2. Пассажир деабря. Океан

Главы из книги Пассажир декабря
Повесть о любви и психотерапии
Тимофей Ковальков
18+
ISBN:
978-5-4496-4556-2

https://ridero.ru/books/passazhir_dekabrya/

----------------------------------

               
                Океан


     Ни одна рыба не понимает, что плавает в океане, ни один психотик толком не осознаёт, что живет в психозе. И рыбам, и психотикам необходим взгляд со стороны на ту среду, где они обитают. Рыбами я не занимаюсь — они молчаливы, самодовольны и не носят кредиток в чехлах от смартфонов, а психотиков я приглашаю охотно. Меня зовут Мария, я психотерапевт, и этим я разительно отличаюсь от обычных людей, потому что обычные люди — и есть те самые психотики, даже если не знают об этом. Мир моей клиентуры неисчерпаем, так же как вечная очередь у ворот похоронных агентств. Моя фирма носит символическое название «Океан». Оно означает безграничное пространство психоза, мечущихся человеческих душ и Гольфстрим денежного потока. «Океан» приманивает клиентов старым как мир дискурсом избавления от страданий.

       Даже самый мой богатый клиент по сути своей не кто иной, как нищий с протянутой рукой. Взаимоотношения ординарных людей — лишь эмоциональное попрошайничество. Приучившись с детства, каждый выклянчивает у других любовь, понимание, доверие, поддержку. Но в мире психоза, зависимости и духовной нищеты никто не в состоянии дать другому то, чем сам не обладает в достатке. В действие вступает коварный ум, манипулирующий, обманывающий, контролирующий, добивающийся крошечной власти диктатора над партнером по несчастью. Взаимоотношения преобразуются в клубок запутанных нитей, узелков, состоящих из вины и обиды. Над полем битвы реет лозунг-плакат. На нем нарисовано кровью пациентов лишь одно слово «должен». Пока вам кто-то должен или вы сами должны кому-то в этом мире, вы мой верный клиент и я вас жду на сеанс.

       Психотерапевт — не индийский гуру. В профессию приходят обычные люди с улицы — психотики, часто прошедшие трудный жизненный путь. Я — не исключение, скорее наоборот. Мой путь в прошлом — это нескончаемая боль и тоска. Я пережила трудное детство, страстей было так много, что я утонула в них. Я не справлялась с бессилием. Но потом, в один из кризисов, я очнулась, престала терять себя в заполняющей до краев боли. Я купила в «Икее» платяной шкаф под березу и поместила туда чувства и мысли, выцарапанные из головы, рядом с шикарными вечерними платьями — осколками распутной жизни. Мое настроение — совершенная пустота. Я парю в пространстве, ничто не захватывает свободное сознание.

       Мой трюк прост: чтобы исчезнуть, нужно перестать фокусироваться как на внешнем, так и на внутреннем процессе и обратить внимание в центр сознания. Там и спрятана пустота, в пустоте живет океан душ — Бог, туда требуется нырнуть. Но нырнуть нужно не с головой, как обычно, а оставив ум снаружи. Я отсоединяюсь от окружающего мира, отсоединяюсь от мира мыслей, чувств, и нищий с протянутой рукой исчезает во мне. На самом деле, занудного попрошайки никогда и не было, он лишь снился. Моя сила в умении отсоединяться и вовремя присоединяться, если таков сознательный выбор. Я свободна, отсоединение дает необычайный прилив энергии. Возникает ощущение силы и превосходства.

       Я приобретаю практически любую психологическую или эмоциональную форму по необходимости. Мне нужен человек, клиент, требующий, задающий вопросы, направляющий в меня стрелы своих беспокойных мыслей. Тогда я достану из гардероба свои чувства, примерю их, приму нужную форму, нацеплю маску и создам ум. Требуется небольшое усилие, напряжение внутри для конструкции формы. Приходят разные люди, и я приобретают форму в ответ, по запросу клиента, на время. Это даже приятно — иметь новую форму, ограниченную рамками сеанса. Это и есть тайна и моя профессия — рождаться каждый раз вновь из пустоты и каждый раз по-новому в ответ на запрос клиента.

       Я работаю с абсурдными вопросами, ответов на которые нет. Меня используют как сточную канаву отработанной агрессии, загнивших отходов конфликта души. От меня требуют, чтобы я создавала удобные образы. И я принимаю в себя нечистоты ума — это было бы не слишком приятно, если бы мои чувства и мысли управляли мной, а не я ими. Клиенты видят во мне только форму, скроенную по заказу. Никто не знает, что я — одинокий океан извечной пустоты. И в то же время я остаюсь женщиной — соблазняющей, обволакивающей, обманывающей, капризной, чувственной, играющей и своенравной. Если вы усматриваете в моей роли хоть малейшее противоречие или двойственность, вы еще не знаете жизни.

                Отель


       Пирогов очнулся, и я вместе с ним в мятежной голове героя. Положение горизонтальное, полумрак. Душновато, слышен шум дождя за окном, но окна не видно за плотными шторами. Такие могучие шторы бывают только в отелях. По мелким признакам я и понимаю обычно, куда судьба затащила Пирогова. Действительно, серая реальность прорисовалась типовым номером: стеклянный столик, телефон, кровать, шкаф, зеркало. Пирогов встал, зажег лампу, подошел к зеркалу. Тип с исхудавшим лицом, не лишенным, впрочем, искры интеллекта и привлекательности, таращился пронзительным взглядом. Кто он, этот Пирогов? Фигура стройная, немного женственная, белая шелковая рубашечка, нижнего белья, впрочем, не наблюдается. Странно, где бы оно? Похищено силами мирового зла. В кровати нет, в ванне тоже. В чемодане — журнал Esquire, бутылка «Грей гусятины», чешуйчатая рыбья куртка и три заграничных паспорта. Все.

     Темно-синие брюки из тончайшей шерсти скомканы на полу, рядом стоят изящные лакированные ботинки на небольшом каблучке. Надо бы отхлебнуть из бутылки и поспать. На улицу рано, там вроде дождь. Посмотрев в экран телефона и затвердив могучим интеллектом дату и время, Пирогов отключился, а я перешел тонкую границу наблюдения сна наяву и сна внутри сна Пирогова. Однообразно, скажу я вам.
Очнувшись повторно в полумраке номера, Пирогов потянул рукой смартфон. Устройство намекало: прошло двое суток. Бутылка «Грей гусятины» подтверждала данные аппарата: осталось на донышке. Вот и поспали. За окном слышен всё такой же шум дождя. Отодвигаю вместе с Пироговым штору — окна нет. Глухая стена, в верху решетка вентиляции. В мире иллюзий даже окна исчезают без предупреждения. Надеваю брюки, приглаживаю рубашечку, поправляю взлохматившуюся прическу, плетусь в холл отеля.

      Стеклянные стены холла сигнализируют недвусмысленно — ярчайшее солнце и никакого ливня. Шум воды издает мощный фонтан в фойе. Сюрпризик восприятия. Легкой скользящей походкой подхожу с Пироговым к дежурному. Вспоминаю английский.

— Номерок не приглянулся, родной, — говорю на правильном языке.

— Почему же? — интересуется клерк.

— Окон не наблюдаю, в натуре, — сообщает Пирогов вместо меня.

— Сейчас проверим… А, ну да, ну да, — клерк смотрит на Пирогова как на сумасшедшего: испуганно, но в то же время как-то странно заискивающе, — мы вас временно поселили в транзитный номер для персонала, пока готовили люкс. Вы должны были переехать в день приезда, но мы вас не беспокоили по вашей же просьбе.

Переезжаю в люкс — вид на океан. Погода шепчет. Но Пирогова неудержимо тянет в бар. Да и вообще, откуда такая депресуха у Пирогова? Даже нижнего белья нет. Если я Пирогов, с чего ему пребывать в черной меланхолии? Надо бы прояснить вопросик, когда останемся наедине с мерзавцем.

      Повторная ревизия оранжевого чемодана дала положительный результат: в скрытом кармашке в пакетике завернуты пляжные шорты странного покроя, больше похожи на женские, резиновые гламурные тапочки, обтягивающая тонкая маечка с надписью блестками: «Hello World!» и рекламка: «Частная психиатрическая клиника „Океан“, погрузитесь в меня прямо сейчас, телефон».
Фото сногсшибательной дамы в строгом костюме, устроившейся кокетливо на подоконнике в луче света. Стройное колено в чулочке прижато к подбородку. Трогательно и пронзительно-детский взгляд черных, как кожа дельфина, глаз сквозь очки. А что? Мне определенно по вкусу эта дама. Я как будто давно ее знаю или недавно видел. После бара можно погрузиться в один из океанов — либо за окном, либо в рекламе.

      Пирогов натягивает шортики, сексуальную маечку и спускается в бар. В баре весело. Тяжеловесная расфуфыренная мамаша придавливает пудовой силиконовой грудью мраморную стойку. Зубы акулы, косметика прочными, несмываемыми слоями скрывает истину. Пасынок-недоумок суетится рядом и канючит ломающимся баском: «Ма-а-ам, ма-ам, мам!». Выпиваем по две-три. Мамаша отрыгивает из себя истории нелегкого быта гламурной акулы-одиночки. Пирогову стыдно: делиться-то нечем, кроме фантазии могучего интеллекта. Но он больше молчит. После шестой от мамаши поступает вопрос с некоторой даже долей сочувствия в голосе.

— Отчего вы так молчаливы, отчего грустите?

— Точно не помню, но предполагаю натурально классику жанра: проблемы с семьей, алкоголизм, психоз, бизнесу капут, диссоциативная фуга, — пояснил я вместо Пирогова, тронутый вниманием.

— Диссоциативная фуга? А что это?

— Когда забываешь напрочь, кто ты, придумываешь себе ложную личность, а она потом раздваивается, — уточняю я, гордясь энциклопедической эрудицией.

— То-то я смотрю, вы странно разговариваете. А кстати, кто вы?

— Пассажир декабря, — отвечаю я, пока Пирогов смакует напиток.

— Оригинально! Слушайте, не парьтесь, летим ко мне в Эмираты, у меня там куча недвижимости, поживете полгодика, развеетесь.

— Нет, я уж лучше назад в Москву, в психиатрическую клинику «Океан».

— А что, стоящая клиника?

— Не в курсе пока, но реклама больно заманчивая. Завтра позвоню.

На круглый стулик к стойке подгружается новый объект — полненькая жизнерадостная блондинка Евгения в тесноватом купальнике, впившемся в нежную кожу так глубоко, что его надо высверливать взглядом из впадин. Заказывает мартини.

— Представляете, — говорит она, — когда мой муж Руслан летел сюда, он умудрился влезть в самолет в одних трусах и носках, еще полотенце повесил, через плечо.

— Ну и что? — говорит мрачно Пирогов. — Вот я просыпаюсь после перелета, смотрю, а на мне нет нижнего белья, и где оно потерялось — тайна. И полотенца тоже нет.
После седьмой разговор закономерным образом сворачивает на философию. Все заказывают текилы с кристаллами соли по краю рюмочек.

— А как вы думаете, инопланетяне существуют? — интересуется Евгения пьяным голосом.

— Натурально, милочка, существуют, даже не сомневайтесь, — отвечает уверенно Пирогов.

— Да? Я что-то ни разу не видела ни одного, ну не считая этих гуманоидов из мэрии. Где же они существуют? — настаивает Евгения.

— Мало ли, кто что не видел. Один мой знакомый не видел оборотней в погонах, а их полно на улицах, стоит только выехать без прав — мгновенно присосутся к венам и начнут пить кровь. Инопланетяне, впрочем, проживают там же, где и всё остальное. В вашей очаровательной головке, милочка, — поясняет Пирогов.

— Ну, так нечестно. Пусть они существуют в природе, в материи, — не унимается Евгения.

— А ваша головка чем же не годится? Это что — не природа, не материя? Уверяю вас, там самая природа и есть. Да и материя эта — сплошной обман. Матрица вероятностей. Вы, впрочем, квантовую механику когда в последний раз изучали? — иронизирует Пирогов.

— Мой Алешенька изучает, — вмешивается мамаша, поскрипывая силиконом. Она тычет невероятно длинным наманикюренными ногтем в пасынка, — Алешенька, расскажи нам, что вы там сейчас проходите в колледже.

— Ну, ма-а-ам, ма-ам, мам! Ма-а-ам! — мычит снова пасынок, пуская слюни по подбородку.

      День изливается в бокалы. Вечер подкрадывался на цыпочках. На океан тащиться поздновато, в номер — рановато. Звонкий смех блондинки смешивается со ржанием силиконовой мамаши и нудением семнадцатилетнего пасынка. Под конец вечера соседи по стойке косятся на Пирогова испуганными глазами. Видимо, он сказал что-то не то, я уже не контролирую.

      Меланхолия не отпускает Пирогова. Вместе с «Грей гусем» булькает внутри Пирогова болотистое, вонючее чувство, что он потерял всё на свете, начиная с самого себя. Одиноко ему без себя, скажу я вам, и присутствие внутреннего свидетеля его трагедии в виде Пассажира декабря пока не очень вдохновляет беднягу.

                Фея


      Я иду по бульвару, и на меня оборачиваются люди. Наверное, сильное биополе чувствуется на расстоянии. Я красивая женщина и люблю одеваться со вкусом. Я могу хотеть, могу не хотеть что угодно. Любить или ненавидеть по собственному выбору, фея нового поколения. Фея — психиатр. Мария из пластилина, принимающая любую заданную форму по заказу клиента и создающая геометрию доверчивой личности пациента по своему образу и подобию. Я иду и напеваю песенку, услышанную в детстве по радио:

Я леплю из пластилина —
Пластилин нежней, чем глина.
Я леплю из пластилина
Кукол, клоунов, собак.
Если кукла выйдет плохо,
Назову её Дурёха,
Если клоун выйдет плохо,
Назову его Дурак.[1]

       В действительности мне глубоко безразлично, кто вылепился. Главное, чтобы возникла зависимость от терапевтической помощи. Мои куклы-пациенты хромают на обе ножки и получают от меня невидимые психиатрические костылики для поддержки трясущихся от страха душ. Без регулярных сеансов они попадают из окон своих роскошных квартирок от когнитивного диссонанса. А сеансы приносят доход. Так устроен мир. Клиент может догадываться обо всем, но в каждый момент времени перевешивает его иллюзорное стремление обрести внутренний комфорт, насытится моим несуществующим теплом — теплом нарисованного в воображении домашнего очага.

      В личных отношениях я деспотична. Я манипулирую партнером, требую от него максимума отдачи эмоций, душевной энергии и, конечно, положительного потока финансов. Взамен я не отдаю ничего. Мне и дать-то нечего, кроме пустоты, даже если бы я сильно желала этого. Ничто не мешает мне требовать внимания, подарков, помощи, исполнения капризов. Я веду себя как заурядная женщина, только более эгоцентричная. Но с клиентом всё иначе. Меня должны считать идеалом, отдающим всю себя для блага больного так, как он захочет. Любая фальшь будет отмечена, я обязана не кривить душой ни грамма. Быть открытой, как книга, благожелательной, как мать, и привязанной, как любящая жена. Это не просто, но мне удается.

     Я угадываю стремления своих пациентов, предоставляю им то, чего именно им не хватает в данный момент. У всех по-разному, индивидуально, но, мне кажется, у меня отлично получается. Знание о клиенте, о его страхах, конфликтах, тайных желаниях появляются во мне из глубины, я их не ищу и даже и не думаю об этом специально. Просто возникает чувство будто бы присутствия цели рядом, появляется возбуждение, как у охотничьей собаки на запах дичи, и я выжидаю. Потом озарение происходит, и я бросаюсь на жертву, как пантера. Иногда приходится долго, неделями, месяцами выжидать, выслушивать бессмысленный словесный поток, маскироваться, прятаться за фразами, но в конечном итоге клиент раскрывается, и я ныряю в образовавшуюся брешь.

                Звонки

       Настойчивая вибрация смартфона вырывает сознание Пирогова из черноты. Он открывает слипшиеся глаза, и я начинаю наблюдать. Так-так: могучие шторы, зеркало, столик. Огромный постер с закатом, камышом и песком. Такие вешают в люксах, мать их. Пирогов уже жадно глотает минералку и хватает нервной тонкой рукой вибрирующий аппарат, пока тот не спрыгнул с тумбочки. На экране имя — Юля.

— Алло, — хрипит Пирогов.

— Ты где? — стервозный, визгливый женский голос.

— Здесь…

— Ты улетел?

— Куда? — удивляется Пирогов.

— На Тенерифе, идиот! — снова голос срывается на визг.

— Думаю, да, но сейчас проверю.

      Пирогов встает с кровати, раскрывает шторы. Я вижу солнце, океан, гребешки волн, фантастический пляж из черного вулканического песка, искрящегося на солнце, как снег. Серфер катится по волне в сторону скал. Кто эта Юля? Она явно знает Пирогова, а он ни бельмеса. И спросить ее неудобно. Паршивенько.

— Ты что застыл, слонопотам? — голос скатывается на истерику. — Ты не один? С кем ты там? С кем ты улетел? У тебя было два билета, я видела.

— С женой, — отвечает Пирогов, прикинув мощным интеллектом безубыточный ход.

— Завязывай пить, енот! Она мне звонила три дня назад.

— Кто?

— Жена!

— Чья?

— Твоя, дебил. Устроила истерику, что ты ей изменяешь и не только со мной, как оказалось.

— Да, а с кем еще? — удивился я искренне.

— С Лидией, твоей новой плоской мразью, — голос в трубке готов расплакаться.

— Ну, ну, успокойся, это вряд ли правда, — сказал я неуверенно.

— Почему у тебя такой странный голос?

— Какой?

— Как не твой, ты сколько дней пьешь, имбецил?

— Кстати, ты забыла паспорт у меня в кармане, — врет Пирогов, чтобы увести беседу в сторону от неприятной темы.

— Какой паспорт?

— Заграничный.

— Я ничего не забыла, мой паспорт у меня. Как бы я сейчас была в Паттайе, по-твоему? Идиот! Чей у тебя паспорт? С кем ты улетел, кретин?

— Один, не волнуйся так.

— Ты врешь, ты никогда не летаешь один! Это она, опять она…

— Кто?

— Лидия, эта особь, эта пакость с небес, — голос в трубке готов расплакаться.

— Ее тут нет, и паспорт не ее. Какая-то Мария Бах, ты не знаешь, кто это?

— Завязывай пить, идиот! Это твоя жена. Ну ты допился! Я тебя люблю, козла. Пока. Лечись. Целую.

    В трубке уже гудки. Мария — жена Пирогова? Не припомню такого. Сейчас не это важно. Надо сказать Пирогову, чтобы нашел зубную щетку перед тем, как он докарабкается в бар. Снова истошно вибрирует смартфон. На экране имя — Николай. Пирогов снимает трубку.

— Ну, ты как? — приятный мужской голос, насыщенный баритон.

— Не очень…

— Колись, с кем ты там? Я, между прочем, волнуюсь!

— Ну, с Юлей, — отвечает Пирогов, а сам думает, с чего бы этому Николаю волноваться за Пирогова.

— Что ты несешь! Она в Паттайе сейчас с ребенком!

— Ну хорошо, не волнуйся!

— Завязывай пить! Я переживаю, между прочем, не спал три ночи, дрянь!

— Ну успокойся…

— Я чувствую, тут не обошлось без Олега…

— Какого еще Олега?

— Не придуривайся! Твоего знаменитого психиатрического Олега! Клянись, что он тут ни при чем!

— Клянусь!

— Завязывай пить, дрянь!

     Короткие гудки. Вот и поговорили. Нижнего белья по-прежнему нет, и зубной щетки не появилось. Мировые силы зла не отрыгивают проглоченные аксессуары из своей пасти. Пирогов натягивает сексуальные женские шортики и маечку. Я смотрю в зеркало на симпатичное, исхудавшее лицо Пирогова с искрой интеллекта в глазах. Он мне начинает нравиться. Снова навязчивая вибрация смартфона. На экране надпись —
Океан.

— Алло, — произносит Пирогов уже с испугом.

— Наш вчерашний разговор оказался для меня неожиданно тяжёлым. Во время него я ещё держалась, а потом нет. Провалилась, до сих пор мне нехорошо. Вы ударили по больному, видимо, и я на миг засомневалась в себе, хотя это было нельзя. Это не профессионально. Так сходят с ума. Вы изливали на меня столько ненависти, вы хотели как можно больнее меня задеть.

— Да? — удивляемся мы одновременно с Пироговым.

— В каком-то смысле да. Вы не понимаете, что в отношениях двое. Вы не замечаете во мне женщину.

— Странно… — Пирогов недоумевает, женщин-то он уж всегда замечал.

— В отношениях беспокоятся друг о друге, а вы ни разу не поинтересовались, как я себя чувствую. Значит, я отсутствую для вас как личность. Меня нет в вашей системе координат. Может быть, я для вас как нависающая с неба гигантская плохая мать с крылышками. Но прогресс несомненен: вы наконец выплеснули ведро тех помоев, которые, видимо, вас затопляют изнутри, ненависти к женщинам. Конечно, виноваты ваши чувства к матери, причем очень архаичные, в них много накопившейся обиды. Сейчас вам должно стать лучше именно из-за этого. Количество агрессии внутри вас снизилось, часть ее излилась на меня. Именно эта ненависть запускала ваш процесс саморазрушения…

— Пока не лучше…

— Не знаю, каков мой предел выдержки с вами. Вчера я, похоже, его достигла. Я живой человек, женщина прежде всего, со своими чувствами и возможностями. Пока я решила, что наши отношения продолжатся, но возможно, я переоцениваю свои силы, тогда они немедленно закончатся.

— Мне жаль…

— Пока я не могу испытывать к вам сочувствия. Внутри стало очень пусто. Надо мне самой теперь прийти в себя. Вы вчера пытались лишить меня наиважнейшей для меня опоры — уверенности в себе как в профессионале. Это то, в чем я была убеждена, что меня поддерживало и делало возможным выдерживать депрессии моих клиентов. Но я на миг поверила в ваши слова. Теперь внутри всё дергается, а у меня сегодня полный рабочий день… Ясное дело, что всё это мой внутренний процесс, и я вас не обвиняю. Просто я прислушиваюсь к себе. Насколько я готова вас выдерживать. Да, надеюсь, что да, но я не совсем уверена.

— Может, я могу вам как-то помочь психологически?

— Не иронизируйте, и сейчас давайте на этом закончим. Я обещаю вас не бросать и не обижаться. Вы же обещайте не чувствовать вины. Иначе всё бесполезно. Ваша ненависть снова накопится из-за этого. Обещайте: никакого чувства вины! Иначе мои страдания бессмысленны. Мне бы этого не хотелось.

— Даже не волнуйтесь на этот счет, никакой вины…

— Да, и протрезвейте уже. В пьяном виде я больше с вами не хочу общаться. Сам факт возникновения наших отношений важен, несомненно. Но я пока не уверена, что они на данный момент существуют. Пока мои чувства как женщины вас вовсе не интересуют. Так ведь?

— Ну, как вам сказать…

— До свидания. У меня скоро работа. Постарайтесь воспользоваться моментом и перестать пить.

     Короткие гудки. Вот это сюрприз! Оказывается, Пирогов вчера нырнул в океан и наговорил там целую речь. Но не это сейчас важно. Требуется купить зубную щетку до того, как Пирогов добрался в бар. Без нее никак. Три утренних звонка плюс три паспорта. Как это называется? Любовный треугольник? Не надо льстить Пирогову — это называется психоз! Пирогов любит лишь «Грей гуся», возможно маму, как утверждает психиатр, а я… не люблю я Пирогова. Мне внутри него одиноко.

                Метод

      В жизни психотерапевта всё опасно, как в разведке, каждый шаг на грани провала. Иногда я намеренно выхожу с пациентами на важный и сложный уровень акцентирования взаимоотношений. Такая методика спасает их, но одновременно травмирует вначале, пока они слабы. Всё, что я делаю, я делаю с терапевтической целью, а не с личной. Клиент не должен ощущать нехватку тепла у меня, я способна имитировать нежность в нужном объеме. Но внутри меня ничего нет. Просто я бы с удовольствием, но не получается. Я могу анализировать, думать, сопоставлять, находить причины и следствия, тут у меня порядок. Я научилась сопереживать. Я могу даже любить клиента, но в ограниченном объеме, как изделие из пластилина.
Основная проблема моих пациентов — недостаток любви к себе и вытягивание этой любви из других. А что значит любовь? Это значит поддержка несмотря ни на что, готовность видеть слабости и не обесценивать за них, готовность находить сильные стороны и не перехваливать.

      У меня много клиентов, они совершают одно и то же движение в паре: идеализация и обесценивание со всем миром, не только с собой. Единственный выход — принятие себя, выстраивание любви со своей внутренней сущностью. Тогда постепенно амплитуда колебаний становится всё меньше, человек осознаёт себя, и в этом и есть терапия. Жизнь наполнена чувствами, страхами, надеждами, ожиданиями, а не просто отстраненной интеллектуализацией. В жизни нужна любовь — вот чему я учу пациентов.

      Клиенты приходят ко мне, ища помощи в своей растерянности от вечных страданий. На первом этапе мы анализируем, иногда долго, целые годы. Лишь потом, когда мы приходим к тупику, я поднимаю вопрос отношений. Мы вступаем в личную сферу, и уже никто из нас не может быть прежним, этот опыт обоюдный, и я благодарна каждому клиенту, который дал мне такую возможность.

     Такой метод в психотерапии применяют не часто, но в разных клиниках по-разному, не буду описывать теорию, скажу только о причинах, побуждающих меня это сделать. Мне надо втолкнуть пациента в поле отношений, где есть я — живая красивая женщина. Пациенту нужно принять это и продолжить работу с этим знанием. Теперь можно учиться строить, нащупывать границу, а иногда уметь стереть границы и слиться…

    Наше общение с клиентом обычно протекает только в сфере рабочих отношений. Но я готова любить и принимать, готова обнимать человека, и не только в качестве терапии и в рамках времени сеансов. Да, это необходимо. Я могу испытывать к некоторым моим клиентам, особенно мужчинам, разные чувства: восхищение, желание дружить, даже влюбленность, влечение, и это не плохо, но это всё пока не переходит в действия, остается в психотерапевтическом поле и подлежит открытому обсуждению. Для меня такое обозначает новый, эмоционально насыщенный этап терапии.


                Шуба


      Акклиматизация Пирогова в южных широтах — вещь сложная. Случается, что на четвертый день циклических прогулок в главный бар отеля прорезывается острыми осколками память о прошлом. Мне-то, в общем, тревожное прошлое месье Пирогова фиолетово. Но не в нем ли зарылась причина разрушающей меланхолии? Приходится слушать внимательно, что там паразит вещает о своих похождениях в моей голове. А вещает он однообразно: жалобы, просьбы, обиды, страхи, покаяния.
Вновь всплывший эпизод из жизни Пирогова был несколько интереснее. Тогда зимой, видимо перед отлетом, ему пришлось оставить допитого «Грей гуся» и взять тривиальную «Финляндию»…

      Ведь чем «Финляндия», зараза, коварна? В бутылку вставляют дозатор и садить из горла может лишь мастер, разбирающийся в спиралях и ламинарных потоках. Пирогов же пока состоял в лиге дворовых любителей и к тому же уже с рассвета пребывал в сильно расстроенных чувствах. Спираль никак не закручивалась, и в горло попадало мало, приходилось стоять, как журавлю, уставившись в небо, придерживая правой рукой бутылку. Часть проливалась на белую шелковую рубашку, брюки и распахнутую рыбью куртку. Задача усложнялась тем, что одновременно требовалось левой рукой придерживать нелепый оранжевый чемодан и не забывать ловить такси. При этом следовало постоянно уклоняться от мчавшихся одурелых московских «не такси», стоя на середине проспекта. Таковы правила игры.

       «Зачем нужно было ловить такси?» — спрашивал я его. Но это и есть самое сложное в жизни Пирогова — ответить мне правдиво, зачем этот придурок ловит такси. Обычно, когда направление движения определялось, дальше нам обоим становилось легче. Но в тот день всё было адски сложно. Лица в памяти Пирогова никак не хотели соединяться с именами, и он заглянул в смартфон. Странно, но в смартфоне всё было стерто: и список вызовов, и смс, и адресная книга. Остались только два имени и два адреса. Юля и Лидия. Таинственная Юля живет на улице Хлобыстова. Ну и что? Вот, скажем, поедешь на улицу Хлобыстова, и что тебя там ждет, радость или боль? Неизвестность. Мир рушился.

    Подумав пару минут, Пирогов выбрал Лидию. Откуда он знал это имя? Оно тревожило и ассоциировалось с несчастьем. Пирогов назвал таксисту улицу Наметкина и снова запрокинул голову журавлем. Меланхолия заметно растворялась в финском заливе. Водила в пятнистом полувоенном френче надавил на газ и прибавил громкости. Радио играло удивительно подходящую к моменту песню:

Skyfall is where we start
A thousand miles and poles apart
Where worlds collide and days are dark
You may have my number, you can take my name
But you’ll never have my heart

Let the sky fall
When it crumbles
We will stand tall
And face it all together…[1]


   Прикатили по адресу, встали у подъезда. Пирогов нацарапал невнятную смс: «Нам нужно поговорить» — и сунул в рот леденец от кашля. Таких леденцов Пирогов имел обыкновение съедать пачку после каждой бутылки, и вот результат: кашля у паразита даже не намечалось, несмотря на лютый мороз. Плюс пахло конфетками, как от младенца, что бессознательно привлекало нестойкие женские умы.

    Ждать пришлось долго. В конечном итоге из подъезда, стесняясь соседей, выскочила фигурка в шубе и мгновенно оказалась на заднем сиденье. Странное дело: сколько Пирогов ни всматривался в спутницу, обернувшись назад, никак не мог разобрать лица. Шуба видна отчетливо, каждая шерстинка, а вот вместо лица — расплывчатое пятно. Дефект резкости восприятия. Да и разговор не клеился.

— Куда мы поедем? — спросила Лидия.

— Ко мне в отель, нам надо поговорить, — сказал Пирогов.

— Хорошо, — с волнением в голосе произнесла Лидия.

    Такси быстренько покатило к отелю, где поселился Пирогов. Все отели мира внутри одинаковы, если не придираться к мелочам и не всматриваться в цвет обивки. Кажется, что живешь в одном и том же номере. Под шубой, скинутой на пол, проступил трагический дефицит содержания — ни лишней одежды, ни лишних мыслей, ни лишних форм. Минимализм, теплая эстетика доступного, плоского, стонущего от вожделения пространства.


    Пока шуба, пропахшая фруктово-ванильным запахом, мирно отдыхала на паркете, с Пироговым случился приступ неконтролируемой паники. Внезапно он сознал себя безвольной пылинкой в вечном кармическом потоке психозов. Осознал, как он потерял себя, ощутил одиночество и заплакал от стыда и безысходности. А что оставалось делать мне? Ведь моей пассажирской сущности достался паспорт Пирогова, стройное, немного женственное тело Пирогова, бессмысленный мятежный ум Пирогова, его мощный интеллект и даже страдающая душа. С помощью всего этого джентельменского набора я и присутствовал в мире, наблюдая за происходящим с немым упреком в глазах (конечно же, в красивых глазах Пирогова). И я тоже зарыдал внутри Пирогова плачем младенца, покинутого матерью.

    Шуба, отдыхавшая на полу, отреагировала на наши с Пироговым рыдания весьма спокойно, даже доброжелательно. А вот содержимое шубы мгновенно сдуло ветром, несмотря на лютый мороз за окном. Только фруктово-ванильный запах извивался в навязчивом стремлении заползти в кровать, а рядом с шубой на паркете лежал выпавший из кармана заграничный паспорт.

Примечания:

[1] Во время конца мира все начнется для нас, Разделенных сотнями миль и полюсов. Когда миры сталкиваются, а дни мрачнеют, Ты можешь получить мой номер, можешь взять мое имя, Но тебе никогда не отнять мое сердце! Пускай небеса рухнут, Когда они обрушатся, Мы встретим катастрофу в полный рост, Держась за руки.
Песня Adele

----
Продолжение следует...   http://www.proza.ru/2019/03/09/125


Рецензии