе, созданном ради какой-то "благородной" идеи, вырождается в абсурд. Вот, как у нас сейчас. А здесь и в Европе всё это начнётся позже, но закончится тоже крахом!
     - Ой, какие  мы стали умные! Какие  мы песни  вражеские запели! Это капиталистический Запад ждет такая жизнь, а мы идём в светлое будущее!
     -  Скатертью - дорога...
     -  Мардух, несмотря ни на что, наша партия гуманна к предателям и даёт  вам шанс дожить до расстрела: следите за ихней кукурузой, на суде это зачтётся.
     - Хрущай, да услышь ты меня, в конце концов! А если мы всё-таки ошиблись? Не той дорогой пошли! Ради чего тогда жить?
     -  Жить надо ради того, чтобы быть похороненным в кремлёвской стене! Около Мавзолея Ленина! Это – мечта  всех советских коммунистов! Цель и смысл  созидательной партийной жизни!
     - Падшие ангелы...
 Выглянул лётчик.
     - Пора!
  Моторы ожили. Мардух подошёл к товарищам, прослезился, обнял  деда, потом  Ивана... Те что-то говорили ему, но из-за шума винтов ничего нельзя было расслышать. Хрущай на верхней ступеньке эффектно вскинул руку, небрежно помахал Америке, крикнул: «До скорого!» и вошёл в самолёт. Следом залезли Иван и Панас.
  Машина развернулась, побежала по взлётной полосе и оторвалась от земли. Мардух провожал самолёт до тех пор, пока он совсем не расплылся от  слёз...

                50

  Над океаном летели без приключений. Дед похрапывал, вытянувшись на деревянном сиденье. Иван, выжидая момент для броска, изображал спящего и сквозь щёлки глаз поглядывал на ящики с бутылками, которые бдительно охранял не дремлющий  Хрущай.
  Из кабины вышел пилот и крикнул пассажирам, что они уже в Европе. Из-за низкой облачности самолет снизился и полетел над ухоженными полями и симпатичными  игрушечными  домиками.  Когда  пролетали над каким-то старым  городом,  Ивану показалось, что он узнал знакомый  костел на окраине...
  Хрущай глянул в иллюминатор и увидел под крылом большое поле, а в центре его - телегу, лошадь и костёр, около которого сидели обнявшиеся Роза и Ганс. Узнав  последнюю любовь, бывший жених затосковал, но через минуту собрал всю свою большевистскую волю и приказал ей задушить ожившее чувство.
  Пошёл снег.  Крупные снежинки, наведя красоту, уплывали на свидание с Землей, а самые любопытные пытались заглянуть в илллюминаторы, но пропеллеры отгоняли их от машины.
 Внизу показались белые просторы и тёмные очертания лесов.

                51

   В учебном классе было жарко натоплено. За последними столами дремала группа старослужащих  "дедов": Пыхтин и его товарищи.  На их гимнастёрках поблёскивали медали "За взятие Шпындебурга". Остальные молодые стриженые солдаты слушали ответ красноармейца Дристанюка. Он стоял у доски, увешанной картами,  плакатами, портретами и, раскрасневшись, заканчивал своё выступление.
      - ...А товарищ Ленин по этому поводу сказал прямо: "Учение Маркса всегда верно, потому что оно всех сильней!"
  Начальник клуба  Шопник, назначенный руководителем политзанятий, улыбался, постукивая  пальцами  по журналу.
      - Хорошо, немножко не точно, но хорошо! Не ожидал от вас, Дристанюк, не ожидал! Еще  недавно были  одни двойки, а сегодня так уверенно сдали теорию классовой борьбы!
  Красноармеец смущённо потупился.
     -  Стараюсь, товарищ командир.
     -  Садитесь, ставлю вам крепкую четвёрку!
 Дристанюк строевым шагом дошел до своего твёрдого стула, сел и получил пинок от Пыхтина.
     - Сколько до дембеля, зелень? Тридцать четыре месяца?!  Ой, бля-а-а-а... Ужас!!  Вешайся! Вешайся!!  Я бы повесился...
 "Деды" заржали над традиционным армейским спектаклем. Шопник постучал по журналу.
       -  Тихо там!
 Дембеля угомонились и снова впали в спячку.
      - А вот Кирдыкин расстроил меня... Всегда отличался высокими оценками и вдруг - слабая троечка.
       -  У меня кто-то украл конспект.
  Дристанюк взвился.
       -  Врёт! Сам не выучил, а вину хочет свалить на товарищей!
       -  Все свободны! А  вас, Кирдыкин, я попрошу остаться!
  В конце класса похрапывали "деды".  Шопник подсел к мрачному солдату.
       - Пётр, что с тобой происходит?  Твои родители  мне с тревогой написали, что три недели от сына писем не получали!  Из заводского комитета комсомола  жалуются, что ты им вообще за месяц строчки не послал! А ведь раньше ты  их посылал каждый день!
       - Кого?
       - Письма. Так в чём же дело?  Откуда в хорошем советском солдате взялась такая хандра?  Ты не забыл крылатый девиз нашего пролетарского артиллерийского полка?
       - Нет.
       - Повтори!
       - "Вздыбить, взъерошить и никогда не скукоживаться."
       -  Вот именно!  Не  скукоживаться!  Ни-ког-да!
 Шопник  вдруг посмотрел с хитринкой.
      - Слушай, а может быть, причина грусти - в девушке? Наш полк перевели на новое место службы, а на Украине осталась коханая дивчина? Я угадал?  Хочется  хорошей большой любви?
       - Нет, уже не хочется...
       - Расстроился из-за потерянного конспекта?
       -  Да нет, конечно...
       - А что же тогда, Пётр?! Почему упал духом?! Ты прочитал сборник поэзии, который я дал тебе  неделю назад?
       -  Не  успел ещё.
 Кирдыкин вытащил  из сумки  книгу.  Шопник  покачал головой.
      - Зря медлишь! Здесь самые последние шедевры советских поэтов! Их произведения бодрят, вливают энергию, зовут в бой! Я для тебя даже закладки сделал. Вот, например, поэт Семён Тифозный. Он написал отличную поэму «Заря  над колхозным силосом». Послушай фрагмент о героях, победивших кулаков. 

       -  «Каждый, кто был и отважен и смел, 
          Песню победы  у хутора спел, 
          А Партия, вынув из тела осколки,
          Подарит  любовь озорной комсомолки!»

         Прекрасно, прекрасно сказано!
  Начальник клуба пролистал несколько страниц.
       - А вот стихи Лизы Дуськиной, посвященные гениальному композитору Гарри Бздючуэлу, большому другу Советского Союза.

        -  "Лживых много в музыке  "пророков",
           Их скорей  со сцены прогоняйте,
           Чтобы  мир очистить от пороков,
           Ах, играйте, Бздючуэл, играйте!
           Бездари  и  псевдомузыканты
           Присосались к нашему столетью,
           Вместе с Гарри будем мы, таланты,
           Бичевать пуконом их, как плетью!"

         Ай, Дуськина, ну, какая же она  молодец! Не зря её выбрали в правление Союза  писателей СССР!  А мой любимый автор: поэт-баталист  Василий Пестик. Тут про нас, про армию.

     - «Любимая, ты спишь, наверно, крепко,
        А я, родная, крепко службу бдю!
        Спокойна будь: стрелять я буду метко,
        Послав снаряд, шепну тебе: «Люблю»!

      Изумительные строчки! А ещё есть творения Гурия Предстатова и лауреата Государственной премии Льва Орального!  Кстати, один из авторов, говорят, скоро приедет в нашу часть в составе творческой делегации шефов. Обязательно прочитай книгу. Это приказ, товарищ Кирдыкин!
       -  Хорошо...
  Пётр равнодушно кинул книгу в сумку.
       -  Ну, так что же тебя всё-таки гложет? Ответь мне честно, как родному отцу!
       - Я считаю, что на летних учебных стрельбах результат у нашей батареи мог быть гораздо лучше. Мы не заняли бы последнего места, если бы вводили в буссоль поправку на вращение Земли.
      -  Что?!
      - Дa, надо было стрелять с поправкой, а нас учили, что это - буржуазный пережиток царской армии.
 Шопник  вскочил.
      - Не доверять приказам красных командиров?! Да вы в своём уме?!!
      - Товарищ начклуба, можно...
      - Можно Машку на гражданке, а в армии: "разрешите"!!
     -  Разрешите мне показать, где  ошибка. Я... 
     - Молчать!!!  Чернить советскую военную науку?!  Да я вас, товарищ красноармеец, в карцер посажу! Я вас...
      -  Отставить!!
  Шопник обернулся: в дверях стоял командир полка Бухой, за которым застыли  насупившиеся военные и жидковолосый человек в штатском.
      -  Виноват, товарищ комполка, но я по вашему приказу внушаю...
      -  Смирно!!! 
 Бухой обернулся к штатскому.
      - Видите, товарищ Тифозный, как у нас ещё порой бывает: красноармеец хочет выдвинуть свежую военную мысль, а некоторые отсталые кадры сразу грозят им карцером! А наша общая задача какая?
      - Укреплять  мощь Советской страны!
     - Во-о-от! Вот поэтому  мы с таким проявлением невежества боремся очень строго! Рядовой Шопник, приказываю вам заступить в наряд по столовой! Кру-угом!
  Побледневший бывший заместитель по культполитпросветвоспитательной работе козырнул и строевым шагом вышел из класса. Семён Тифозный, поправив очки, быстро застрочил карандашиком в блокноте. Бухой  подошел к Кирдыкину.
      - Слышал я сейчас твоё предложение. Занятно, занятно... И давно ты про ввод в буссоль  думаешь?
      -  С тех пор, как откат орудия угодил мне...
 Красноармеец покраснел. Комполка понял, добродушно засмеялся и хлопнул Петра по плечу.
     - Ничего, до свадьбы заживёт! Главное, чтобы с бабой откат у тебя всегда был нормальным. Под каким углом, Кирдыкин?
     - Сорок пять градусов!
 Все мужчины дружно захохотали: «бородатая» армейская шутка была по-прежнему   смешной.
      - Пойдёмте-ка, товарищи, на улицу и проверим его расчеты. 
  Бухой глянул на последние спящие столы и решил пофорсить перед Тифозным,   показав старый армейский приём. Приложил палец к губам.
     - Кто спит...
 Сказал это очень тихо.
    -  Встать!!!
 Сонные "деды" вскочили. Военные зашлись от хохота. Смеющийся Семён  опять уткнулся в блокнотик.
      - На выход, герои!
 Тут же родилось ленивое, ворчливое неповиновение.
     - Не май месяц...
     -  Там холодрыга...
     -  Улицу не натопишь...

                52
 
  Кирдыкин первым вышел из казармы и, застёгивая на ходу шинель, повёл всех по снежной тропиночке к орудию. С неба медленно опускались крупные снежинки. Красноармеец навёл ствол на одинокий дуб у опушки леса. Где-то за облаками послышалось гудение самолёта, и вскоре  его силуэт вынырнул из белого марева.
       - Кирдыкин, усложним задачу: бейте по движущейся цели!
  Бухой азартно подмигнул Тифозному.
      - Вот так мы обычно стреляем...
  Яркая огненная искорка  блеснула в стороне от самолёта.
      - Мимо...
  От досады военные дружно закурили.   
      -  А вот, если с поправкой...
 Кирдыкин прицелился, и через секунду снаряд  прочертил путь до крыла машины.  Правый мотор вспыхнул.
      - Попал!!!  Попал!!! Ну, Петро, ну, молодец!! Теперь на полковых  учениях мы всем утрём нос! Мы будем лучшими!! Вы видели, товарищ Тифозный?! Он попал!!!
      - Да!
  Семён был потрясён.
      - Я присутствую на великом событии! Только что на моих глазах выросла боеготовность нашей Красной Армии!  В историю  непобедимой и легендарной  вписана ещё одна славная страница!
  На располневшем лице Тифозного появилась его фирменная полу-улыбка, говорящая о начале  гениального творческого процесса.
  Из казармы высыпала группа солдат и побежала к орудию.  Шопник на бегу поправлял сбившийся набок поварский колпак с надписью: «Дембель неизбежен, как крах капитализма», которую всем желающим вышивал портной Гробин из гарнизонной мастерской.
      - Ай да, Кирдыкин, ай да, сукин сын!   
 Бухой не засмеялся от шутки разжалованного заместителя, поскрипел зубами и сухо посмотрел ему в лицо. Оно уже было изрядно помято Пыхтиным и его сослуживцами за отказ пожарить им картошки.
      -  Теперь вы всё поняли? 
      -  Всё,  товарищ комполка...
      - Ладно... Кто старое помянет... Идите, товарищ... командир.
  Шопник радостно отдал честь, закричал: "Есть идти!" и побежал наказывать борзых дембелей за рукоприкладство. Бухой вскинул руку к виску.
      - За ценную идею, повышающую боеготовность артиллерийского полка, награждаю вас значком "Отличник РККА" и объявляю благодарность!
      - Служу трудовому народу!
  Красноармеец и комполка, переполненные гордостью и гордыней, обнялись. Кирдыкин окропил слезами  "Бухую"  шинель.
      -  Качай его, ребята!
  Сослуживцы оторвали рационализатора от командирской груди и подкинули в небо.
      - Сочинил! 
 Вдохновенным, пылающим  взором Тифозный остановил в воздухе Петра и стал читать новое произведение, привычно размахивая  рукой.

      -   «Над миром буржуи уже не владыки,
          Все они к нам, советским, подлы!
          Но есть среди нас товарищ Кирдыкин,
          Он поразит все вражьи тылы!
          Кирдыкин оружие грозное смажет,   
          И если втихую враги залетят,
          Поправив буссоль, он пушкой накажет,
          И вот уж лазутчики ярко горят!»


                53

   Мотор ярко горел, бледный Хрущай столь же ярко визжал от ужаса.
        -  Мы залетели в чужое государство!!  Нас подбили  буржуи!!
  Дед глянул в иллюминатор: внизу стояла пушка, около которой суетились люди в будёновках.
      - Наоборот. Мы уже дома... Если бьют по своим, значит, мы уже дома...
      - Самолет  разобьётся!! Нас ждет смерть!!!
 В салоне запахло переваренными продуктами прощального хрущаевского  ужина.
      -  Не боись, уполномоченный,: для тебя смерть - красуня, потому как рано ёгэпэушного злыдня из мира забирает. Ты ж не успеешь все смертные грехи совершить и  много зла добрым людям зробить. А это шо значит? Значит, шо смерть тебя от ада спасает...
  Панас по-философски убедительно успокоил  паникёра, но Хрущай почему-то в истерике заметался по салону.
      -  Где парашюты?!! 
  Как только он скрылся в грузовом отсеке, Иван оказался около ящиков и сунул за пазуху несколько бутылок. 
  Летчики попытались сбить пламя, набирая высоту, а затем  резко пикируя вниз.  Помогло: огонь погас, но мотор сильно дымился. Закрепив штурвал, пилоты выбежали из кабины, открыли боковой люк и схватились за ящики.
       - Надо облегчить самолет!  Выбрасывайте груз!
  С парашютом и надувной резиновой лодочкой в руках вернулся Хрущай.  Увидев раскрытую дверь и летчиков с коробками, он решил, что они собираются дезертировать с ценным грузом. Хрущай выхватил наган.
       -  Куда?!!   Бросаете нас?!!   Грабите?!!   Расстреляю, гады!!!   
 Пилоты  шарахнулись от самосуда вооруженного начальника и выпрыгнули.
       - Назад,  дезертиры!! Я сказал - назад!!!
  Авиаторы раскрыли парашюты и не вернулись.
      - Ну, ты и ду-у-урень...
 Дед  потянулся за кисетом.
      - Лучше б ты вообще не народився...
 Хрущай, не попадая дрожащими руками в лямки парашюта, повернулся к Ивану. 
     - Помоги надеть!!  Быстро!!!
 Дюндик взял спасительный мешок и выбросил его из самолёта.
     -  Да ты что?!!  Да я тебя... 
 Ни слова не говоря, Иван с дедом вошли в пилотскую кабину и закрылись.
   ...Снег всё шёл и шёл. Самолёт дымил и вслепую летел в холодном, белом пространстве. Крупные снежинки, как письма Свыше, бросались на стекло кабины, пытаясь предупредить людей о надвигающейся катастрофе. За дверью, как собака, тоскливо скулил Хрущай.
 Оставшийся в живых мотор надрывался от натуги и, чувствуя нарастающий смертельный жар, болезненно постреливал.   
      - Дед, а я чё-то вспомнил, как мы со Шпындей воевали...
      - На Преображение Господне, у прошлом августе.
      - В прошлом году?  Вроде недавно было, а кажется, целая вечность прошла.
  Панас  перенёсся  мыслями  в родное село и задумался.
     -  Иванко, а помнишь, я о Богородице говорил, шо явилась мне в хате, когда я от голода хворал?  Она ведь про тебя  всё расспрашивала... Так вот, теперь я кумекаю, шо я и не  бредил  вовсе. Это ж, наверное, твоя дивчина Мария была.  Прыизжала, шоб тебя спасти.
 Иван ничего не ответил. Помолчав, он украдкой вытер глаза, упёрся  лицом в стекло и попытался хоть что-то разглядеть в снежном месиве.
      -  Ничего не видно... И где это мы?  Может, Москву уже пролетели?
      -  Кто ж его знает... Может, над Уралом  летим... Или опять над океаном.
      - Смотри, ещё тянет.
      - Сплюнь, бо сглазишь!
  Панас  оказался прав. Дюндик ещё не успел плюнуть, а левый мотор уже впал в горячку, чихнул, загорелся и заглох. Самолёт, вспыхнув, задрал хвост и стал терять высоту. От предчувствия гибели за дверью завыл Хрущай. Иван и дед схватились за штурвал. Они с трудом  выровняли машину, и в ту же секунду перед глазами выросла чёрная водная гладь.

                54

   Ивана выбросило из кабины. Он погрузился в декабрьскую воду, вынырнул, выругался и поплыл к огненному призраку самолёта, крылья которого уже захлестнула вода, скрыв красные звёзды.
  ...Дед очнулся и открыл глаза: через разбитые лобовые стекла лениво опускались крупные хлопья  снега, почерневшие от дымной копоти моторов. Неподалёку от кабины остановилась резиновая лодочка.  Хрущай крутил головой, решая, в какую сторону плыть.
      - Эй! "Харон"! Где Иванко?
      - Наверное, погиб!
 Хрущай  стал отгребать от самолёта.
      - У меня место в лодке только для одного, так что сам выживай, старик! Ты ж знаешь, что спасение утопающего, это дело евонных  рук!
  Лодочка растворилась в белом снегопаде. Панас вылез, сел на крышу кабины, достал кисет, скрутил самокрутку, закурил и медленно выдохнул дым. Крупная рыба подплыла к ногам деда и уставилась на него, шевеля  жабрами и ртом.
       - Эх, Иванко...
       - Я здесь!
 К самолёту тяжело подплывал Иван. Панас встал, но кабина стала погружаться. Белый от снега человек навис над барахтающимся Иваном, затем медленно сошёл в чёрную воду.
      - Поплыли! 
      - Без толку...
 Иван еле ворочал губами, посиневшими от холода.
     - Без толку... Куда плыть? Зачем? Это океан... Океан!! Нет берегов! Всё: приплыли... Давай  прощаться...
     - И  думать  не смей!
 Холод становился всё нестерпимее. 
      -  Иван, ты ж сильный! Треба принимать подзатыльники от судьбы и плыть дальше! Встряхнись!
      -  Не могу: встряхнусь - бухло потеряю!
      -  Шо?! А ну, топи всё!!
      - Ты чё, дед?! Лучше выпьем на прощание. Хоть по граммуле...
      - Скидывай!!!   
 Иван непослушными, замёрзшими руками стал выбрасывать бутылки. Они нехотя уходили вниз, в чёрную бездну.
      - Bсе?
  Дюндик отстучал зубами: "Да".      
      - Вот и славно. 
  Несколько минут они плыли в белом вареве. Впереди ничего не было. Ивану стало страшно. В голове зазвучал  орган из старого костёла.
     - Дед... Дед... Вот сейчас помру, а вдруг... Там... Встретит меня ОН... И пошлёт некрещёную, грешную мою душу туда же, куда я бутылки отправил... Ох, нехристь я:  без водки и помереть не могу, как добрый человек... Жутко мне... Жутко!!
      -  Покрестим...
  Панас устал и замёрз. Подплыв к Дюндику, положил ему на голову худую ладонь.
      - Крещается  раб  Божий Иван во имя Отца, Аминь. Сына, Аминь. И Святого Духа. Аминь.
 Перекрестил Ивана. Большая белая снежинка, вместо голубя, закружилась над челом новокрещённого человека. Дед вдруг понял, что сил больше не осталось.
     - «Чай, в Иордани-то Спасителю креститься потеплее было...Не то, что здесь...»
  Панас улыбнулся, закрыл глаза и стал медленно погружаться. Ноги коснулись дна.
    ...По  каменным ступеням они вышли из воды и переглянулись: перед ними была широкая белая лестница. Она уходила вверх и растворялась в снегопаде. Было тихо.
      - Слушай, дед, а что, если мы уже пришли... к НЕМУ?
 Панас не ответил.  Два белых от снега человека осторожно поднялись по ступеням и остановились. Снег шёл все реже, реже и, наконец, перестал. Спасённые  переглянулись: перед ними была Москва! Невдалеке наливались утренней зарёй купола Кремля.
 Довольный Хрущай сидел на лодочке и стучал по её  борту ботинком, вытряхивая воду.  Лодка  лопнула, и особый наблюдатель упал на землю. Дед с Иваном не смогли удержаться и рассмеялись. Хрущай встал, отряхнулся и раздражённо махнул кулаком.
      - Раз уж спаслись, выплывайте и дальше сами! 
  На гранитном парапете лежала  газета. Дед замер, увидев на первой странице знакомое лицо Кирова. Шевеля губами, он прочитал под фотографией в чёрной рамке  несколько строк.
      - Ох, дывчинство! Плохи дела, Иванко... В Питере большого человека убили... Из-за  этого много людей похватали и постреляли, як врагов народа. Плохи дела: царь Ирод почал  народ побивать.
  Иван поёжился.
       -  А как жить-то теперь будем?
  Панас, погрузившись в невесёлые думы, достал кисет, оторвал от газеты полоску, насыпал в неё сочащийся водой табак, чиркнул мокрой спичкой, поднёс огонёк к самокрутке и затянулся... Дюндик, открыв рот, смотрел на это чудо.
  Над Москвой полыхало зарево. Иван ясным взглядом посмотрел на красное небо, потом - на мрачного старика.
       - Мистер дед,  ю окэй?
 Панас попытался сохранить серьёзность, но глаза у него засмеялись. Ещё раз затянувшись, он затушил самокрутку и сунул её за ухо.
       - Как жить будем? Даст Бог - выживем, Ваня.  Ты ж теперь крещёный.
       - Да... Батя...
 Дед замер, а потом рубанул дрогнувшим голосом.
       - Ну, так вот и всё!  Живы будем - не помрём! Пойдём, сынок, помолясь.
  Сверху было видно, как по набережной шли два человека, большой и маленький, согнувшиеся то ли от холода, то ли оттого, что кланялись куполам древнего города. В другую сторону, к воротам Кремля, маршировала полная, бодрая фигура  во френче с дырявой лодочкой на плече.
  Над городом поднималось солнце. Было по-прежнему тихо. Москва ещё не проснулась...


                КОНЕЦ
               
                1975-1991-2005-2019

                ************
                Воеводин Виктор Петрович

                Москва.               
                viсtorvoevodin@yandex.ru
                Моб.  8-909-998-70-87


Рецензии