1. Пассажир декабря. Такси

               
Главы из книги Пассажир декабря
Повесть о любви и психотерапии
Тимофей Ковальков
18+
ISBN:
978-5-4496-4556-2

https://ridero.ru/books/passazhir_dekabrya/


-------------------------------------------


                Пассажир декабря
                повесть о любви и психотерапии

                Задача психотерапии так или иначе неизбежно включает
                прохождение через страдание, если речь идет о росте
                человека, поэтому-то столь многие уклоняются от
                углубляющего диалога со своим путешествием по жизни. Но
                процесс этот не столь уж страшен или мучителен, как может
                показаться на первый взгляд, тем более что награда —
                обновление и расширение горизонтов, если мы того захотим.

                Джеймс Холлис

                Любовь — это давать то, чего у тебя нет тому, кого ты не
                знаешь.

                Карл Юнг


             Предисловие

                Иллюзии снов реальности — это цветенье в пустоте. Не стоит
                стараться схватить их. Добытое и потерянное, Правильное и
                неправильное — я раз и навсегда отбросил все это…

                Исюань, основатель школы Линьцзи


     Рассказывают, что в монастырях позднего дзен (а они отличались по своему устройству от общин традиционного буддизма так же, как отличается учение протестанта Мартина Лютера от католицизма) была принята полезная практика оздоровления. Если один из братьев произносил вдруг: «Я достиг просветления» или «Он достиг просветления», то беднягу колотили палками по спине всем монастырем, пока не выйдет дурь из стриженой башки. Если же дурь не выходила, больному приносили чашку риса и оставляли наедине с собой.

    Действительно, чтобы произнести фразу «я достиг просветления», нужно быть параноиком, ибо в безобидных, на первый взгляд, словах содержатся сразу три режущих вычурности, характерных для психоневроза. Для начала в своем страдающем уме нужно создать ложную личность «я» (а монахи знали достоверно, что всякое «я» одинаково ложно). Затем необходимо определить иллюзорный процесс «достижения из ниоткуда в никуда», не имеющий аналогов в реальном мире, а определив таковой процесс, требуется выпестовать лишенное всякого здравого смысла понятие «просветление». И, наконец, используя конструкции ума, причудливым образом соединить все три абсурда в одно высказывание. Что это, если не расстройство?
Палочные практики дзен были настолько развиты, что всякий «истинно просветленный» (архат) вынужден был тщательно скрываться, так что распознать его среди обычных монахов стало невозможно, и количество просветленных сократилось до единиц.

    В наше просветленное (но не светлое) время подобной дремучей религиозной практики больше не существует, да и религия приобрела совсем иной смысл. Не принимайте всерьез, если кто-то говорит: «Я верю богам». Богов больше не осталось в общественном сознании. Современный мир по-настоящему верит только одной сверх сущности — ложному «Я». Этому демону возносят все молитвы, его виртуальную целостность защищают нередко ценой собственной жизни, не говоря уже о жизнях других. Демон ложного «Я» требует жертв и молитв. В жертву он принимает всё: жизнь, спокойствие, рассудок, здоровье, гармонию. А молитва практикуется только лишь одна: каждый вечер, исполнившись благородного страха, нужно произнести перед сном тридцать три раза: «Я достигает успеха».

     Подобная молитва весьма эффективна, и «Я» реально достигает успеха в сознании. Почти всякий человек прячет молитву за любой обыденной фразой. К вам обращаются: «Здравствуйте, как ваши дела?», а вы машинально бормочете ответ, но думаете при этом всегда только одно: «Он достигает успеха, Я достигает успеха».
Публичное признание успеха «Я» не только никого не удивляет, но является предметом зависти и подражания. Люди, у которых «Я» достигает успеха, освобождаются обычно от обязательных сеансов психотерапии и с гордостью демонстрируют свое внутренне состояние окружающим, используя доступные средства информации. Но за витриной успешного путешествия из ниоткуда в никуда ложное «Я» откидывает номера похлеще любого цирка. Демон этот воистину неумолим, разрушителен и жесток.


                Пролог


      На одном из пляжей Пуэрто-де-ла-Крус на острове Тенерифе, вблизи песчаной отмели, среди нескольких семей местных жителей и немногочисленных туристов, расположившихся живописно в шезлонгах и на плетеных подстилках, на синем надувном матрасе загорала красивая молодая женщина в белом купальнике, удачно контрастировавшим с кожей кофейного оттенка. Лениво пролистывая журнал Esquire, дама то и дело бросала взгляд поверх очков в сторону берега, где у кромки воды возилась стайка детей. Не простудится ли ее малыш, ведь вода в океане еще прохладная? Впрочем, малыш чувствовал себя прекрасно — худенький мальчик, развитый не по годам, с огромными синими глазами и белесыми волосами, он разительно отличался от смуглых, чернявых местных детишек.

 Молодая мама размышляла, каким языкам имеет смысл обучить мальчика в первую очередь. Сыну исполнилось всего четыре годика, но он уже знал многие русские, английские и испанские слова, хотя писал еще с кучей смешных орфографических ошибок по принципу «как слышится, так и пишется». Пожалуй, стоит всё же начать с английского и русского языков. Главное не это. Как хотелось бы, чтобы ее малыш рос в психической гармонии, не налетев в своем развитии на те подводные камни, что ожидают многих и многих взрослых.


    Размышляя таким манером, женщина перевернула страницы журнала, на песок выпали несколько детских рисунков, исполненных в той наивной и непосредственной манере, что так привлекает родителей к творчеству своих отпрысков. На картинках улыбались собаки, топали бегемоты, бегали крокодилы, шли по делам ежи, росли елки, катились машины с включенными фарами, плавали корабли в океане, и везде светило солнце. Ох, какой он еще маленький, ее сын, как долго ему расти, как долго развиваться!


     Мальчик, почувствовав беспокойный взгляд матери, бросил игру у кромки воды и прибежал.

— Мама, мама, расскажи мне сказку, — попросил он.

— Какую, малыш?

— Не страшную и не про крыс, как в прошлый раз.

— Ну хорошо, слушай, только не перебивай. Жил был крокодил и звали его Каркадил Иванович. Идёт он однажды по берегу мутно-зеленой реки и встречает каркадила по имени Крокодил Петрович.

— Мама, а кто такой каркадил? — спросил сын.

— Есть такой зверь в Африке, он очень похож на крокодила, только немного грустный и полосатый, — ответила мама.

— А почему его так звали — Крокодил Иванович? Разве так можно?

— Его так мама-каркадилиха назвала.

— А, ну тогда ладно, а что было дальше?

— Каркадил сказал: «Кар!», а крокодил сказал: «Дил!», но они решили не драться, а дружить, а заодно скушать банан. Только крокодил совсем запамятовал, что бананов крокодилы не едят, и случайно съел полбанана, и у него заболел животик. Пришлось бедняге сеть на диету и три недели лечиться. А диета у крокодила была такая: съел он четырех бегемотов, одного случайно пробегавшего мимо гиппопотама по имени Геннадий Сидорович, двух двугорбых верблюдов и одного одногорбого верблюда, а потом ещё тарелку овсяной каши и маленькую конфетку. И живот у крокодила прошёл. А тем временем Каркадил выпил кефиру и лёг спать. Вот и вся сказка.

— Мама, мама, это плохая сказка, — возмутился мальчик.

— Почему, малыш? — спросила мама.

— В ней совсем нет морали!

— Ну хорошо, будет и мораль. Пока каркадил спал, приснился ему сон, будто бы он пошёл в школу, в первый класс. А там ему говорят: «Расскажи-ка, милый человек, как ты провел лето». Каркадил говорит: «Я много гулял, подружился с крокодилом и потом пил кефир». А ему отвечают: «Ну, этого не может быть, ты нас обманываешь, каркадилов вообще не бывает в природе, это всё выдумки, и ты не пил никакого кефира». А каркадил обиделся и сказал: «Как раз сами вы дураки, вы мне снитесь, и вас нет!» А потом каркадил проснулся и пошёл в гости к крокодилу и они сыграли партию в домино. Крокодил Петрович говорит: «Ходи!» А Каркадил Иванович сказал: «Рыба, я выиграл!»

— Мама, мам, хватит придумывать, я пойду купаться.

— Ну хорошо, беги, сынок, только не долго, вода ещё холодная.

      Мама приподнялась с матраса, встала на колени и обняла нежно малыша, прижала его к себе и поцеловала в лоб. Довольный мальчик побежал к океану, а женщина прилегла и снова принялась листать журнал.



                Такси


       Провинциальный актер после летнего отпуска в деревне порою забывает свой текст. Вовлеченный в нелепую, далекую от реальной жизни трагикомедию на затемненной сцене, бедняга не знает с чего начать и тщетно взывает к суфлеру, заснувшему после вечернего пива в будке и забывшему включить монитор. Какие чувства приходят в такой момент? Страх, стыд, досада, растерянность?
Мне лично наплевать, что испытывал актер. Я не испытывал в тот декабрьский вечер ничего. Неужели вы вправду думаете, что субъект с коэффициентом интеллекта 137 живет чувствами? Не более, чем бочка дождевой воды на участке буддиста-огородника. Разве что одно чувство сохранилось — ощущение переполненности мутной, протухшей жидкостью, в которой резвятся инфузории и плавают опавшие листья. Был ли я спокоен? Абсолютно! Мое спокойствие напоминало состояние советской морской мины, учуявшей рожками взрывателей приближение фашистского катера по колебаниям морской воды. Да, я был чертовски спокоен.

       Я ощутил себя вытолкнутым на темную сцену улицы одиноким существом в роли пассажира. Что принадлежит мне в мире? Ничего, ни один атом, включая те, что составляют тело и мой беспокойный ум. Я ощутил всей глубиной сознания режущую взгляд иллюзорность окружающей реальности и виртуальность того, кто переживает ощущение иллюзорности. Я превратился в свидетеля собственного существования, воспринимающего как сон всё, что вокруг, и всё, что внутри меня.

     Опустошенный и растерянный, я совешенно не осознавал, где нахожусь. Но это меня не пугало. Вопрос заключался в том, куда направиться. Для начала я оглянулся по сторонам, вонзился взглядом в темноту улицы. Пронизывающий холод резал острыми лезвиями по голым ногам сквозь тонкие брюки. Сырая морозная ночь покрыла асфальт и деревья льдом, хрустевшим под ботинками, как битое стекло. Ветер остервенело обдувал лицо, мешая вдохнуть. Улица пустынна, как бывает в Москве только под утро, перед тусклым зимним рассветом. Ведь я в Москве? Где же еще можно найти такие многослойные наросты липкой серости? Незнакомый райончик, старый. Кирпичные дома с черными глазницами окон казались вымершими. Легкая рыбья курточка нараспашку не только не согревала, но и сама дрожала на ветру каждой чешуйкой. В правой руке зажата пластиковая ручка нелепого оранжевого чемодана на колесиках. С такими чемоданами принято путешествовать на самолетах.

      Ага, значит мне предстоит лететь! В минуты прозрения по косвенным признакам наконец понимаешь, чего требует судьба. Ощупав карманы, я обнаружил три заграничных паспорта и прозрачный пластиковый конвертик с распечатками билетов и туристических ваучеров на две персоны. Первый паспорт, по-видимому, мой, хотя пышная фамилия Пирогов интуитивно никак не подходила к теперешнему состоянию внутренней нервной дрожи. Открыл второй — с размытой фотографии улыбалось красивое и беззащитное женское лицо, имя и фамилия Мария Бах мне ни о чем не говорили. Судя по счастливому, любящему взгляду — чья-то жена, но вряд ли Пирогова. В третьем паспорте — некий Николай Семенов. Что за тип? Во всяком случае, Пирогов, если допустить, что он — это я, пока явно не в курсе. Загадка природы. Но не это сейчас важно. Телефон с кредиткой, спрятанной в чехле, на месте, в кармане. Определиться бы с движением, а там всё наладится, по обыкновению.

     Грязноватый автомобиль с шашечками на крыше как по волшебству возник в предрассветной мгле. Старая «девятка», стекло в трещинах, значительный кусок бампера отгрызен силами мирового зла. Пирогов поднял руку, машина остановилась. Водитель приоткрыл дверь, а я любопытно заглянул внутрь.

— Куда едем? — хриплым голосом спросил водитель, с явной симпатией глядя на меня.

— Знать бы еще, — ответил Пирогов за меня.

— Садись, подвезу, я такси, — гордо произнес водитель.

Пирогов закинул чемодан назад, а сам опустился на переднее сиденье, захлопнул дверцу, в боковой полке загромыхала литровая бутылка «Смирновки». Отпито где-то на треть.

— Ты что, квасишь за рулем? — спросил я.

— Нет, это я так, на случай, если прижмет к обочине, — пояснил водитель, — пока покурил только, — добавил он, улыбнувшись, — покурил и поехал себе, а бутылка — если заколбасит.

— И что ты покурил, брат? — недоверчиво уточнил Пирогов.

— Растения покурил, зеленые растения, — ответил шофер.

     Я присмотрелся. Водила одет не по сезону: розовая поношенная пижамка, войлочные тапочки. Лицо небритое, синее, уставшее. Руки с татуировками. Хорош бродяга. Но и пассажир не прост.

— Так куда жмем? — уточнил водила.

— Шарик, терминал «Е», — сказал я хмуро, успев рассмотреть внимательно билет.

     Такси рвануло по льду, как на крыльях, увозя пассажира Пирогова и меня — пассажира мятежного сознания Пирогова. «Девятка» мчалась ближе к осевой, пошатываясь в стороны и игнорируя знаки. Скорость увеличивалась, грозя скинуть чахлое автокорытце в грязный сугроб. Засада вампиров в попонах показалась Пирогову желанным избавлением от излишнего путешествия на скорой в утренний Склиф. Водила выполз и, шлепая тапочками, проковылял к тучным упырям, покрытым инеем.

     Пирогов, оставшись один, посмотрел на себя ревниво в зеркальце и удивился неприличной степени лохматости длинных черных волос. Он поправил как мог прическу рукой. У меня в голове из ниоткуда возникла старая детская песенка, придуманная как будто про нас с Пироговым:

Мы едем, едем, едем
В далёкие края,
Хорошие соседи,
Счастливые друзья.
Нам весело живётся,
Мы песенку поём,
И в песенке поётся
О том, как мы живём.[1]

Водила вернулся, впрочем, без особой задержки.

— Я им так и сказал: хочешь пижаму бери, а больше нету ничего — первый клиент, — радостно сообщил он, подмигнул и добавил, — водяры хлебнешь со мной за компанию, а то меня уже прижало к обочине?

— А то, — сказал Пирогов, а я промолчал.

   Холодненькая «Смирновка» влилась ровно, видимо, не паленая. Дрожь унималась, утро манило Пирогова к себе в объятья, пахнущие свежим дыханием «Гиннесса» в баре второго этажа зоны ожидания вылета. Усилием недремлющего интеллекта пора затвердить порт прибытия. Тенерифе, мать его. Что надо там Пирогову? Спрошу мерзавца позже.


Примечания:

[1] Слова Сергея Михалкова.

-----
Продолжение следует... http://www.proza.ru/2019/03/09/116


Рецензии