Нехристианин Паршек

                Глава пятая
                Мытарства души
   
     Двадцать ведер ледяной воды,  вылитых на меня, уже бездыханного, стали напрасными потугами Леонтьевны  да верных моих последователей, что в горести столпились возле сделанного нами  колодезя. Не смогли они воскресить меня, и настал миг разлучения души с телом. Всё произошло в точности так, как поведано  ранее праведниками, чьи души, претерпев страшные мытарства,  были спасены. Моей же  оказалась уготована совсем иная участь. Бесы, явившиеся в образах эфиопов с лицами чёрными, как сажа, и с глазами, горящими как огненные  угли, учинили адский шум и смятение. Одни ревели, как скоты, другие лаяли  либо выли по-волчьи, и все они с яростью смотрели на меня, скрежеща зубами:
– Какая крупная рыба попала ноне в наши сети! – ревели бесы. – Сам “Алмаз” – Паршек! Покоритель Природы, Учитель Жизни, Бог Земли! Не каждый день такая добыча!
       Тут же они развернули свитки, на коих описана была вся моя жизнь. И вновь узрела  душа юго-восток Екатеринославской губернии, где я появился на свет Божий. Моя предковость началась в землянке, в расположенном вблизи Луганска селе Ореховка с тремя большими улицами,.. Я родился ночью 20 февраля 1898-го  года от матери Матрены Григорьевны, а отец мой – Корней Иванович, был шахтёром.
      
      Великая Природа встретила меня,  бушуя  зимой, снегом, сугробами. Была масленица, седьмое февраля по старому стилю, пятница перед постом. Падал снег, стояла с большим снегопадом ночь, а я уже дышал: мои легкие воспринимали воздух землянки, который меня обнимал.
      Семья  наша состояла из одиннадцати душ: из них девять детей да мать с отцом. А я – Порфирий, по-гречески, “алмаз” –  самый старший из всех пятерых сыновей. Отец всю свою жизнь проработал в шахте зарубщиком,  тяжким  ручным трудом зарабатывая на жизнь. Разве могли его руки  прокормить нас всех, девятерых детей? Тогда шахтеров презирали, несмотря на их каторжный труд,  больше ценили хлеборобов-крестьян как кормильцев.
       Мать  занималась работой на дому: пряла и ткала холст людям на рубашки и штаны. Просиживала денно и нощно перед керосиновой лампой,  тянула свою нитку – ей конца не было. Все  хозяйство лежало на матери: сама она кроила, сама шила, делала одёжку  детям, а их было девять ртов  – всех надо накормить и одеть. Жили очень бедно, на заработанные отцом гроши семья наша существовать не могла.
– Великие грехи имеет эта душа,  – завопили бесы, слушая мою исповедь. – Настал её черёд дать ответ за всё!
      
     И тут крошечный  Ангел-хранитель, данный мне при крещении,   смело предстал перед бесовским отродьем, дабы поведать о добрых моих делах:
– Ведомо ли вам, адово племя, как жили в те времена люди из бедняцких семей?  От Бога  была дана Паршеку недюжинная физическая сила, молодецкая удаль, сметливость. От родных –  бесшабашность.  По характеру был он схож с героем  русских сказок Иванушкой: хотелось ему, чтобы людям вокруг всегда было хорошо.  Ведомо ли вам, что  был он очень добр, никого не обижал понапрасну? Даже гуляя с хлопцами,   придумывал что-то этакое  необычное, хотел удивить сельчан. Случались, грешным делом,  и  рискованные выходки. Ведомо ли вам, что был Паршек мастером на все руки: за какую работу ни брался,  всегда получалась  она лучше, чем у других?
      
     Мигом раскрыли бесы свитки  первых мытарств, где судили душу усопшего Паршека за грехи языка, за бранные, скверные слова, за мирские бесстыдные песни да легкомысленные речи.
– Ведомо ли вам, бесам,  – защищал мою грешную душу Ангел-хранитель, –  как ломали бедняки шапку перед богатыми, как униженно кланялся всем богатеям его отец, как страдала семья от бедности?  Сказано ли в ваших свитках, как хотел Паршек помочь отцу выбиться из нищеты? Вот и пришлось ему после четырёх классов церковно-приходской школы оставить учёбу да учиться ремеслу. Четырнадцати лет пошёл он  в шахту на самый что ни есть тяжёлый физический труд. Только от трудов праведных не наживёшь палат каменных… Никак не получалось у него разбогатеть от изнуряющего труда…
       Безжалостные бесы принялись истязать мою душу мытарствами осуждения и клеветы,  Ангел отступил, душа, как могла, тщилась оправдаться перед адскими силами: “Услышал я от священников, будто богатство дается Богом, попробовал облегчить жизнь праведностью, молитвами. Молился Христу Спасителю так истово, как никто в селе,  ставил на свои гроши такие огромные свечки в церкви, как ни один богатый. Помнил, как наказывал мне дед: “Приходит воскресенье –  иди в церковь Богу молиться”. Крепка была вера в Бога в те времена средь бедноты. Бедный и темный народ еще в полдень субботы бросал все работы в степи и ехал в село –  помолиться Богу. А богатые, не боясь греха,  без всякого страха перед Богом запрягали в арбы своих волов да ехали в степь за чужим хлебом.
    
     Постепенно понял я, что вся эта вера – обман, что богатство приходит вовсе не от молитв да пожертвований.
– Гляди, грешник, на что поменял ты честный труд? – орали бесы, – бросив мою душу в мытарства лихвы.
– Грешен я, адово племя. Понял, что за деньги можно купить всё: стал добывать их всеми способами. Увлёкся игрой в карты, стал лучшим игроком, да скоро спускал всё, что выигрывал.
– А что ещё ты вытворял, лихоимец? – открывали свиток бесы.
– Пробовал заняться коммерцией, торговлей, даже мелким воровством и грабежом богатеев – какого только не приобрел опыта! Расплачивался наказаниями, позором. Если случались воровские  приобретения, то только за счет богатых.
    
    Бесы дотащили мою душу до мытарства блуда, где повелитель его восседал на престоле своём, облачённый в скверные и смрадные одежды, окроплённые кровавой пеною.
– Да, блудил я в молодости, грешен, был первым парнем на селе, но в двадцать лет  – в  недолгий период затишья между революцией и Гражданской войной – женился по любви.   Тихая девушка из соседнего села, Ульяна Городовиченко,  стала моей избранницей. Вскоре подарила мне Уленька двух сыновей, а дочка наша умерла в младенчестве. 
– А помнишь ли, грешная душа, как терпела Ульяна все твои выходки? Как смирилась с долей жены пьяницы и картёжника?  Как позже,  когда ударился ты в свою ересь, на коленях просила:
– Пашечка, я ведь молодая, поживи со мной!
       А ты в ответ:
– Ульяшечка, если я с тобой поживу – погибну я!
– Помнишь, как сердилась Ульяна, бросала в печь тетрадки с твоей ересью?
– Всё помню. Был я могучим великаном рядом с маленькой женой, но  и пальцем её не тронул, лишь просил прощения, что вводил её в такую ярость.
– Блудом была  твоя попытка  ухода к другой женщине, ладно,  что сыновья остановили. Вот и пришлось Ульяне в свой последний час просить Валентину Сухаревскую позаботиться о тебе да о сыне Якове. А много ль занимался ты своими детьми?  Кабы верил в Бога да молился Ему, не погиб бы второй твой сын Андрей в Великую Отечественную.
      
     В муках трепетала душа моя от всех этих тяжких воспоминаний. Ангел-хранитель вновь ринулся на помощь:
– Ведомо ли вам, бесы, что  в 1917-м году призвали Паршека  служить в царскую армию, да повоевать не пришлось – царя с престола скинули.  Что не без Божьего промысла победила революция, что в гражданскую войну Паршек партизанил: взорвал железнодорожный мост вместе с вражеским поездом, сжег английский самолет, помогал Красной Армии. Ведомо ли, что к концу двадцатых годов купил Порфирий Иванов надел плодородной земли да помог отцу честным трудом стать одним из самых богатых людей в районе?

   – Всё нам ведомо, – хохотали бесы, отгоняя прочь Ангела-хранителя. – А ведомо ли тебе, заступник Божий, что был тогда Порфирий кандидатом в члены ВКП (б), о Боге забыл начисто,  предложил разбогатевшим хуторянам объединиться в образцово-показательный колхоз?  И что получил он за своё безбожие? Был выгнан отцом из дома и сельчанами с хутора. Вместо благодарности за хорошую землю богатеи написали на него анонимное письмо. С женой и двумя детьми  оказался он на улице, отринутый товарищами по партии. Кто-то  откопал в прошлом неуплату  налога при  торговле мясом: короче,  подвели Паршека  под статью “за мошенничество”, осудили на два года да отправили в далекие северные леса на исправительные работы. Однако, он так и не исправился, не пришёл к Христу.
      
      От чтения бесовских свитков ещё сильнее затрепетала в муках моя душа, захотелось, чтоб поняли мои мучения адские силы:
– Да, я повсюду – и на юге, и на севере – видел, как умирают, болеют и страдают люди. Сам болел и страдал от того, что мучились из-за меня близкие. Все время спрашивал себя: откуда берутся все беды? Все сильней возрастала моя решимость найти причины, мешающие людям  полноценно жить. И однажды понял: богатство и достаток, к которым стремятся люди – это все мёртвые ценности. Они только вытягивают из человека живые силы,  приводят к страданиям и болезням. Человек рождается для жизни, а не для того, чтобы, погнавшись за богатством, умереть.
         Эта простая истина  круто изменила всю мою жизнь. Я понял, что у каждого человека должно быть  три качества:  совесть, разум, любовь к природе и к людям. А все остальное, что скрывается за словами идея или Бог, церковь или партия,  –  не может быть истинным.
       Словом, до тридцати пяти лет жил я, как большинство людей. Однако, двадцать пятого апреля 1933- года в моём  сознании произошёл переворот. Я понял, что смысл человеческой жизни – в единении с природой, с тремя её живыми сущностями: воздухом, землёй и водой. Только они могут дать человеку жизнь без потребностей в пище, одежде, жилье, а в будущем – привести людей к бессмертию”.
      
     Бесовский вой и хохот, казалось, загремел по всему аду. Один из чёрных эфиопов притащил весы, на одну чашу которых бросались мои грехи, на другую – добрые дела. Душа,  в трепете глядя на чаши весов, старалась смягчить бесов необычной своей исповедью:
–  С этого момента я уже твердо знал, как жить дальше.  Понял, что люди отдалились  от собственной природы, вот и решил  развернуть гибельный процесс в обратную сторону. Так родилась  система закалки-тренировки, а началась  она  с изучения моего  организма: я  сделал свое тело исследовательской лабораторией. Ничего не взял с потолка: читал Энгельса, Карла Маркса, брал сочинения Ленина, и самое главное, коснулся нашей народной медицины. Слушал лекции о вреде табака и вина, прочитал труд украинского президента Академии наук Богомольца о продолжении жизни. Снял я  шапку с головы, перестал  носить обувь  да и  прочую одежку  постепенно сбросил. Тело мое в природе освежилось, я стал ходить в шортах. 
   
     Попробовал отказаться от пищи совсем: эту идею подсказали обстоятельства – в 1930-х годах на Украине был голод, умирали целыми деревнями.  Я заметил,  когда  не думаешь целый день, чем бы набить живот, то совсем не чувствуешь голода. Первый раз получилось не есть две недели, но голодать дальше я не решился. Назначил себе одни голодные сутки в неделю – с вечера пятницы до двенадцати  часов воскресенья.
– Проклятый богохульник! – ревели бесы. – Суббота с воскресеньем созданы самим Богом для молитв с вкушением пищи после них, а не для голодания!
    
    Чаша весов с моими грехами быстро потянула вниз. Трепещущая в муках душа, как могла, оправдывала свои деяния:
–  После самостоятельного исцеления от рака открыл я в себе дар лечить других. Первым моим  чудом стало излечение парализованной женщины.  Один знакомый попросил году в 1937-м “принять”  парализованную  жену, которая семнадцать   лет совсем не ходила. Крепко задумался  я над этим, десять дней ничего не ел, потом пришел к ней, выкинул костыли на чердак, дал советы, что делать, и ушел. Через какое-то время поползли слухи, что  женщина стала ходить, и вскоре слухи подтвердились.

    – Тогда-то и возомнил ты, грешник, себя вторым, если не первым Христом, новым Богом, – хохотали бесы.
– Грешен я, грешен! После исцеления парализованной женщины окончательно поверил в  свою систему. Жил я тогда с семьёй в Армавире, работал снабженцем  Северо-Кавказского военного округа. Получал паёк. Привозил семье то муки кукурузной, то крупы, то ещё чего-нибудь съестного. Постоянно был в разъездах, но семья не голодала. Как-то приехал домой уже почти раздетый  да и говорю жене: “Всё. Я уже, Уляша, не работаю. Поедем в Красный Сулин”. Главным делом жизни  стало  рассказать о закалке-тренировке людям. Донбасс – Шахты – Красный Сулин – Новочеркасск – Ростов-на-Дону: в шортах и босяком  ходил я по этому маршруту. В благодарность за внимание бескорыстно лечил всех нуждающихся.
    
    Году в тысяча девятьсот тридцать пятом  задержали  меня на центральном базаре Ростова, где я привычно пропагандировал свою идею. Меня, 38-летнего, признали психическим больным и сопроводили в буйное отделение ростовской психбольницы. Там мне  поставили диагноз "шизофрения", но через два месяца отпустили.

    – Говори, грешник, что  ещё ты успел натворить?
–   Прочитал я новую Конституцию  СССР, что была принята в декабре 1936-го года на YIII Чрезвычайном Съезде  Советов, и  решил ехать в Москву. Не было у меня ни копейки денег,  просто остановил я поезд, забрался к машинисту и так доехал до Москвы. Как был, босяком и в шортах,  направился к Красной площади. Благополучно добравшись до сердца Родины,  громогласно воскликнул: “Друзья, зачем вам эта Конституция, она вас все равно не спасет ни от болезней, ни от скуки, ни от тоски! Делайте, как я: ходите по снегу босиком, заряжайтесь холодом, и будьте здоровы!”. Меня, чудака, мгновенно задержали и отвезли на Лубянку, но я и там продолжил гнуть свою линию. В моих шортах нашли документ, свидетельствующий о психическом расстройстве, и не стали связываться с умалишенным. За попытку изменения конституционного строя меня всего лишь направили в психушку, а через два месяца санитары сопроводили  меня до дому.

   – Почему ж никто из близких не стал последователем твоей системы? – гоготали бесы, а грешная моя душа так объясняла это им:
– Трудно было им расстаться с  нажитым, раздать всё добро бедным.  Когда тяжело заболела невестка, я посоветовал ей отдать все, что заготовлено было  на смерть,  – тогда останется жива. Но невестка  отказалась, а через два месяца умерла.

    – А почему не был на фронте?
– В тридцатые годы врачи окончательно  поставили мне  диагнозом шизофрению.  Вот и не довелось побывать на фронте, повоевать в  Великую Отечественную.  Однако,  железная вера в своё учение  спасла меня и во время войны. В страшном сорок втором  году Украина была оккупирована фашистской армией, в  Красный Сулин  пришли немцы. Я не спрятался в подвале,  продолжал ходить босяком по снегу. Немцы стали надо мной издеваться: катали на мотоцикле в сильный мороз, закапывали в сугроб, запирали в конюшне на ночь. Но ничего меня не брало: тело было все красное, и от него валил пар. После этого появилась охранная грамота от Паулюса, в которой было написано, что я представляю интерес для науки, и что меня нельзя обижать. Лично сам генерал Паулюс выдал мне справку для передвижения по оккупированной территории как испытателю себя в природе. Как уникальный человек я был отправлен в Берлин, но снят с поезда и арестован гестапо.  Суровые испытания пришлось мне вытерпеть там. Фашисты схватили меня, привезли в Днепропетровск, в тридцати шестиградусный мороз вылили на меня двадцать ведер ледяной воды, потом несколько часов возили меня, обнажённого, по улицам в коляске мотоцикла. А я, Учитель Жизни,  всё это время просил Мать-Природу, чтобы помогла она русским солдатам на фронте. И  не замёрз – выстоял, выдержал! Природа сохранила меня, а немцы отпустили, назвав “русский бог”.
       Чаша весов чуть качнулась в сторону добрых дел, истерзанная душа  продолжала исповедь:

    – В феврале 1943-го командиру отдельной части охраны штаба 5-й ударной армии доложили, что по посёлку Дьяково ходит голый человек и выспрашивает, где находится командующий. Задержали меня – голого мускулистого человека с длинными волосами, выразительным лицом. По требованию,  из внутренней стороны трусов, где был пришит карман, достал я паспорт и охранную грамоту на бланке Академии Наук СССР. Это спасло ситуацию – позвонили командующему. Телефонную трубку взял его адъютант:
– Задержали голого человека, как с ним поступить?
– Батя! – радостно воскликнул тот. – Не выпускайте его! Я сейчас подъеду.
Редкая радость случилась у меня на фронте: встреча двух Ивановых, отца и сына. Сын был в полушубке и валенках, я – только в трусах…А вскоре Андрей, адъютант генерал-полковника Цветаева, погиб, подорвавшись на мине. Грешен я: собственные дети не понимали и стеснялись меня. А чужие, завидев, дразнили: “Иванов без штанов!” Однако, бежали ко мне: “Где ты берёшь конфетки?”  А они для них всегда, в самые трудные времена были…Младший сын Яков тоже не принял моё учение, с годами ударился в пьянку.

   –  Куда только не совался ты со своей системой? –  хохотали бесы. –Помнишь, как 1951-м году  напечатал свою первую книгу “История и метод моей закалки”. Первый экземпляр   послал Сталину, второй – в Академию наук. Никакой реакции не последовало: учёные мужи над тобой посмеялись.  В 70-е годы вышла твоя новая книга “Детка”, ты  тут же направил экземпляр в Кремль Брежневу и в Академию наук, и опять – ноль внимания…
А, помнишь, как в 1958-м году сатирический журнал “Крокодил” опубликовал фельетон “Порфирий-целитель”. Ты, грешник,  пришел в редакцию, нашел автора  и потребовал напечатать опровержение.
–  Всё верно, адовы слуги. Автор не согласился на опровержение. Тогда я в сердцах произнес: “Твоя неправда в могилу тебя отведет!”. То ли совпало, то ли нет, но известный фельетонист Иван Рябов умер в том же году.
– Все твои попытки обращения к властям со своей программой здоровья, – издевались слуги  Сатаны, –  заканчивались арестами и высылками. В тюрьмах, изоляторах и психбольницах провел ты в общей сложности двенадцать лет – Ростов, Казань, Москва, Новошахтинск, – но это тебе ума не прибавило.

   – Сжалься, адово племя!  Всегда и всюду  – даже в тюрьмах – занимался я целительством, вылечил тысячи больных, порой совсем безнадежных. Найдите в свитках мой распорядок дня: в четыре часа утра – подъем, обливание холодной водой; в четыре тридцать – пробежка да  утренняя молитва природе. После пробежки – работа: я вел дневник, куда каждый день записывал теорию и практику своего учения. Я  никогда не завтракал, считал, что не следует с утра нагружать свой организм пищей. В съедобный день первая еда у меня  была не раньше двенадцати. В несъедобный день еда заменялась выходом в сад и разговором с яблонями. Перед сном – вновь обливание. В двенадцать ночи – вечерняя молитва природе. Затем – сон.
   
    Всё остальное время принимал я больных  да интересующихся моей системой.  Я обычно укладывал человека на землю, подергивая фаланги пальцев рук и ног, просил дышать ртом. Затем просил  больного мысленно  посмотреть в центр головы, на легкие, на сердце, в живот. После этого поднимал человека и обливал на улице холодной водой.
     Адский хохот и рёв не унимался, моя душа спешила выговориться:
–  Я  считал, что для избавления от болезни мало вылечиться, надо сменить свою жизнь. Ведь болезнь – это наказание, и если не исправиться, недуг обязательно вернется. Первое правило  – купаться утром и вечером. Второе –  найти бедного человека и помочь ему. Третье –  не пить, не курить, обязательно здороваться с людьми. Если кто-то  отказывался выполнять мои советы, я его просто не принимал.
–  Ты  требовал беспрекословного подчинения – такой же веры, как была у тебя самого,  – дико орали бесы.

    – Да, адово племя, главным в своей системе я считал просьбу. Первое, с чего  начинал я знакомство с посетителем – предлагал попросить его о помощи. По тому, как человек просил, искренне или нет, я судил, готов ли он терпеть. Без просьбы  не помогал я никому, даже самым близким людям.
В 1974-м году заболела моя жена. Получила тяжелую травму: во время укладки сена упала с высокого сеновала. Я был неуклонен: Ульяна должна была попросить меня, как и все. Только  она за всю жизнь  так и не смогла назвать меня  "Учителем", и я ничем не смог помочь ей.  Жена  не оправилась от болезни и в том же году умерла. Трудно пережил я её смерть, из Красного Сулина, где своими руками построил добротный дом для семьи,
 переехал на хутор Верхний Кондрючий. Часто собирал людей на Чувилкином Бугре, говорил, что это место должно стать райским на земле.
– И ты, грешник, чем дольше жил, тем больше считал себя Богом? – в ярости ревели бесы. – Узри, что написано в твоих тетрадях: “Сам Христос отобрал у людей животного – осла, и на нём ехал в Иерусалим. Осёл родился не для того, чтобы люди на нём ездили верхом.  Христос силён был по горам лазать, по волнам морским ходить. А вот от Природы не отказался ехать на осле. Поэтому его Идея и провалилась между тогдашними людьми”.
   
    И снова моя душа затрепетала  в мучениях от написанных ранее кощунственных слов. А бесы не унимались:
– Поведай, грешная душа, о жизни со второй женой!
– Первая моя встреча с ней произошла восьмого января пятьдесят четвёрного года. Я только-только  освободился от Казанской психбольницы, приехал на хутор, там меня слёзно умоляет женщина принять её: температура у неё была за сорок градусов, эпилепсия да повреждение позвоночника. Она передо мной бух на колени: “Учитель, спаси, я грешная, больная!”.
– Ты кто?
–  Валентина  из села Шарапкино. Бойкой была девчонкой на селе, имела большую тягу к лошадям. Ездила здорово.  Есаул  конного завода Привальский пригласил меня на скачки первого мая двадцать девятого года. Пошли по заезду, споткнулся мой конь Кобчик, и  я упала с лошади, получила сотрясение мозга, травму позвоночника.  Тут и пошли припадки: то два раза в год, то чаще. Но замуж вышла – взял меня в тридцать третьем году Иван Сухаревский. Детей своих не народила – чужих набрала, воспитываю. А состояния здоровья у меня никакого нету!

    – На ногах  у неё были тёплые бурки, которые она не снимала – боялась холода. Я велел ей разуться и сам помыл ноги холодной водой. Вывел на улицу, обвёл вокруг столика по снегу. В доме положил на кровать, сделал приём, как всех принимал. Снова вывел на улицу – походить по снегу. Велел, вернувшись на свой хутор, не идти сразу домой, а заходить в каждый дом, поклониться, попросить прощения у всех хуторян. Утром-вечером мыть ноги холодной водой по колено, не плевать, не харкать, подать бедным милостыню. За полчаса сделал то, чего не могли за долгие годы сделать врачи.
      
    А скоро Валентина, вылечившись, разошлась с мужем. Приехала ко мне и была мне предана почти тридцать лет. Всю жизнь называла меня не по имени-отчеству, а только Учителем. Почитала как Бога Земли.
      В семидесятом году  взялась она за постройку Дома Здоровья.  Строили его без всякой архитектуры: Леонтьевна сама, босая, землю обмеряла. Без рулетки, без ничего. Помогали ей бабы да мастера, не обошлось без  натиска властей, а Валентина властям одно – должен  этот Дом служить всему народу!

   – Сидел бы ты, грешник, тихо да мирно  в этом  Доме, – гоготали бесы, – не высовывался бы никуда! Ан нет! Не сиделось тебе спокойно: в 1975-м  опять ты подготовил материалы, чтобы отвезти их в Москву, на очередной партийный съезд. Сел ты с Петром да  Любой Матлаевой  в вагон по купленным билетам. Только тронулся поезд, тут же остановили его милиционеры. Схватили тебя, выволокли из вагона, толкая в  спину, забрали в участок, а после – повезли в Новошахтинск, в психбольницу. Вот и наскрёб ты беду на свою старую задницу!
    
    Душа, обливаясь слезами, затрепетала в муках от самых страшных воспоминаний моей жизни:
– В то время осенью врачам приказали сверху сделать прививки всем больным. Взяли у меня кровь, сделали против моей воли прививки – сразу же поднялась температура. Не стали мня выпускать на улицу, хоть я просил и молил: “Товарищи! Поймите, я же вольная птица! Я должен быть в природе, должен быть на земле босыми ногами, обливаться я должен”. А врач  –  ни в какую не отпускает на природу с температурой. Так затянулось это дело, что уже настала зима, ударили холода. Держали меня зимой в изоляторе без батарей. Спал я на голой сетке без матраца и одеяла, умолял только о прогулках: в каменном мешке высасывались все мои силы. Мне кололи мышьяк в ногу, выкачивали спинномозговую жидкость. Куда только не ездили верные   мои ученики Сашко  Брижанев да Петро Матлаев? И в Москву, и в Ростов  не по одному разу. А Леонтьевна каждый день готовила кушать. Приезжала и кормила меня. Оформила бумаженцию, что имела право за мной ухаживать.
      
    Когда меня, 77-летнего, выписали по звонку от московских профессоров, на хутор привезли еле живым. Ходить я уже не мог – был сильнейший жар.
– Что же мне делать? – спрашивал самого себя, – и тут же нашёл ответ: “В природу идти!”.
      Взяли меня Сашко с Петром под руки и повели на природу. Я еле-еле перебирал ногами по снегу, а наутро попросил чаю. Уже через два дня вернулся к своему многолетнему распорядку. Только пробежки теперь пришлось заменить ходьбой: из-за множества уколов правая нога начала сильно болеть. Через пару дней  приехал лечащий врач зафиксировать смерть, увидев меня в дверях, упал в обморок.
       
      В Доме Здоровья меня не прописывали. Пришлось нам с Валентиной Леонтьевной зарегистрироваться. Заключили мы брак двадцать пятого января 1982-го года. На психиатрическое лечение больше не направляли, но постоянно держали под контролем. С 1979-го запретили мне принимать людей, а последователи моей системы к тому времени исчислялись тысячами.  После публикации в “Огоньке”  запрет  сняли, но наложили новый – не отходить от дома дальше, чем на тридцать метров. Взяли с меня в этом расписку, и вот выходил я до камушков на улице – и обратно во двор. Сажусь под яблоню и плачу:
– Милая же ты моя матушка Природа! Ведь ты меня родила, ведь ты мне этот пост преподнесла. И что же мне сейчас, бедному, делать? Нет сил никаких. Я должен быть в народе, сказать народу, как надо жить, как здоровье заслужить, какие поступки должны быть друг с другом. Да помоги же мне в этом плане, чтоб немножко легче мне было. Куда ж мне деваться? Тридцать метров только имею право пройти…
–  Умер я десятого апреля восемьдесят третьего года на восемьдесят шестом году жизни.  Вскрытие  делать запретил, к врачам не обращался принципиально. Незадолго до смерти испытывал сильные боли в правой ноге – последствия “лечения” в новошахтинской психушке.  По завещанию  после смерти моё тело три дня обливали холодной водой: на похоронах никто не плакал: я запретил себя оплакивать. Похоронили меня по православному обряду, но крест на могиле  я ставить не велел  – пусть будут только цветы да  живая ограда из зелени. Пусть ничто не нарушает мою связь с природой.

    – Провалилась твоя идея бессмертия! – хохотали бесы на тридцать девятый, последний день мытарств моей души. Грехи на чаше весов намного перетянули благие мои дела. Откуда-то взявшийся Ангел-хранитель в последний раз пытался утешить меня, читая сто второй Псалом Давыдов:
– Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Не до конца прогневается, ни в век враждует. Не по беззакония нашим сотворил есть нам, ни по грехом нашим воздал есть нам.  Яко по высоте небесней от земли, утвердил есть Господь милость свою на боящихся его…
– Люди  Господу верили, как Богу, а Он Сам к нам на землю пришёл. Смерть как таковую изгонит, а жизнь во славу введёт, глумясь, громко пели бесы мой гимн, отправляя душу на суд Божий.

                Эпилог
       На сороковой день объятая ужасом моя душа предстала перед Богом, узрев ослепительный свет, внемля неземному голосу:
– Исцеляя бренные тела, ты,  великий грешник, погубил множество душ! Что пользы им, терпящим адские муки,   теперь в твоём учении? Ты предал своего Бога, как за сотни лет до тебя предавали его и русские цари, и тёмный люд, и сонмы безбожников. Взгляни в недалёкое  будущее, узри распад той огромной страны, в которой ты жил. Узри войну в местах, по которым ты ходил. Взгляни на Россию, как раковой опухолью поражённую невиданной ранее катастрофой, ставшую данницей и пленницей бесовского западного мира. Взгляни на кладбищенские погосты да на умершие деревни, на исчезающий  Русский мир. Во всём этом немалая твоя вина, ибо ты возомнил себя новым Богом!
      
    Отныне в ледяной саркофаг помещаю Я твою душу, где суждено ей терзаться в невиданном на земле адском холоде. И всё же дарую я тебе, нехристианин Паршек, надежду. Если обретут русские люди подлинную веру в Бога, найдут в себе волю одолеть внутреннего врага да сбросить иноземное иго, покажут миру пример справедливости и добротолюбия в державе нового братства, тогда и вспомнят о тебе. Возьмут лучшее, что было в твоём учении, станут молиться о тебе Священномученику Уару, и ледяной твой гроб растопится от тепла их молитв, загробная твоя участь облегчится. Аминь!
     С  трепетом  и надежной приняла моя душа праведный Божий суд.



   


Рецензии
Уважаемая Галина! Очень интересная версия Страшного Суда над нехристианином Паршеком вынесена на обозрение читателей. Как там, на самом деле бывает, одному Богу известно. Говорят, что жизнь проносится как кинолента, быстро и целиком от начала до конца. Опять же, кто говорит, сам там не был, ибо оттуда возврата нет. Одно замечание по биографии П. Иванова: "Тогда шахтёров презирали"? До революции слово "презрение" означало "внимательное отношение, забота и т. д." К сожалению, многие ценности прошлого были искажены впоследствии до абсурда. В целом же, повесть понравилась. Много познавательного материала в ней, который несомненно пригодится в жизни. И правильно сказано в заключении: "Возьмут лучшее, что было в твоём учении..." Поэтому можно надеяться, что прочитав Вашу повесть, кто - то из людей захочет попробовать на себе "Детку" Порфирия Иванова. Дай Бог, чтобы она пошла на пользу людям.
С уважением, Николай.

Николай Панов   10.03.2019 18:59     Заявить о нарушении
Уважаемый Николай, благодарю за "разбор полётов" и интересное замечание. Из воспоминаний П.Иванова следовало, что труд крестьян-хлеборобов ценили намного выше, нежели труд шахтёров. Всю "Детку" на себе пробовать не надо - это от лукавого, о чём говорится в повести. Но дважды в день обливаться холодной водой и один день в неделе - в среду или в пятницу - отказываться от пищи просто необходимо для укрепления здоровья.

Галина Чудинова   13.03.2019 19:35   Заявить о нарушении