3. 3. Посиделки на Брайтон-Бич

Ниже публикуется отрывок из книги:


Игрушечные люди: Повести и рассказы/Тимофей Ковальков.
— [б. м.]: Издательские решения, 2018.—262с. ISBN978-5-4493-9971-7

Ознакомиться с книгой и прибрести печатную или электронную версию 
можно по адресу:
https://ridero.ru/books/igrushechnye_lyudi/

Ссылка на книгу расположена внизу авторской страницы. Приятного чтения.



***

     У станции метро Ocean Parkway[1] в Бруклине, в самом начале улицы Брайтон-Бич, располагался многоэтажный дом, в полуподвале которого приютились чахлые конторки русскоговорящих врачей-психиатров, аптекарей и зубных техников. В одном из полуподвалов притаилось помещение, арендованное Dynamic awareness limited incorporation для группы инициации, или, как их по-доброму называли, раздолбаев. С улицы в помещение вела небольшая дверь, за ней, в светлой приемной, дежурил апатичный пожилой афроамериканец, записывавший посетителей в специальную книгу. Посетители, впрочем, не докучали. От приемной вел длинный темный коридор с низким потолком, по бокам располагались крохотные комнатки-спальни, а в конце находился один просторный зал для групповой терапии. Здесь осенью 1994 года и собрался обновленный «сектор трансформации управления десять-а» в полном сборе.

     Огромная Рива Спивун, бывший психоневролог, в неизменной кроличьей шапке-ушанке и черной хламиде, громогласная, заглушавшая остальных кудрявым басом, суетилась возле столика с напитками. Толстый, расплывчатый, как тесто, отставной военрук-полковник Альберт Рыбоглаз в зеленом военном плаще восседал в кресле с кружкой холодного пива в руках. Худенький, нервный старший электрик Эфраим Мишин в строгом сером костюме и серой рубашке откупоривал литровую бутылку «Смирновки». Алексей Конедрыщ, высокий, широкоплечий, но с изрядным животиком, в тонком плаще из болоньи и тренировочных штанах, вытянутых на коленях, намазывал бутерброд с маслом и черной икрой, сидя за обеденным столом. Женя Бражик, припухший, мутно-зеленый, в спортивном костюме «Адидас», шатался взад-вперед с пустым граненым стаканом в руке в нетерпении души, как оперный певец перед арией.

— Вот я, заслуженный психоневг`олог! — кричала басом Рива Спивун, нещадно картавя, не выговаривая букву «р» и потому часто употреблявшая слова с этой буквой. — Я отг`аботала как г`аб на галег`ах тг`идцать лет в эс-эс-эс-г`ии на сг`аной нег`вной г`аботе, потг`епала изг`ядно свой г`азум и во тепег`ь а в стг`ане доллаг`а я должна ночевать под забог`ом!

— Погоди, Ривочка, родная, не баси как тот гудок на пароходе, еще не у всех но`лито, — сказал Рыбоглаз. — Эфрраимчик, миленький, открывай уже и разливай, душа поет, как Шаляпин в мае.

— И то пг`авда, — ответила Ривочка и примолкла.

     Мишин откупорил бутыль, разлил по граненым стаканам содержимое. Все пододвинулись к столу, взяли стаканы.

— Эх, чтоб оно все было;, а нам за это ничего не было;, — произнес избитый тост Конедрыщ.

     Раздолбайчики выпили по сто семьдесят граммов. Похорошело. Лица пошли в красноту, посидели, принялись жевать икру.

— А давайте споем, — предложил Мишин.

 Предложение поддержали единогласно, вся компания затянула стройно:


     Не прожить нам в мире этом,
     Не прожить нам в мире этом
     Без потерь, без потерь.
     Не уйдет, казалось, лето,
     Не уйдет, казалось, лето,
     А теперь, а теперь.

     Листья желтые над городом кружатся,
     С тихим шорохом нам под ноги ложатся.
     И от осени не спрятаться, не скрыться,
     Листья желтые, скажите, что вам снится…


     Каждый пел по-своему, Мишин, музыкальный как Паваротти, выводил профессионально с придыханием: «Листья же-е-е-елтые». Ривочка картавила, но пела стройно, в такт. Конедрыщ не попадал в ноту, но старался. Альбертик превзошел друзей: стройным сопрано прорезал воздух так, что за окном залаяла бездомная собака. Бражик только рот открывал, как карась, сам не слыша собственных слов. Разлили по второй, дернули. Разговор свернул на боковую линию.

— Вот скажи, Альбертик, вот отчего рухнул наш сэ-се-сер? — спросил пьяно Мишин. — Нет, ну ты мне скажи напрямую как человек полувоенный.

— Ты его и развалил, Эфраимчик, не обижайся, дружище, но ты страшный имбецил, — отвечал Рыбоглаз, — работал из-под палки, в лозунги наши не верил, в мире мир не укреплял, портвейном увлекался, славу ка-пе-эс-эс втаптывал в дерьмо, по подвалам шастал с дружком своим Стасиным, вот и дошлялись. Унесло вас в трансформацию, и в мозгу вашем, подточенном алкоголем, величие сэ-се-сера растаяло, как туман над Волгой. И вы там, внутри гипофиза, и создали себе, па-анимаешь, реальность, мать ее, бытия, похожую на палату в дурдоме, только еще лучше. И уж потом туда нас подтянуло, а в итоге всю страну затянуло как в гигантский мозгоспасательный пылесос.

— Твоя правда, тюленья рожа, за это надо выпить, — подвел итог Бражик. Когда выпивал, он по старой памяти называл Рыбоглаза Тюленем Брюле за расплывчатость.

— Говог`ю вам как вг`ач со стажем, — басила Ривочка, — рег`альность есть пг`едмет воспг`иятия бытия и ее очень легко пг`осг`ать.

— Легко, — подтвердил Конедрыщ, — я по себе знаю.

— Запросто и без прибора Мельхиорова, — уточнил Мишин. — Кстати, вы в курсе, я же квасил недавно с Игорьком Стасиным в ихнем Ньяке-Коньяке, и пьяный суслик проболтался, мол, нету никакого прибора, одни тусклые картинки по старым чертежам. Стасин просто положил в «дипломат» два старых утюга и показывает, а финансирование выбили. Америкосам, им же безразлично, во что инвестировать — денег прорва.

— Мельхиоров — редкая тварь, — подтвердил Конедрыщ, — одни идеи, а ума нет, мудрости нет. Нездоровый мозг, раздутый тупыми формулами. Не человек, а микросхема, возомнившая себя личностью. Физики поголовно обормоты — проекты на уме, ни выпить, ни закусить, ни рыбку половить. Им же жить некогда, не видят вокруг себя ничего, никакой реальности. Ему что утюги в портфеле, что установка, — один хрен. Интеграл взять легче, чем постричься в парикмахерской.

— Да ты не придирайся, Алексей, — вступился Мишин, — он же раненый, грузовиком задавленный, по крайней мере, в моем сознании подлюгу тогда точно расплющило. Но жену мерзавец у тебя утащил.

— Разливай, не тормози, тара пустует! — шумел Бражик.

— Реальность — лишь место в нейронном процессе, куда мы по невежеству инвестируем атавизм в виде чувства аутентичности. Во как! — выдал формулировку Рыбоглаз.

— Респект, Тюленьчик, золотой у тебя гипофиз, — одобрил Бражик.

— Пг`осг`али великую стг`ану! — орала что есть мочи Рива Спивун.

— Ничего, еще не вечер, и эту просрем, покажем завтра америкосам, как надо разваливать империи, без всяких приборов расшатаем небоскребы к фене. Камня на камне не оставим в их убогом сознании, — воодушевился Женя Бражик, — банки у них в голове, я им покажу банки. Я-то уж точно знаю, как гробить банки.

— Завтра нам надо быть в форме, — сказал рассудительный Мишин, — давайте еще по два стакана и переходим на пивко.

— За что убил Каин Авеля? Тару задерживал. Наливай! — орал Бражик.

— Икоркой, икоркой закусывайте, осетринку жрите, товарищи, она с жирком, свежая, — потчевал Конедрыщ.

— Пг`осг`али всю науку, ах, какая г`азвивалась кг`упная, отбог`ная наука! — не унималась Рива Спивун.

— Ривуля, золотце, тормози гудок, водка стынет, — умолял Мишин.

   Групповая терапия по Перлзу продолжалась в том же духе до трех часов ночи. Холотропное дыхание по Грофу так и не освоили — падали навзничь, мешал алкоголь. В три часа ночи бодрая группа артельщиков-психопатов вышла на набережную к океану подышать перед сном. Выстроившись в шеренгу, раздолбаи запели снова:


   Листья же-е-е-елтые над городом кружатся,
   С тихим шорохом нам под ноги ло-о-жа-а-атся…


  Беспризорная американская собака завизжала и шарахнулась с набережной прочь в тихом ужасе. Наступило время разбегаться по коечкам, на следующий день был запланирован исторический эксперимент по трансформации сознания ничего не подозревающих американских банкиров-пациентов.





Примечания

[1] «Аллея Океан».



Следующая глава на: http://www.proza.ru/2018/10/09/240
 


Рецензии