Лера. Гл. 1-6

                1


       Вернусь в первые годы моей работы в банке, когда мне часто приходилось выезжать в другие города, чтобы инспектировать и ставить там на ноги наши филиалы. По приезде я спрашивал директора, нет ли среди его личного состава незамужней барышни, которая показала бы мне город и поужинала со мной. Уж не знаю, что он им обещал, но всегда находилась молоденькая операционистка, которая после краткой, поверхностной экскурсии соглашалась не только поужинать, но и подняться со мной в номер. Я даже подозреваю, что директора их под меня подкладывали. Для них залетные москвичи были кем-то вроде опричников, которых следовало ублажить, чтобы спасти свою слободу от разграбления. Что делать - времена тогда были беспардонные.
       Удивительное дело: вместо того чтобы лечить, жизнь услужливо подсовывала мне возможность взглянуть на поступок Лины глазами соучастника. Каждый раз, поднимаясь с новой спутницей по лестнице (да нет, какое там - раньше, гораздо раньше: сидя с ней за столом!) я в силу подобия обстоятельств видел не нас, а Лину и ее сибирского отшельника. Я наблюдал за сцеплением их взглядов и слов, ощущал их солидарное вожделение, чувствовал их шальной озноб, шумные толчки сердца и глухое волнение. Я раскрашивал картину сговора краснотой его возбужденного лица, маковой акварелью ее смятения и рубиновыми сполохами их легкого опьянения, голубоватыми вспышками томительного нетерпения и слабеющими зарницами угрызений совести. Я воплощался и перевоплощался, развоплощался и переразвоплощался, и мне казалось, что я слышу свои, но сказанные чужим голосом слова со стороны. Я стряхивал наваждение и следил за речью, но пресной она оставалась недолго, и вот передо мной снова Лина, и я обольщаю ее гипнотическим взглядом и прячу похоть за расписной ширмой слов. "Нет, - говорил я себе, очнувшись, - в ресторан не идут за разочарованием, и только последняя дура способна положиться на милость отвергнутого мужчины!" По лестнице я и вовсе поднимался в компании покладистой сообщницы. Мы заходили в номер, я закрывал дверь на ключ и набрасывался на мою очередную жертву. Застигнутые врасплох, все они на короткое время терялись и не замечали, как оказывались в кровати. Я задирал им подол и стягивал трусы, и ни одна из них ни разу не воспротивилась. Лежали смирно, закрыв глаза и отвернув лицо. Я приспускал брюки и, въехав в смиренницу, заходился в молчаливой мольбе: "Ну же, ну! Ну, стань же дикой кошкой, укуси меня, оцарапай, вырвись, сбеги!"         
       Увы - ни одна из них при всем желании не смогла бы выбраться из-под тяжкого комля моего туловища! Никакой, даже самой неистовой тигрице было бы не под силу разорвать кандалы моих рук, и никакие укусы не помешали бы мне довести дело до конца! В итоге ни одного серьезного аргумента, который опроверг бы неутешительные выводы моих жестоких экспериментов. Да будет вам известно: в них торжествовала логика страсти, в них ликовала слепая похоть, в них потирал руки закономерный финал воскресшей любви! Становились уликами неразобранная кровать, сконфуженный взгляд, смущенная покорность рук, тугой румянец щек, тисненый гобеленовый узор на расплющенных ягодицах, деликатная возня с полотенцем, робкое подтягивание трусов, одергивание измятого подола и молчаливое ожидание продолжения.
       "Дьявольский, хорошо продуманный обман - вот что такое ее исповедь!" - снова и снова убеждался я, и адское пламя мести вспыхивало во мне с новой силой.
       Все мои наложницы, переспав со мной раз, не отказывались от дальнейших встреч. Потакая моему бзику, они заходили в номер и с понимающим ожиданием поворачивались навстречу щелкающему ключу. Думаю, многие из них относили мою причуду на счет нетерпения, отчего оказавшись в кровати, торопились задрать подол, а когда я принимался за дело, крепко обнимали меня за шею и поощряли мои болезненные усилия старательными стонами - словом, трактовали меня до обидного превратно. Ублажив духа мщения, я извинялся перед жертвой за несдержанность, после чего мы обнажались, и я буквально заглаживал и зацеловывал свою вину.
       Уже отведавшие мужчину, мои прелестницы находились в самом начале женского опыта и еще не разучились краснеть. Вели себя с простодушным любопытством и невозмутимым благонравием. Их молодые гладкие тела испускали пряный аромат, на их силиконовой коже даже прыщик был розов и упруг, а нерожавшее лоно встречало тугой тропической влажностью. Их пухлые губы, млечные груди, земляничные соски, ядреные задки и ворсистые подбрюшья были самым подходящим утешением для разочарованного мужчины. Собрав с их цветочного тела урожай пыльцы, я укладывал их набок, пристраивался и мало-помалу распалял даже самых стыдливых. Их руки цеплялись за мои, а губы изворачивались туда, где их уже ждали мои губы. Разогрев гаммами, я разыгрывал с их пластилиновыми телами акробатические этюды, которые никогда не позволял себе с Линой - сначала по причине отчуждения, затем из благоговения, а потом от безразличия. Каждая из них стонала и ликовала по-своему - случалось, до слез. Самые бойкие, отдышавшись, взбирались ко мне на грудь и переходили на ты, прочие продолжали выкать даже после устного знакомства с моим твердым знаком. Но все, так или иначе, признавались, что не ожидали встретить такого обходительного и ласкового мужчину. Всем им нравилось, как почтительно и ловко я с ними обращался, отчего многие испытывали со мной то, чего не испытывали раньше. Что ни говорите, а для мужчины нет награды выше, чем признательный девичий взор. Помню одну бедняжку по имени Марго, которая после этого призналась, что я разрушил ее твердое убеждение в том, что все мужики - грубые животные и неблагодарные скоты. Теперь она знает, сказала она, что это не так, что есть другие и что она обязательно найдет такого как я и выйдет замуж. Как видите, добрачный опыт для женщины - благо, ибо избавляет от иллюзий и предубеждений, хотя и не гарантирует счастья. 
       Наша связь, как правило, затягивалась на все время моего пребывания, а наши забавы происходили по доброму согласию, и если в них и крылась корысть, то вполне простительная. Иным было лестно спать с человеком, перед которым дрожали их начальники, в то время как сами они запросто называли меня Юрочкой, а некоторые даже влюблялись в меня. По окончании моей миссии мы сердечно прощались, а руководству я приватно наказывал девочку беречь. Всего их у меня было одиннадцать, и заботясь о них, я время от времени звонил директорам филиалов и спрашивал, как поживает та или иная моя подопечная. Часто бывало, что деловые качества моих гейш соответствовали моим пожеланиям, и тогда начальники двигали их по службе.
       И все бы ничего, да только бывая с другими женщинами, я оставался однолюбом. К тому же обманутым однолюбом. А это, знаете ли, самая горемычная человеческая порода. Так и мыкал горе, пока не повстречал одну исключительную особу, которая разорвала постылую цепь угрюмого неистовства и переключила на себя ток моего болезненного наваждения.


                2


       Когда в начале июня девяносто четвертого я встретился с ней в Нижнем Новгороде, мне было тридцать три, а ей - двадцать три. Звали ее Валерия, и это древнее знатное имя каким-то занимательным образом наложило на нижегородскую римлянку отпечаток горделивого достоинства. Ладная, осанистая, со своенравным разворотом плеч, взбитыми волнами блестящих светло-каштановых волос, в серой узкой юбке до колен, белой блузке и темно-синем жаккардовом жакете в светлую полоску, она пришла к условленному часу и позвонила мне с рецепции. При первом же взгляде на нее я ощутил чувствительные флюиды ее неприязни. Будучи на полголовы меня ниже, она слегка запрокинула лицо и холодно сказала: 
       "Здравствуйте. Меня попросили показать вам город. Что бы вы хотели увидеть?" 
       На ее необыкновенно пригожем, свежезагорелом личике затаилась пренебрежительная гримаска. Ее раскосые, пронзительно чистые глаза и гордый, неприступный вид говорили, что намек начальства на сверхзадачу она поняла, но цену себе знает и подстилкой быть не собирается - лучше увольте сразу!
       "Прелесть, просто прелесть! - наслаждался я капризным недовольством ее переменчивых, как цвет волжской воды глаз. - Неужели девица?"
       На это прозрачно намекала розовато-непорочная, из времен молочных зубов кожа. Это же следовало из ее манер: так под испытующим мужским взглядом прикрывает вызовом свое смущение барышня на выданье.
       Мы гуляли около часа, и она показала себя умной и начитанной девушкой. Говорила со мной сухо и лаконично, я же со своей стороны вел себя предупредительно и покладисто. Да, до олимпийского изящества Лины она не дотягивала, но складностью и пасторальной грациозностью далеко превосходила моих прежних простолюдинок, а такими, как известно, не брезгуют даже боги. К сожалению, прогулка нас не сблизила и, предложив по возвращению поужинать, я приготовился к отказу. Каково же было мое удивление, когда она согласилась! Мы устроились в гостиничном ресторане, и я, не рассчитывая на продолжение, дал волю бескорыстному вдохновению, какое когда-то испытывал рядом с Линой. Получился легкий, остроумный обзор того плачевного недоразумения, что зовется нынче эпохой перемен. Лера слушала сначала настороженно, затем доброжелательно, а потом и вовсе сочувственно. Под конец ее лицо украсилось улыбкой, поджатые губы распустились и приоткрыли ровные, белые зубки. Она смотрела на меня с учтивым, ласковым терпением.
       Пришло время расставаться, и я сказал:
       "К себе не приглашаю - вы все равно откажетесь"
       "Ну почему же..." - покраснев, отвела она глаза.
       От изумления я проглотил язык, и мы молча поднялись в номер. Закрыв дверь на ключ, я вышел на середину комнаты и широким жестом, включавшим стул, стол, кресло, телевизор и кровать, предложил ей располагаться, но она нерешительно застыла в шаге от порога. Я подошел к ней, и она обратила на меня беспокойный взгляд. Протянув руки, я осторожно обнял ее за талию. Она уперлась ладонями мне в грудь. Я потянулся к ней губами, но она уклонилась, и мне достался ее висок. Сквозь осевший в волосах запах табака и кухни пробивалось тепло надушенной кожи. По-прежнему отделившись от меня готовыми к усилию ладонями, она откинула стан и подставила моим глазам мягкий профиль.   
       "Что-то не так?" - спросил я, оглаживая шершавый жаккард.
       "Все не так" - быстро взглянув на меня, снова отвела она взгляд. Имея возможность бежать, она не убегала, и я, помедлив, подхватил ее на руки. От возмущения она задохнулась, выгнулась и попыталась выпасть из моих рук, как из гнезда, но вдруг затихла и закрыла глаза. Я поцеловал ее в лоб и сказал: "Ты очень умная..." Затем поцеловал в закрытые глаза: "И строгая..." После этого коснулся дрогнувших губ: "И красивая! Очень красивая!" Она затаилась у меня на руках, и я осыпал ее лицо легкими поцелуями. Она открыла глаза, взглянула на меня, и я каким-то удивительным образом понял, что мы с ней больны одной и той же болезнью. Бережно уложив на кровать, я попросил разрешения ее раздеть. "Я сама" - тихо ответила она, не зная, куда девать вдруг побледневшее лицо.
       Я ушел в ванную, а когда вернулся, она лежала под одеялом на краю кровати. Натянув презерватив, я занял свое место и взглянул на нее: в центре волнистого каштанового беспорядка - бледное, застывшее в ожидании казни лицо. Чтобы успокоить мою пленницу, я огладил ее замершие плечи и руки, с них перебрался на грудь и, не найдя в ее наконечниках жизни, скользнул на живот. Живот дрогнул и напрягся, и когда моя рука двинулась к бедрам, они вильнули от нее, словно своенравная дорога от колес автомобиля. В ней чувствовалась нервозная нерешительность, в ней жил центробежный порыв, в ней зрел бунт. Мне оставалось либо взять ее до того, как она вздумает выпорхнуть из силков моих рук (ибо силком ее брать я не собирался), либо отпустить с миром, не вникая в причины ее самопринуждения. Я выбрал первое: отбросив одеяло, подтянул ее на середину кровати и взгромоздился на нее. Она вдруг распахнула глаза, и оттуда на меня полыхнуло пронзительным отчаянием. Она коротко вдохнула, как делают, когда желают сказать что-то чрезвычайное, но почти сразу выдохнула, сникла и снова прикрылась ресницами. Я смутился и шепнул:
       "Может, не надо?"
       "Нет, надо" - с обреченным упрямством ответила она, и ее ресницы намокли.
       Знаю по Лине: невелико удовольствие пользоваться сухой во всех отношениях женщиной. Глядя сверху на бледное, в красных пятнах лицо, половину которого Лера буквально втиснула в подушку, я невольно спросил себя, чего такого особенного пообещал этой красавице директор в обмен на ее услугу. Внезапно возникшая неприязнь поспешила зачислить мою мученицу в один ряд со шлюхами, и я, не церемонясь, попытался вторгнуться в нее. Она дернулась и распялила рот, издав бесконтрольный контральтовый стон. Ослабив напор, я подождал, когда ее лицо расправится и предпринял вторую попытку. Она скривилась, подалась ко мне грудью и с тем же стоном запрокинула голову. Я дождался, когда ее спина и голова вернутся на место, после чего прошелся губами по ее лицу, стирая с него боль. Не стер и продолжил. Под аккомпанемент ее натужных горловых стенаний мне удалось переступить порог, а затем втиснуться в тесную прихожую. Ее спине не лежалось на месте - она так и норовила изогнуться, словно я жалом моей акупунктуры будоражил ее сгибательную способность. С трудом отворяя двери неприветливой анфилады, я проник в нее наполовину. Она жалобно постанывала, лицо ее морщилось, словно от горькой обиды - того и гляди, заплачет. Припав к ее безвольному рту, я продолжил продираться в судорожные глубины, пока не ощутил странное подергивание безответных губ. Различив вслед за тем короткие придушенные всхлипы, я отстранился и обнаружил, что ее лицо залито слезами. Я растерялся. Такого со мной еще не бывало: вместо того чтобы довести девушку до оргазма, я довел ее до слез! Прервав ее мучения, я улегся рядом и взял за руку. Несколько минут мы лежали молча, а затем она встала и, озарив бледной наготой густые летние сумерки, дошла до сумочки. Достав оттуда платок, вытерла глаза, промокнула щеки, после чего скомкала его и, слегка сгорбившись, сунула между ног. Уже нисколько не сомневаясь, какое открытие меня ждет, я сел и обнаружил на резинке обильные влажные следы крови. Так и есть - девица.
       "Первый раз? Ну и зачем тебе это?" - не выдержал я.
       Она, однако, вела себя так, будто меня здесь не было: натянула с коротким шуршанием трусы и застегнула лифчик, накинула блузку и влезла в юбку. Заторопившись, я стянул презерватив и вернул на себя трусы, брюки и рубашку. Не обращая на меня внимания, она заправила блузку, надела и застегнула на верхнюю пуговицу жакет, затем вывертом кистей подхватила волосы, забросила их за плечи и тряхнула слегка запрокинутой головой. За это время я заправил рубашку в брюки, застегнул ее и ждал, что будет дальше.
       "Мне надо идти..." - не глядя на меня, сказала она тихо, но не враждебно. Я набросил пиджак, спустился вслед за ней вниз, вышел на улицу и предложил ее проводить, но она отказалась и ушла, молчаливая, прямая и строгая.
       Вернувшись к себе, я достал из чемодана чистый платок, поднял с ковра сморщенный презерватив и стер с него кровь. С полминуты я смотрел, как она пропитывает ткань и жалел бедную девушку, доведенную жестоким временем до крайней степени бесправия. Затем тщательно сложил платок и сунул его в пакет. Через двадцать минут я уже спал. Последнее, что помню - это данное себе слово никогда больше не обижать операционисток. И уже из последних сил я подумал вот о чем: при всем моем богатом опыте, девственниц у меня было всего две - Лина и Лера, и обе расплакались, подтвердив тем самым наблюдение, сделанное молодым Малларме:
       И тайный страх есть в плоти, как запрет:
       От пят тех, что строги, к сердцам тех, что добры
       Коль покидает их невинность - все мокры
       От горьких слез, иль от не столь святых паров...      
       Из чего следовало, что мне достались не сладкие "иль", а их горькая, сухая противоположность. С тем и заснул. И пока я сплю, напрочь раздраженному моими художествами читателю придется, наконец, признать, что я не пишу ничего такого, о чем бы уже не писали за сто с лишним лет до меня авторы похлеще моего. Еще раз мягко, но убедительно прошу не путать личное и уличное, Малларме с Барковым, а потерю девственности с первым причастием.


                3


       Наутро я столкнулся с Лерой в офисе.
       "Лерочка, простите меня, я же не знал..." - покаянно заспешил я.
       "Вы здесь ни при чем, - вспыхнув, торопливо ответила она. И далее: - Извините, меня там ждут..."
       Весь день я искал возможности оказаться с ней наедине. Этого требовала моя виноватая честь, об этом возмечтало вдруг мое задетое за живое сердце. Но где там! Едва я выходил из кабинета, как тут же оказывался в прицеле провинциального любопытства, готового скомпрометировать любую сотрудницу, с которой я бы заговорил. К тому же Лера явно избегала меня.
       Следующий день и вовсе вверг меня в уныние: повод не давался в руки, а пространство вокруг нас так и кишело соглядатаями. И я решил - будь что будет, но я уединюсь с ней завтра в кабинете. А вечером мне позвонили с рецепции и сообщили, что меня спрашивают. Спустившись вниз, я увидел Леру. На ее модном, ярком, как палитра платье, смешались сирень, закат, морская бирюза, золотой песок и мазки горячего шоколада. Шелковая драпировка с узких плеч струилась к локтям и талии, где вспенивалась живыми волнами, а усмиренная, ровно и гладко стекала по узким бедрам к коленкам. Пышно взбитые волосы, маленькая плоская сумочка, туфли на высоких каблуках, в ушах чуткие сережки. Я несказанно обрадовался и кинулся к ней. 
       "Лера, вы не представляете, как я рад вас видеть! Я два дня искал повод сказать вам, что бесконечно виноват и хочу любым способом загладить свою вину! Ну, хотите, я на вас женюсь?"
       "Ну что вы! - вспыхнула она как розовая заря. - Знаете, я вообще-то пришла извиниться..."
       "За что?!"
       "За то, что использовала вас..."
       "Интересно, как и зачем?"
       "Если можно, не здесь..."
       И мы поднялись в номер. Усадив ее в кресло, я велел:
       "Рассказывайте!"
       Парень. Ее парень. Учились вместе в институте. Две недели назад потребовал от нее подтвердить любовь, так сказать, телом. Она сказала - сначала свадьба, потом тело. Он психанул и ушел, а через три дня она узнала, что он изменил ей с подругой. И тогда она тоже решила изменить. Не хотела с кем попало, а тут директор намекнул на меня. И она решила: приличный человек, к тому же приезжий - переспали, разбежались. Только прошу вас, не думайте обо мне плохо! Вы же видите - у меня это в первый раз...
       Как я тебя понимаю, бедная девочка! Ведь я тоже из породы обманутых! Мне ведома твоя мука, и я скорблю вместе с тобой! Ты хочешь спалить мосты, и для этого тебе нужен я? Да, я опытный поджигатель, только вот вместе с мостами ты рискуешь спалить свою душу, как спалил ее я. Сегодня я знаю, что не должен был изменять падшей жене. От этого я лишился святости и потерял право на прощение. И кто я теперь? Неприкаянный, бездомный странник, у которого никогда уже не будет ни очага, ни покоя! Ты ждешь помощи от беспомощного, ты ищешь утешения у безутешного, ты просишь приют у бесприютного, ты хочешь пойти путем беспутного, ты надеешься обрести право с бесправным, силу с бессильным и честь с бесчестным!
       "А можно, я останусь? Обещаю, что больше не буду плакать!" - вдруг сказала она и густо покраснела.
       От неожиданности я встал и пошел кружить по номеру. Ее взгляд следовал за мной. Накружившись, я остановился напротив нее и внушительно изрек:
       "Лера, вот вам мой совет: пока вы оба не зашли слишком далеко, пока еще можно все исправить, простите вашего парня и помиритесь с ним. В конце концов, вы в расчете"
       "Вы с ума сошли! - воскликнула Лера расстроено. - Об этом не может быть и речи!"
       И вдруг поднялась, отчаянно прямая и смелая и, наливаясь румянцем, произнесла:
       "Юрий Алексеевич, зачем вы меня уговариваете? Лучше скажите честно, что я вам не нравлюсь!"
       Я всплеснул руками:
       "Лера, что вы такое говорите? Как вы можете не нравиться?! Да вы просто ангел, чистый невинный ангел! Это счастье, что вы прошлый раз пришли ко мне, а не к какому-нибудь пьяному черту, который изнасиловал бы вас без лишних слов и даже спасибо не сказал! Вы хоть понимаете, чем рисковали?!"
       "Мне было все равно" - неожиданно поникла она.
       "Глупая девочка! Такая прелестная и такая глупая... - взял я ее за плечи. - Ну и что прикажете с вами делать?"
       "Вы сами знаете..." - потупилась она.
       Помедлив, я привлек ее к себе (кадебериз, твою мать!). Она напряглась, затаила дыхание, ресницы ее сомкнулись, губы приоткрылись, и я вдруг понял, что посылая в мои объятия оскорбленную девственницу, витиеватая судьба возвращала мне радость, которой лишила десять лет назад. Видит бог, я не искал ее расположения, но уж коли мне его явили, я им воспользуюсь. Не пожалею Леру я - пожалеет кто-нибудь другой, да так, что она всю жизнь будет вспоминать об этом с содроганием.


                4


        Благонравие - вот мой экскурсовод по горячему тонкокожему лицу моей гостьи. Я целовал его так, словно сливки снимал. Очарованный новыми запахами и вкусами, я собрал нектар с влажных губ, отметив их робкую попытку вручить мне его добровольно. Отстранившись, я поправил Лере волосы и залюбовался переливчатой мягкостью ее черт. Она вся была во власти розового смятения, а храбрость на ее сомкнутых ресницах боролась со стыдом. Открыв глаза, она смущенно взглянула на меня.
       "Я любуюсь тобой, - признался я. - Ты такая вся прелестная, такая чудная, такая невинная! Может, все-таки передумаешь?" 
       "Ни за что!" - снова сомкнулись ее ресницы.
       Вы только представьте: едва родившись, она уже была предназначена мне. Еще не умея ходить, она уже делала шаги мне навстречу. В год, когда я стал мужчиной, она пошла в первый класс, а когда я женился - еще не целовалась. Десять лет после этого она берегла себя, чтобы придя однажды ко мне, одинокому и разочарованному чудовищу, принести в жертву свою девственность!
       "Глупая девочка... - растроганно уткнулся я в душистые волосы моей Андромеды. - Глупая и прелестная..."
       Я бережно распустил на ее спине молнию и явил миру гибкий ствол позвоночника; обнажил плечи и помог извлечь из волнистых рукавов руки, затем расстегнул поясок, после чего ослабевшее платье цветастым ворохом скользнуло к ее ногам. Она выступила из него, и я подобрал и положил его в кресло. 
       "Задерните шторы..." - попросила она, не зная, куда девать глаза и руки.
       Я задернул окно и пока освобождался от рубашки и майки, она неслышно скинула туфли и стала на пять сантиметров ниже. Я вернулся к ней, и она посмотрела на меня застенчиво-непорочным взглядом, которым никогда не смотрела на меня Лина. Вместо оскорбительного равнодушия - крапчатая, голубовато-серая дымка замирающего ожидания. Восхитительное, захватывающее зрелище! Я вам так скажу: смущение и стыд - плоды долгозреющие, но скоропортящиеся, а потому торопитесь вкусить их в отведенный срок! Протянув руки, я привлек к себе мою притихшую девственницу, чуткими слепыми пальцами расстегнул на спине застежку и освободил ровные полусферы грудей. Нецелованные ключицы, шейка, плечи, руки - мои губы проложили по ним первые зябкие тропы и припали к груди. Совсем недолго, волнующим авансом я поприветствовал ее задорно набухшие фасолины, после чего попытался стянуть с нее трусы, но она, пискнув "Я сама!", нырнула под одеяло. Пока я раздевался, из-под одеяла высунулась рука и коротким движением кисти отправила в кресло смятый комок. Я улегся рядом и сказал:
       "Могу надеть резинку, но без нее тебе будет не так больно. Не бойся, со мной все в порядке..."
       Отвернув полыхающее лицо, она тихо обронила:
       "Хорошо..."
       Я откинул одеяло. Первый раз в жизни (позавчерашнее недоразумение не в счет) она доверила мужчине свою наготу, и этот мужчина ее не подвел: впитывая цитрусовый аромат и озоновый вкус ее ознобов, перебирая струны подрагивающих жилок и сея панику в стане ее чувств, мой рот медленно и с превеликим удовольствием обследовал ее бюст, съев по дороге все, что попалось ему, так сказать, под руку. Нет, правда, она была настоящим лакомством, эта Лера! И я решил, что пока не пропитаюсь безгрешным смущением моей Артемиды с головы до ног, из Нижнего не уеду.
       Отыграв вступление, я навис над ней.
       "Не бойся - сюрпризов не будет" - наслаждался я ее огненноликим смятением.
       Ее глаза открылись и блеснули смущенной дерзостью:
       "А я и не боюсь. Сегодня можно. И завтра тоже" 
       "Это откуда же невинные девушки об этом знают?" - с шутливой строгостью поинтересовался я.
       "Невинные девушки, к вашему сведению, знают все!"
       Ни с кем и никогда я не обходился так бережно. Я кружил вокруг да около, я примеривался и отступал, я делил боль на малые дозы и заговаривал ее. Я забирался в непроторенную Леру с той же чуткостью, с какой ушлый карманник лезет в чужой карман. Нащупывая и притапливая штифты ее личинки, я продвигал мой ключ все дальше и дальше, пока не уперся в пугливое дно. Освоив замок, я приступил к отпиранию кладовых, где хранились ее оргазмы. Лера хоть и морщилась, но была терпелива и в меру беспокойна. Гримаска болезненного непротивления мешалась у нее с виноватой улыбкой, сомкнутые веки подрагивали, и когда я, качаясь на волнах редкого удовольствия, доплыл до коды и подхватил ее губы, они мне робко ответили. Осквернив непорочные глубины моей эринии, я отстранился и залюбовался ее разгоревшимся влажным лицом. Впервые познавшая мужские судороги Лера лежала, не смея открыть глаза. Вдруг ресницы ее дрогнули, распахнулись, и на меня посмотрели с таким стыдливым смущением, какого я не видел даже в глазах шестнадцатилетней Натали!
       "Все хорошо?" - растроганно спросил я.
       "Да" - подтвердила она, и ресницы ее снова сомкнулись, уступив место легкой неуверенной улыбке.
       Я напутствовал ее новорожденную женственность задушевными поцелуями, после чего улегся рядом и набросил на нас одеяло. Последовала стеснительная пауза. Я представил, что с ней сейчас творится, и мне захотелось отметить ее посвящение каким-то особым, запоминающимся образом. Но что кроме несдержанной нежности и заботливого умиления я мог ей предложить? И я, достав из-под одеяла ее легкую покладистую руку, припал к ней губами.
       "Чудеса... - пробормотала она, повернув ко мне разгоряченное лицо. - Ты, чужой, посторонний человек - мой первый мужчина..."
       "Ты жалеешь, что это не ОН?" - отвечал я, покрывая ее руку слоем прочувствованных поцелуев.
       "Еще чего! Так ему и надо!" - воскликнула она с вызовом.  Я притянул ее к себе и сказал:
       "Если уж жечь мосты, то до конца. Один за другим, опору за опорой, пролет за пролетом, метр за метром. Прошу тебя, оставайся на ночь!" 
       "А можно, я останусь не сегодня, а завтра?" - с милым смущением спросила она.
       "Тогда послезавтра тоже!" - велел я, и она неловко, застенчиво и вместе с тем с врожденным чувством места пристроилась у меня на плече. Так устраивается на коленях приблудная кошечка, которую впустили в дом и погладили. Нежность, выражаясь словами Гоши, прошибла меня как слеза. Самое время пожалеть о несбывшемся: уж если я так вел себя с малознакомой девушкой, то с покладистой Линой и вовсе захлебнулся бы восторгом! Лживая, одержимая, безмозглая истеричка...
       "Я ведь почему сегодня пришла... - смущенно заговорила Лера, пряча глаза. - Прошлый раз вышло ни то, ни се, вот я и решила довести дело до конца. А иначе это не месть, а сплошное недоразумение..."
       "Ах, значит, я для тебя всего лишь орудие мести!" - с шутливым разочарованием взглянул я на нее.
       "Нет, нет, что ты! Ты такой заботливый, такой внимательный, такой ласковый! Нет, правда, был бы ты другой, я бы к тебе не пришла! И хорошо, что ты прошлый раз остановился: не представляю, как бы я выдержала..."
       "Бедная моя девочка! - стиснув, прочувствованно поцеловал я ее. - Я хоть и не одобряю того, что ты сделала, но очень хорошо тебя понимаю. Многие, узнав про измену любимого человека, торопятся изменить. Только вот не всегда помогает..."
       "А мне помогло!" - победно сообщила она.
       "Вот и молодец, вот и умница! Уверяю тебя - он не стоит твоих слез! Это не ты должна за ним бегать, а он за тобой! Ты только посмотри на себя! Да к тебе женихи в очередь должны стоять, и если бы я не был женат, я бы в этой очереди был первый!"
       Тому, кто захочет упрекнуть меня в бестактном подражании Льву Николаевичу, поспешу заметить, что в отличие от Пьера Безухова я не был влюблен в мою Наташу, что, однако, не мешало мне вести себя с ней честно и благородно.
       "Так ты женат?!" - приподняла голову Лера.
       "Увы!"
       "Не хотела бы я быть на месте твоей жены!" - с усмешкой разглядывала она меня.
       "Ты же умная девочка, вот и спроси себя, почему муж изменяет жене..."
       "Интересно, почему?"
       "А ты не догадываешься?"
       "Нет!" - смотрела она на меня заинтригованно.
       "По той же причине, что и ты..."
       "Что?! Неужели?! Не может быть!"
       "Еще как может..."
       "Ой, дура, ну, дура... - протянула ошарашенная Лера. - Чего же ей не хватало?"
       "То же самое могу спросить про твоего парня" - парировал я.
       "Он уже не мой!" - своенравно повела она плечами и, облокотясь о подушку, бесхитростно подставила мне сумеречно-белые чуткие груди. Я не выдержал, надвинулся на них губами и втянул по очереди мускатные кнопочки. Лера не шелохнулась, а когда я отстранился, со смущенной улыбкой взглянула на меня:
       "Имей в виду - у меня все в первый раз. И если я буду делать что-то не так - не смейся..."
       "Иди ко мне, - привлек я к себе упругую мягкость ее груди.  - И прошу тебя: веди себя, так как ведешь. Ты даже не представляешь, как ты хороша!"
       Мы примолкли. Уткнувшись губами в ее волосы, я вдыхал тонкий, плодородный аромат, гладил ровную спину и потискивал сатиновые ягодицы, чуткой ладонью ощущая их затаившуюся стыдливую робость. Она церемонно прильнула ко мне, и в ее теле не было еще того томного, прилипчивого бесстыдства, с которым искушенные женщины трутся о мужские бедра. Я гладил шелковистую податливую Леру, и мне мерещилось, что я глажу молоденькую Лину. Ту самую Лину, что по прихоти заколдованного сердца лишила меня возможности насладиться ее дефлорацией. Редкостная отрада, скажу я вам! Ведь именно в преодолении стыдливой робости и заключен, как я теперь понимаю, главный гастрономический секрет этого пиршества.


                5


       "Ты не против, если я еще поговорю? - вскинула на меня Лера подрумяненные скулы. - За эти две недели буквально одичала!"
       С каким трогательным смущением глядели ее обращенные на меня глаза! Очередной приступ умиления сразил меня. Давно я так обстоятельно и нежно не целовал женское лицо! Словно первоцветы с эфемерами дыханием согревал! Насытившись, спросил:
       "Ничего, что я такой ненасытный?"
       "Мне нравится... Я же еще, можно сказать, нецелованная..."
       "А теперь рассказывай" - велел я.
       Когда она позавчера ехала домой, то ни о чем не думала, одна пустота внутри. А приехала, на платок глянула - и расплакалась! Подумала - что же она, дура, натворила! Первый раз, с первым встречным, в гостинице, как простигосподи какая-то! Всю ночь проплакала... Все думала, как же она теперь жить будет - жениха потеряла, невинность потеряла, стыд потеряла, совесть потеряла, все потеряла! В общем, вся подушка в слезах, а она в печали... И знаешь, только ночь не спала, да день промучилась, а сегодня проснулась, и все вокруг хорошо!
       "И тут же решила, что вечером пойду к тебе. Сначала стало стыдно, а потом испугалась. Знаешь, чего? Что у тебя в номере будет другая..."
       Не знаю, кого она имела в виду, но тот, кто помнит гостиницы того времени, сразу представит себе пропитанных дешевыми дезодорантами девиц, которые так и шастали по коридорам, норовя просочиться в номер. Кто из командировочных не помнит вкрадчивый стук в дверь и призывный вопрос: "Мужчина, не желаете приятно провести время?" И открывали, и проводили. Нет, я не морщусь, я говорю: это тоже любовь, пусть и с самой что ни есть маленькой буквы.
       "Как видишь, я ждал тебя. А теперь скажи - тебе понравилось? Ты почувствовала что-нибудь?" - вернул я ее к тому, что должно было занимать ее прежде всего.
       "Тебе это и правда интересно?" - с недоверчивым удивлением взглянула она на меня.
       "Очень!"
       "Надо же..."
       "А что тут такого?"
       "Да нет, ничего. Просто у меня есть взрослая подруга, которая все время жалуется, что ее мужу совершенно все равно, что она чувствует. А если мужу не интересно, как ты думаешь, кому она все это рассказывает? Правильно, мне! Я от нее такие вещи узнала, что ой-ёй-ёй! Бывало, она рассказывает, а я сижу и не знаю, куда от стыда глаза девать. Стыдно-то стыдно, а про себя думаю: "Ох, какая я теперь ученая - все знаю!" И знаешь, что меня удивило? Что на самом деле все не так. Например, подруге в первый раз было только сначала больно, а мне все время - так больно, что ужас какой-то! Знала бы - ни за что к тебе не пошла! И ни к кому бы не пошла..."
       "Лерочка, тут дело в другом..."   
       "Да, да, я знаю - настроение, опытный мужчина, прелюдия и все такое. Как сегодня. Вот ты спрашиваешь, что я чувствовала... А что я, по-твоему, могла чувствовать, когда меня, голую и невинную, впервые гладил и целовал мужчина, да еще незнакомый? Да меня кроме как пару раз в губы, да и то в темноте и не целовали! А тут я лежала, как на показ, а ты разглядывал меня, как в увеличительное стекло и трогал то, что никто никогда не видел и не трогал! Где хотел, там и гладил, куда хотел, туда и целовал! Это же какой-то тихий ужас! Я думала, сгорю со стыда! Меня то в жар, то в холод! А потом ты стал забираться, и было так туго и неприятно! А когда ты стал там разгуливать, у меня даже дыхание перехватило! А потом вообще... Дай твою руку! Видишь? Это твое..." - покраснев в очередной раз, провела она пальчиками по моей ладони, оставив на ней липкий след.
       "О, это самое ценное, что во мне есть! - подхватив ладошку, поцеловал я ее в линии жизни. - Эта штука для женского организма, как удобрение для растений. Девушки от нее расцветают"
       "Да, да, я знаю, подруга говорила! А ты не обидишься, если я схожу в ванную?"
       "Конечно, конечно! - заторопился я. - У меня этого добра навалом!"
       Провожая взглядом гибкий силуэт, что скользнул мимо зашторенного окна, которое бледные летние сумерки превратили в слабоосвещенный задник нашей сцены, я подумал, что ее легкомысленное расставание с девственностью, сцена с платком, сегодняшняя откровенность, лунная грудь и вот теперь эта смелая нагота не есть бесстыдство, а есть здравое, похвальное, лишенное ложного стыда женское самоутверждение. Девушка давно переросла условности, плод созрел, и оставалось только подтвердить этот факт де-факто, что она и сделала.
               

                6


       Она вернулась, и я принял ее в объятия.
       "Ну и каково это - чувствовать себя женщиной?"
       "Я пока еще не поняла..." - деликатно пристроилась она у меня на плече.
       "И правильно, потому что ты еще не женщина"
       "А кто же?"
       "Не кто, а что. Хворост"
       "Что, что?"
       "Мокрый хворост, который нужно поджечь"
       "Как можно поджечь мокрый хворост?"
       "Вот мы сейчас и попробуем..." 
       Погрузившись губами в ее волосы и мешая бормотание с бродячими поцелуями, я заскользил рукой по знобкой сатиновой глади ее тела, а добравшись до паха, применил навыки любовного массажа, привитые мне незабвенной Ирен. Доведя девушку до беспорядочного подрагивания, я пустил в ход мой главный аргумент, следя за тем, чтобы усердием не перебить ее охоту. Вопреки ожиданиям аргумент не подействовал. Закончив, я поцеловав ее разгоряченное личико и подсунул ей полотенце.
       "Почему же я ничего не чувствую?" - возя руками под одеялом, глядела она на меня с трогательным недоумением.
       Оказалось, что она пережила какое-то странное томление, а в нем быстрые, короткие вспышки, и больше ничего. Но когда я был ее пальчиками, в ней так пронзительно и остро смешались стыд и блаженство, что, казалось, она не выдержит и рассыплется на миллион ярких искр, рассказывала она.
       "И это хорошо. Вот увидишь - ты будешь стонать, кричать, плакать и умолять, чтобы я остановился!" - перебил я, и она взглянула на меня с уже знакомым, неподражаемым удивлением.
       Я попросил ее рассказать о себе, и она, то облокачиваясь, то припадая щекой к моей груди, сообщила то, что сочла нужным. Отец и мать работают на заводе на хороших должностях. Она у них единственная и любимая дочь. Родственников полно - дяди, тети, двоюродные братья и сестры. Быт налажен, и семья ни в чем не нуждается. В банк попала по знакомству, работает легко и с удовольствием. Да, собиралась замуж, строила планы, но вышло, как вышло. Что дальше? А дальше у нее в планах оргазм!
       На третий раз я сменил тактику и добавил в мои ласки грубоватые ухватки доморощенного массажиста. Лера насторожилась, тихая улыбка сползла с ее губ. Я ловил ее озадаченный взгляд и отмечал, как разгорается лицо. Я прошелся по всем известным мне чувствительным местам, потирая, поддавливая, пощипывая и покусывая, после чего вломился в нее. Лера дернулась и громко, обиженно ахнула. Не давая ей опомниться, я задвигался с еще неведомым ей напористым размахом. На ее перекошенном лице застыли широко распахнутые глаза, а в них влажное недоумение. Неожиданно она вцепилась в меня, глаза ее закатились, грудь задышала бурно и часто. Я добавил жару, и она заскулила, застонала громко, широко и свободно и вдруг протяжно и горестно вскрикнула. Ее глаза раскрылись и явили мне незрячее изумление. Не удержавшись на его вершине, она со слабеющими стонами сожаления заскользила вниз. Я еще был в ней, но она не замечала меня и на мои финальные усилия отзывалась безвольным ахающим колыханием. Когда же я отделился, она распахнула мокрые ресницы и с растерянной улыбкой выдохнула:
       "Кажется, что-то получилось..."
       После чего доверчиво подалась ко мне, уткнулась головой в плечо и так лежала с минуту, не двигаясь, а когда обратила ко мне лицо, глаза ее сияли смущением и признательностью. Я обнял ее - как крыльями укрыл.
       Это было что-то! Сначала было больно, но боль вдруг ушла и пришла протяжная услада - такая тягучая, такая томительная, что хотелось закатить глаза и застонать, рассказала она, успокоившись. Ей уже не хватало дыхания, и вдруг мягкий взрыв, и она, кажется, несколько раз дернулась. А потом такое состояние, как будто шар сдувается, и нет сил. И так хорошо, так хорошо - до глупой улыбки, до слез!
       "Подумать только - всего два дня назад я была скромной, невинной девушкой и знать тебя не знала, а сегодня лежу с тобой голая, рассказываю бесстыдные вещи, и мне ни капли не стыдно!.." - сияли ее глаза.
       "Я тебе сейчас кое-что покажу" - освободившись, потянулся я к столику. Достав оттуда платок, положил его себе на грудь и развернул.
       "Вот смотри, - представил я ей потускневшие следы крови. - Это подтверждение твоей невинности, и я его сохраню"
       Лера густо покраснела:
       "Зачем тебе это..."
       "Потом узнаешь"
       "Когда потом?"
       "Когда-нибудь"
       Лера молча ткнулась губами в мое плечо и одарила его жемчужной россыпью невесомых поцелуев.
       После четвертого раза, в котором сошлись нежность и неистовство, она с минуту приходила в себя, а потом изумленно выдохнула:
       "Вот это да... - и после небольшой паузы: - И что, так будет всегда?"
       "Будет еще лучше!" - отвечал я.
       Чтобы не травмировать ее обостренную стыдливость, я в тот вечер не стал целовать ее в натруженное сердце.
       В два часа ночи мы добрались до ее дома, и там она, прощаясь, смущенно сказала:
       "Теперь долго не засну..."
       Я обнял ее и сказал то, чего никогда не говорил Лине, потому что был абсолютно уверен, что мне откажут:
       "Не хочу расставаться! Давай постоим еще..."
       "А как же такси?"
       "А-а, пусть уезжает!" - бесшабашно махнул я рукой.
       "Но как же ты доберешься обратно?" - воскликнула она.
       "А-а, что-нибудь придумаю!"- снова махнул я рукой.
       "Нет, я так не могу! Я буду волноваться и тогда точно не засну!"
       "А я прикорну вон на той скамейке" - наслаждался я ее милым волнением, снова чувствуя себя молодым и бессмертным. Боже ж ты мой, оказывается, я еще могу что-то чувствовать!
       "Нет, нет и нет! Никакой скамейки! Ты не представляешь, что тут по ночам творится! - испугалась она. - Я могу постелить тебе у нас на кухне. Хочешь?"
       Знакомство с ее родителями в мои планы не входило, и я, уняв щенячий кураж, отказался от щедрого предложения и вернулся в гостиницу, где и заснул, припав щекой к подушке, сохранившей девственный запах ее духов.


Рецензии