Лера. Гл. 7-12

                7


       Днем мы несколько раз виделись в офисе, и каждый раз она краснела и отводила глаза, а вечером пришла в гостиницу и приходила туда в течение двух недель, так что я, не в силах с ней расстаться, задержался еще на неделю. Как правило, после краткой прогулки она увлекала меня в номер, а на предложение поужинать отвечала: "У нас не так много времени, чтобы тратить его на пустяки". Я запасался вином, шоколадом, пирожными, и мы подкреплялись, голые, в кровати. Потом я ложился на спину, а она, навалившись на меня грудью, угощала клубникой или черешней. Потом мы переворачивались, и то же самое делал я. Если бы она была одной из трех граций Рафаэля, на двух других без сострадания невозможно было бы смотреть.
        Благословенные дни! Рядом со мной вступала в женскую должность девушка-стажерка, которой я, пресыщенный администратор любви, открывал новый дивный мир. Все ей было в новинку, все в диковину, все в первый раз. И мое бугристое плечо, и мое тело под ее ладонями, и мой ласковый взгляд, и мои повелительные объятия, не говоря уже о прочих моих мужских достоинствах, таких близких и таких обмирающе доступных. То, что еще вчера дразнило ее воображение, сегодня стало осязаемым, обоняемым и обрело вкус. Перепало и мне: ее неопытность, наивность, простодушное изумление, ее безгрешное, незахватанное тело и нежный, липкий как майская листва лобок возбуждали и умиляли. Я наблюдал, как разгорается чувственный огонь, как просыпаются и зреют желания. Я наслаждался ее предстартовым оцепенением и потрясенными стонами, ее плавным округлым говорком и патриархальной доверчивостью, наливным жаром щек, целомудренными содроганиями и волнами озноба по свежему шелковистому загару. Я срастался губами с ее упругой звонкой кожей и окунал ладони в ее розовато-миндальный разлив. Она лежала передо мной на массажном столе любви, а я, орудуя губами и пальцами, разжигал в ней вселенский пожар.
       Прильнув ко мне, она листала страницы своей жизни, и в ней горячее солнце превращало тени деревьев из минутных стрелок в часовые и обратно, всходила глазированная луна и шалели от лунного колдовства соловьи, задыхались от запаха сирени приволжские сады, мечтала о весеннем половодье зимняя Волга, летел под гору блестящий велосипед, кричали приставучие мальчишки, зудели хищные комары, заживали янтарно-розовые царапины, густо трубили пионерские горны и теплоходы, цвели старозаветные нравы и трепетало от сладких предчувствий наивное девичье сердце. В ответ я читал ей переводы Софи, толковал когда-то прочитанное и будоражил ее мировоззрение спорными мнениями. 
       "Я тут недавно свернул в переулок и подумал - а почему переулок называют переулком? - бормотал я у нее под ухом. - Ведь по сути это улочка, которая не стала улицей, а потому правильнее звать ее не переулок, а недоулок. И еще знаешь что - оказывается, ко всему на свете можно добавить "пере" или "недо", и только к любви ничего не добавишь и не убавишь. Разве не так?"
       "Не соглашусь, - отвечала она, не поднимая головы с моего плеча. - Вот, например, моя любовь к моему бывшему была не любовью, а недолюбовью. И я не удивлюсь, если в моей жизни скоро появится перелюбовь..."
       Вдобавок к неоспоримым женским достоинствам она обладала необыкновенным обаянием. Если Лина по природе своей была неприступной, сановито-престольной, величаво-снисходительной, то Лера - земной, шаловливой, живой. При любой возможности я заключал ее в объятия, словно опасаясь, что как только выпущу, она упорхнет от меня яркой тропической птицей. Обладая ею в избытке, я не мог ею насытиться, покорив ее, делал все, чтобы ей понравиться. Расставаясь с ней ночью у подъезда, я был готов караулить ее до утра. Так что, новая любовь? Нет - ревнивый рефлекс собственника.
       Своей  доверчивой откровенностью она порой ввергала меня в смущение. То, чем Лина потчевала меня задним, потускневшим от времени числом, теперь входило в меня неостывшими переживаниями.   
       "Тут очень важно, что я весь день тебя хочу, и когда мы вечером ложимся, я уже изнемогаю, - рассказывала она на исходе третьей недели. - Ты начинаешь меня ласкать, а я замираю и млею - куда твоя рука, туда и я, где твои губы, там и мое сердце... Мне уже давно не стыдно, и я шепчу про себя - а теперь грудь! Нет, не так бережно - сильнее, сильнее! Сомни, укуси - до боли, до стона! Да, вот так! А теперь пожалей... Еще, еще... А теперь погладь меня здесь, поцелуй там, потрогай ниже, еще ниже... Я не знаю, может, ты слышишь меня, может, чувствуешь, но делаешь почти всегда так, как я прошу. Начинаешь мягко, нежно, а потом твои ладони и губы твердеют, становятся нетерпеливыми, требовательными, ты меня даже покусываешь, а это значит, что ты теряешь терпение. Знаешь, я заметила: иногда ты загораешься быстрее, иногда медленнее, но всегда после меня, и получается, что я уже готова, а ты нет, и ты продолжаешь меня ласкать, но твои ласки мне ничего не добавляют, и я начинаю тихонько злиться: ну, сколько можно, ну, иди уже ко мне! Такой вот у меня внутри странный костер - в него подкидывают дрова, а он и так уже выше неба. Имей в виду на будущее - когда я тащу тебя на себя, значит, я злюсь! Нет, нет, Юрочка, это другая, это сладкая злость! И знаешь, что еще странно - пока ты снаружи, мне кажется, что вот ты сейчас меня заполнишь, и я сразу закричу. Но нет - как только ты входишь, я, наоборот, успокаиваюсь. Мне кажется, я бы также вела себя с моим ребенком: пока он не со мной, переживала бы и волновалась, а как только он пришел домой, тут же успокоилась бы..."   
       Она как будто двигается со мной в тесном  гипнотическом танце, откровенничала она. Знает, что впереди пропасть и замирает от предвкушения. Неожиданно у нее внутри все закипает - ну, совсем как молоко! - а ей все мало, она хочет еще, хочет крикнуть мне - сильней, сильней, но вместо крика - стон, и она бедрами - ко мне, ко мне, ко мне! И вдруг на нее со всех сторон мягкая лавина - как будто она со всего размаха упала лицом в пуховую подушку или влетела в теплое, влажное облако! И так ТАМ горячо, так приятно - не передать! И мелкие судороги - такие быстрые, такие кусачие, как змейки! И все: она ничего не видит, ничего не слышит, ей не хватает воздуха, ей хочется за что-то уцепиться, и она куда-то падает и уже ничего не соображает! И вдруг конвульсии - разом, с головы до ног, от первой до последней клеточки! - и она уже не понимает, кто она и где она! А я как большой могучий орел - прижал ее к себе и толкаю вверх, в небо, к солнцу! И она задыхается и целует меня, и мы дышим одним воздухом, и я уже слился с ней, а она со мной, и мы летим, летим, летим, а я все крепче, все туже, и она кожей чувствует - еще чуть-чуть, и я не выдержу! И вдруг сверху нам навстречу - баба-а-ах! И гроза! и ливень! и электричество! и судороги! и безумие! Она как глубокое теплое озеро, и я купаюсь в ней! Озеро вскипает и выходит из берегов, и наши мокрые животы, как мокрые щеки! Ей так хочется, чтобы я не уходил, но я слабею и наваливаюсь на нее, и жарко дышу ей в ухо... И все - пустота, бессилие и цветы... И она в раю... Она хочет поцеловать меня, а губы не шевелятся... Ну, ууууууужас, как хорошо!   
       Расскажи мне такое в медовый месяц Лина, и я воздвиг бы в ее честь храм, а себя бы сделал смиренным храмовником. Вот уж воистину - чего же ей, дуре, не хватало?!


                8


       Отдыхая однажды у меня на груди, Лера сказала:
       "Хотела бы я взглянуть на твою жену"
       "Зачем?"
       "Интересно посмотреть на сумасшедшую, которая не оценила такого мужчину..."
       "Ты правда хочешь на нее посмотреть?"
       "А что, можно?"
       Я встал и сходил за фотографией, на которой мы с Линой прильнули головами к нашему двухлетнему сыну. Когда-то я с ней не расставался, затем едва не порвал, а поступив в банк, стал брать с собой в командировки. Глянув на фото, Лера воскликнула:
       "Ого!"
       "Что значит ого?"
       "То и значит... - ответила она, с ревнивым пристрастием рассматривая снимок. - Ну, надо же! Мальчик - вылитая мать! Сколько ему здесь?"
       "Ровно два года"
       "А ты здесь совсем другой. Молодой и беззаботный..."
       "Ты права. Когда-то я таким и был"
       Отложив снимок, она ревниво сказала:
       "Да. Мне до нее далеко"
       "Лерочка, тебе грех жаловаться..."
       "А я и не жалуюсь. Я тебя жалею. Ты слишком добрый и доверчивый. Тебе нужна другая, попроще. Такая как я"
       Так мы и лечили друг друга, спохватываясь только тогда, когда на город опускалась кромешная ночь. Я вызывал такси, и мы через мир сонных людей добирались до квартиры ее родителей.
       "До сегодня!" - прижималась она ко мне.
       "До сегооодня!" - зевала сонная дверь.
       Моя Лера, моя славная, дорогая, милая волжанка! В ней обнаружились те же, что и у Лары самоотверженность и решимость, та же простота, сердечность и неизлечимое целомудрие. Когда я, наконец, спустился ниже положенного, она сначала замерла, руки ее заметались, словно желая и не решаясь столкнуть мою голову с пьедестала, но так и не столкнули, и лишь крупно подрагивали бедра, да дергался живот. До тех пор, пока она не уперлась руками в мою голову и не взмолилась:
       "Хватит, не могу больше!.."
       Через несколько минут она призналась, что когда подруга ей про это рассказывала, она брезгливо морщилась и говорила - фффу, какая мерзость! Это же так некрасиво, так гадко, так стыдно! И когда я вдруг  губами там коснулся, ее сначала как током, а потом ничего, даже приятно стало! А под конец вообще одно сплошное удовольствие - такое резкое, сильное и острое! В общем, я с вами, Юрочка Алексеевич, последний стыд потеряла! Пришла к вам, чтобы жениху изменить, а вы меня совсем бессовестной сделали! Мы так не договаривались! 
       И затем с ревнивой сухостью:
       "Приедешь домой, будешь делать своей жене то же самое?"
       Я не мог не ответить, я сказал (тем более, так оно и было):
       "Нет, Лерочка, нет, я уже много лет ее так не целую. Я ее вообще не целую…"
       "А других?"
       "А других у меня нет"
       Через неделю я, желая оценить сообразительность директора, сказал ему за обедом:
       "Кстати, у вас в клиентской зоне работает Валерия Михальченкова. Мне кажется, она уже созрела для работы в валютном отделе. Как вы считаете?"
Директор подумал-подумал и через два дня перевел Леру в отдел. И то сказать, несообразительные директора долго в этой должности не задерживаются.
       Встретив меня вечером, она спросила:
       "Твоя работа?"
       Я признался.
       "Ну, все: теперь на меня точно пальцем будут показывать!" - с досадой воскликнула она.
       "Ты жалеешь, что связалась со мной?"
       "Ни капли! Не жалела и никогда не пожалею!"
       При расставании я спросил, что могу для нее сделать, и она, глядя на меня несчастным взглядом, сказала, что достаточно того, что я ее вылечил. И еще она попросила, чтобы я обязательно приехал снова. Я пообещал и дал ей номер своего рабочего телефона. Когда пришло время покинуть номер, она бросилась ко мне, обхватила и проговорила с отчаянной решимостью:
       "Вот не отпущу тебя никуда, и все!"
       Я принялся уговаривать ее, но она, сомкнув руки за моей спиной, твердила:
       "Нет, нет, ни за что! Не хочу, чтобы ты уезжал! Как я буду без тебя..."
       Предчувствие меня не обмануло, оправдались мои самые худшие опасения: в меня влюбились. Мало того, что я не вылечился сам, так еще и заразил ее. Успокаивая бедняжку, я впитывал в себя ее слезы, шептал слова утешения, срастался с ее набухшими от горя губами. Подлый, лживый изверг: мне даже пришлось сказать, что я ее люблю! Ах, как озарилось ее лицо и просияли глаза! В оправдание скажу: если моему чувству к Лере не хватало глубины, то уж покровительственной нежности и заботливости в нем было с избытком! Бедные женщины, как часто они принимают за любовь совестливое участие!
       Впоследствии она звонила мне по вечерам на работу, и я охотно и подолгу с ней беседовал. Как ни сдерживала она себя, но голос не слушался ее и рвался мне навстречу.
       "Я очень скучаю! - сдавлено жаловалась она в конце. - Пожалуйста, приезжай!"


                9


       В начале октября я нашел в работе филиала отдельные недостатки и приехал вновь. Билли Стрэйхорн, Дюк Эллингтон: "Take the A Train to My Satin Doll". Вечером она встретила меня на вокзале. Мы взяли такси и помчались в гостиницу, мечтая поскорее очутиться в кровати. Мы ехали, и ее счастливая голова покачивалась на моем плече. Едва мы зашли в номер, как она принялась стаскивать с меня пиджак. Я с трудом уговорил ее дать мне полчаса на душ.
       Когда я вышел из ванной, она потянулась ко мне с кровати нетерпеливыми руками. Незаметно достав из брошенного в кресло пиджака бархатную коробочку и также незаметно сунув ее в карман брюк, я уселся рядом с ней. 
       "У меня для тебя подарок" - подхватил и прижал я к губам лебединый изгиб ее руки.
       Лера подарка не ждала, отчего вожделение на ее лице сменилось вопросительным интересом. До чего же женщины, хотят они того или нет, предсказуемы! Я попросил ее сесть, и она села, сияя белой грудью. Я извлек коробочку, и золотая подвеска с обрамленным мелкими бриллиантами топазом - голубым, с бирюзовыми отсветами, как раз к ее глазам - увесистой каплей повисла над тесной расселиной груди. Лера застеснялась и потянулась ко мне губами. Я ответил и протянул ей серьги (та же бирюзовая игра, что и у подвески). Чуть помедлив, она с неторопливым, улыбчивым достоинством принялась менять свои серьги на мои. Ах, вы только посмотрите на нее: голова вполоборота, волосы откинуты, плечики отведены, спинка прямая, согнутые в локтях руки непроизвольно прикрывают грудь, чуткие слепые пальчики колдуют над мочкой, глаза прикрыты, на лице слабая улыбка удовольствия, непорочная нагота отзывается жемчужным отсветом! Где Боттичелли, где Ренуар, где Мане, где Серов?! Лера взглянула на меня со смущенной благодарностью, и я, как говорили о себе экзальтированные мужчины прошлого, невольно залюбовался ее очаровательной стеснительностью. Видно, пришел и мой час. Я могу даже сформулировать его метафизический посыл. Пожалуйста, вот он - благодарное умиление. Это то, что переживает опытный мужчина рядом с влюбленной в него молодой, неискушенной девушкой. ОкажИтесь в моем положении, и ваши глаза сами будут искать то, что покрупнее и подороже. В следующий раз, подумал я, в компанию к перламутровой росе ее глаз нужно обязательно купить что-нибудь жемчужное.
       "Ну, и зачем надо было тратиться?" - обратила ко мне Лера разрумянившееся лицо.
       "Хочу, чтобы ты хоть иногда меня вспоминала..." - пожелал я.
       "Глупый! Да я только это и делаю..." - обхватив меня в неловком порыве, пробормотала она сдавленным голосом. 
       После того, как я утолил ее первую и самую неистовую печаль, она неожиданно пожаловалась:
       "Ты меня обманул!"
       "В чем дело, Лерочка?" - удивился я.
       "Ты сделал меня женщиной, а сам запретил мне быть с другими мужчинами, вот в чем! Я без тебя места не нахожу, я по ночам подушку кусаю! И что мне теперь делать?"
       "Лерушка, но ведь я для того и сделал тебя женщиной, чтобы ты могла выбрать себе мужчину по сердцу! Ты свободна и можешь выбирать!"
       "Но я не могу спать с другими, я могу только с тобой, неужели не понятно?! Я и так изменяю тебе сама с собой! Может, мне еще вибратор купить?!"
       "Лерочка, ты же знаешь, я не могу оставить сына..."
       "И что мне делать? Ждать? И сколько? Год, два, три, десять? Хорошо, буду ждать"
       Как видите, за четыре месяца наши отношения зашли слишком далеко, чтобы их игнорировать. Мне оставалось только уповать на благоразумие сторон. Но благоразумно ли бронировать двухместный номер, чтобы Лера могла ночевать у меня? Нет, но именно так я и поступил. Благоразумно ли весь вечер и полночи проводить с ней в постели? Нет, но именно этим я и занимался. Благоразумно ли засыпать и просыпаться с ней в одной кровати, когда рядом пустует другая? Нет, но попробовали бы вы нас на ночь разлучить. Благоразумно ли появляться с ней на улице, посещать кино и рестораны? Нет, нет и нет, но нас везде видели вместе. Между прочим, она сказала, что в банке ее за глаза зовут Васильевой, и что она страшно этим гордится.
       На следующий день я спросил директора, есть ли у него претензии к Валерии Михальченковой, и услышал о ней самые лестные отзывы.
       "Тогда относитесь к ней так, как если бы она носила мою фамилию, - пожелал я. -  И пожалуйста, оградите ее от нескромных замечаний вашего персонала, если таковые последуют..."
       Директор, не старый, но уже тертый калач, тонко улыбнулся и сказал:
       "Я вас понял, Юрий Алексеевич!" 
       Не сомневаюсь, что моя репутация терпимого, толкового, любящего женщин куратора была ему известна.
       "Донесет. Обязательно донесет" - равнодушно подумал я и представил, какими кривыми путями слух о моей нижегородской связи устремится в Москву, чтобы достичь Лининых ушей. Ну, достигнет, и что? Да ничего. Слухом меньше, слухом больше.   
       Лера определенно изменилась. Уже не куколка, но бабочка, она распустилась и засияла новым светом. Преследуемая мужскими взглядами, она взирала на мужчин спокойно и снисходительно. И причиной тому - просветленный огонь, который охватывает молодых, неопытных девушек, когда они вдруг понимают, что любили не того, кого надо. Я понятия не имел, как тушить этот пожар. Я не был пожарным, я сам был погорельцем. Да и зачем мне было его тушить, если Лера дарила мне тот ровный нежный свет, которого мне так не хватало?! Словно спеша пропитаться моей опаловой росой на веки вечные, она требовала меня вновь и вновь, так что я порой засыпал у нее на руках, на груди, на плече, на животе, на коленях, а однажды задремал у нее между ног, прильнув ухом к ее перламутровой раковине. На мои осторожные жалобы по поводу усталости, она своенравно отвечала: "Ничего не знаю - я соскучилась!" Или: "Не надо было меня в себя влюблять!" 
       Когда я однажды в очередной раз посетовал на ее ненасытность, она, капризно хмуря брови, воскликнула:
       "Сам виноват! Раньше я об этом и думать не думала, а теперь только дотронусь до тебя, со мной такое начинается!"
       Иногда оправдывалась:
       "Нет, Юрочка, я не такая, я не бешеная, я просто очень тебя люблю! Ты мне нужен, каждую секунду, каждую минуту нужен! Я хочу запомнить тебя, хочу впитать тебя, хочу не расставаться с тобой! И знаешь, о чем я мечтаю? Нет, никогда не скажу, никогда! Это так стыдно и неприлично! Только не подумай, что я бессовестная! Я не бессовестная - просто я тебя страшно люблю... И еще я без ума от твоего запаха... Люблю, когда ты потный... Кстати, дай мне майку и трусы, чтобы я их постирала..."
       "Если ей однажды взбредет в голову попробовать меня, я никогда ей этого не позволю, никогда! Хватит с меня Ирен, Софи и Люси!" - подумал я.


                10


       Она стала для меня незаслуженной милостью, нежданной радостью, вторым пришествием невинной девы. Как я уже говорил, я не был в нее влюблен, я был к ней сердечно привязан. Но если даже привязанности хватало мне на то, чтобы обхаживать ее, как новобрачную, можно себе представить, каким восторгом я захлебнулся бы рядом с Линой, будь она в меня влюблена! Повторю то, что я все время пытаюсь сказать: я был обречен воспринимать Леру, как антитезу дезароматизированной Лининой невинности. 
       Когда Лера сказала, что через месяц приедет на неделю в Москву, я обрадовался, отчего наше прощание получилось куда менее истеричным, чем предыдущее. Она приехала, и я бывал у нее в номере каждый вечер, а в субботу вместо того чтобы идти с сыном в кино, сослался на работу и провел с ней весь день. Нежная и сердечная, она лежала, запутавшись ногами в моих ногах, и, глядя на меня затуманенным взором, поправляла мои волосы, гладила мое лицо и шептала признания. Она всегда позволяла мне идти до конца, и однажды я спросил, не боится ли она залететь.
       "Нет, - отвечала она, - у меня все рассчитано. Есть мои законные дни и есть таблетки - беспокоиться не о чем. Я, может, и хотела бы залететь, и когда-нибудь обязательно залечу - естественно, от тебя! - но не сейчас. Карьеру делать надо. Да, кстати! - как бы случайно вспомнила она. - Мой бывший тут недавно приполз ко мне на коленях"
       "Да ты что?! - изумился я. - И что?"
       "Замуж зовет"
       "Все знает и зовет?! И что ты ему сказала?"
       "Рассмеялась в лицо, и он уполз"
       Еще через месяц она появилась в Москве вновь. Свой отпуск она разбила на четыре недели, и это была вторая. Мы следовали заведенному порядку, и меня он вполне устраивал. Но видно Лера что-то почувствовала. Может, в моих глазах мелькнула тень усталости, может, ее смутил мой отсутствующий взгляд, может, я где-то ответил невпопад - ей-богу, то был не парапраксис скуки, а живучие фантомы нелегкого трудового дня! - только она вдруг взяла меня за руки и, глядя в глаза, сказала:
       "Прошу, не бросай меня. Я не буду тебе надоедать. Мне бы только видеть тебя иногда..."
       Я всполошился, распетушился, раскукарекался: да как она могла такое подумать, да с чего она это взяла, да я ей сейчас докажу! И доказал, и успокоил, и пропитал надеждой каждую клеточку ее влюбленного существа, а после прислушался к себе и не нашел там ни малейших следов скуки. Но барометр женского сердца не обманешь.
       После этого мы с тем же успехом воспользовались ее третьей неделей. А еще через месяц, встречая ее на вокзале, я поймал ее радостный, зашоренный, устремленный только на меня взгляд и вдруг почувствовал все неудобство моей двойной жизни. Следовало сделать Леру либо единственной, либо отказаться от нее: приме-любви не нужен кордебалет. Мне оставалось только вести себя так, чтобы она ничего не заподозрила. Не хватало, чтобы она увезла из Москвы разбитое сердце!
       А теперь - внимание, внимание! - забегая вперед, сообщу о моем главном открытии. Итак, вот вам универсальный закон межполовых отношений всех времен и народов:
       "Лишь любовь может открывать в однообразных по форме и по сути ласках все новые и новые горизонты"
       Выводы делайте сами. 
       В апреле девяносто пятого я на неделю приехал в Нижний. Приехал, чтобы попрощаться с Лерой. Позвольте, я объяснюсь.
       Вы когда-нибудь слышали, чтобы похоть была нежной, а нежность - похотливой? Чушь собачья, не правда ли? Так вот это про меня. Заводя любовницу, я как и всякий мужчина желал видеть ее покладистой и ненавязчивой. Как я уже говорил (или еще не говорил?) в промежутке между Софи и вторым пришествием Люси я был безнадежно одинок, и если бы Леры не было, ее следовало бы выдумать. Только был ли я ею телесно озабочен? Нет, мне вполне хватало жены. Я нуждался не в Лерином теле, а в ее безупречном, нерастраченном тепле, которым она горячо и бескорыстно меня снабжала. Но продолжать пользоваться ею, не имея на нее видов, было с моей стороны нечестно. Моя дремучая, несовременная совесть, будучи и без того изрядно замаранной, не желала становиться еще и хронически больной. И вот я в Нижнем, чтобы опалить Леру прощальным любовным огнем, а после погрузить ее в полымя расставания. 
      Зная, что ласкаю ее весеннюю пригожесть в последний раз, я всю неделю вел себя неутомимо и неразборчиво. Одержимый бесстыдными фантазиями, я катался с ней по кровати и бегал за ней, голый, по номеру. Настигнутая, она притворно сопротивлялась и тающим, стонущим смехом распаляла мой животный напор, а после закидывала руки, подставляла грудь и сливалась со мной шелковой, беззащитной наготой. Закатывая глаза, изгибаясь и толкаясь липкими бедрами, она отдавалась мне до слезливого исступления, до щенячьего поскуливания, до мычащего косноязычия. Сраженная стонущим бессилием, липла ко мне, мокрая и беспомощная, и лепетала, что никогда не испытывала ничего подобного, а после шла, покачиваясь, в ванную, где распахнув настежь дверь и выпустив на волю живущий там свет, мелодично журчала в унитаз и шипела душем. Я представлял ее за интимными занятиями и улыбался.
       Перед сном мы забирались в ванну. Лежа в обнимку, колыхались в теплой воде, как в утробе, и наши бормочущие голоса отдавались в ней позванивающим резонансом. Случалось, что благодушие покидало нас, и мы совершали внутриутробное соитие, а после млели, прилипнув друг к другу, как икринки. Потом я растирал Леру полотенцем, не забывая окунать губы в ее горячую влажную кожу, после чего, закутав в халат, брал на руки и ходил с ней по номеру. Целуя ее розовое лицо и вдыхая запах горячей, чистой кожи, я баюкал ее, как маленькую, отчего она с блаженной улыбкой закрывала глаза и затихала. Я смотрел на нее, и мое сердце вздувалось от нежности. Потом я возвращал ее на ноги, и она принесенным из дома феном сушила волосы, комкала их, склонив голову, а я тайком любовался ее уютным домашним видом и говорил себе, что не смогу с ней расстаться. Наступала ночь и, утомленные любовными утехами, мы засыпали, обнявшись.
       Я привез ей колье - белое золото, жемчуг, бриллианты. Весомая, серьезная, сиятельная вещь, которую дарят как на свадьбу, так и на счастье. Когда я извлек его на свет божий, глаза у Леры округлились, она даже, кажется, испугалась.
       "Юрочка, миленький, что это, зачем это?" - пролепетала она, не отрывая от колье завороженных глаз.
       "Это подарок на твою будущую свадьбу"
       "Какую свадьбу?" - не мигая, смотрела она на меня.
       "Как какую? Ведь ты же рано или поздно выйдешь замуж!"
       "За кого?" - выдохнула Лера.
       "Как за кого? За хорошего человека! Обязательно, за хорошего!" - выкручивался я из цепких рук четырехрукой двусмысленности.
       "Объясни толком! - взмолилась Лера и вдруг с сумасшедшей надеждой во взгляде: - Ты хочешь сказать... за тебя?"
       "Господи, боже мой, пощади! Я не смогу ей сказать, не смогу! - возопил я в сторону небес. - Не сейчас! Потом! Через месяц или два! И по телефону! В общем, потом!"
       Вслух же я сказал следующее:
       "Лерушка, милая, ты же знаешь - если бы не сын, я бы давно на тебе женился. Ты же понимаешь - случайным женщинам такие подарки не делают! Ну чем еще я могу тебе доказать, что ты для меня больше, чем жена?! Поверь, ты первая женщина, которой я дарю такие вещи! Даже своей жене я за все время не подарил ничего, кроме обручального кольца! Прошу тебя, не спрашивай меня ни о чем и просто носи его всем на зависть! Хорошо?"
       "Хорошо..." - прошептала Лера, не пряча навернувшихся слез.
       Я возложил колье на ее безжизненную грудь и привлек к себе:
       "Ты бесподобна, ты восхитительна, ты неотразима!"
       Последующие три дня я делал все, чтобы восстановить ее душевное равновесие. Мы много и открыто гуляли, посетили самый дорогой ресторан, сходили в театр и побывали в гостях у ее лучшей подруги. Подруга, проницательным любопытством напоминавшая Гошину Вальку, весь вечер откровенно разглядывала меня и смешливо шепталась с Лерой. От знакомства с Лериными родителями я снова уклонился.


                11


       Наступила наша последняя ночь, и я, уложив Леру рядом с собой, собрался с духом и начал:
       "Хочу рассказать тебе одну историю... В общем, у меня есть один хороший друг. Лучший, можно сказать. С ним вот что случилось. Он полюбил одну девушку и женился на ней, но она оказалась капризной и неласковой. Он мучился с ней два года и уже собирался разводиться, как она вдруг призналась, что любит его. И у них наступило полное согласие и любовь, родился ребенок, и длилось это три с лишним года, пока она ему неожиданно не изменила. Вчера еще говорила, что любит больше всех на свете, а сегодня изменила! Как он потом узнал, до него она любила одного парня, но он уехал из Москвы и объявился только через восемь лет. Они встретились и переспали, а потом она пришла домой и призналась мужу, что была с другим мужчиной. Мой друг хлопнул дверью и пустился во все тяжкие. И пока он гулял, его жена вроде как раскаялась и ждала его возвращения. Он хотел развестись, но из-за сына не решился, и через полгода вернулся. Ты женщина, ты можешь себе представить, какая у них после этого была жизнь. Но самое смешное не в этом. Самое смешное знаешь в чем? Что этот дурак по-прежнему ее любит! И что ему делать? Что бы ты ему посоветовала?"
       "Зачем ты мне это рассказал?" - спросила она безжизненным голосом.
       "Лерочка, я должен попробовать наладить отношения с женой!"
       "Зачем она тебе? Останься со мной, и я никогда тебе не изменю, никогда!" - держалась она из последних сил.
       "Лерочка, милая, ты мне очень дорога, очень, но я не могу ее бросить, никак не могу!"
       Лера тихо заплакала.
       "Если бы она меня не любила, если бы ни в чем не раскаивалась, я бы ни минуты с ней не остался, ни минуты! А она терпит мое презрение и ведет себя, как побитая собачонка! У меня нет сил на это смотреть! Как я только ни пытался ее разлюбить, как только ни изменял, но у меня ничего не получается, ничего! Даже с такой красавицей и умницей, как ты. Ну, что мне делать, что?!"
       "А что делать мне?" - сквозь слезы пробормотала она.
       "Забыть меня! - заторопился я. - Забыть как можно скорее!"
       "Что ты такое говоришь..." - всхлипнула Лера.
       Последовала тягостная пауза.
       "Значит, я была тебе нужна только для того, чтобы забыть жену..." - выговорила Лера.
       "Нет, Лерушка, нет! - порывисто подхватил и прижал я к себе ее ватное тело. - Вернее, да! Сначала - да, а потом нет! Потом я понял, какая ты замечательная и... полюбил тебя (очередная полуправда во спасение). Ты мне очень дорога, очень, и я не могу больше стоять у тебя на пути, понимаешь? Я пропащий человек и ничего, кроме горя тебе не принесу! Ты должна жить дальше без меня, а я уеду и буду долго плакать и вспоминать тебя!"
       "А хочешь, я рожу тебе ребеночка? - обратила она на меня слепые от горя глаза. - Приеду к тебе через две недели, и ты сделаешь меня самой счастливой женщиной на свете!"
       "Нет, Лерушка, ребенок только добавит проблем и тебе, и мне, - бормотал я, впитывая губами ее слезы. - Все пройдет, и ты меня забудешь, вот увидишь. У тебя вся жизнь впереди. Ты еще встретишь и полюбишь хорошего человека, и у тебя будет нормальная, счастливая семья! А я навсегда останусь твоим самым верным, самым преданным другом! Клянусь тебе!"
       И тут Лера, наконец, разрыдалась. Я утешал ее, как мог. Пропитав слезами мою грудь, она вдруг с тихим ожесточением сказала:
       "Ты не можешь мне запретить тебя любить, никак не можешь. Скажи только одно: если у тебя с ней ничего не получится, ты вернешься ко мне?"
       "Лерушка, это неразумно, ты должна жить, а не ждать!"
       "Ты вернешься ко мне?" - напрягся ее голос.
       А к кому мне еще возвращаться? И я сказал:
       "Да, вернусь"
       "Обещаешь?
       "Обещаю"
       "Вот! - с детским облегчением выдохнула она. - Вот и все. Больше мне ничего не надо"
       Таково свойство любовной крови - делать черное голубым.
       Весь вечер мы пролежали, обнявшись, зная, что завтра наши кровати поплывут в разные стороны. Вместо того чтобы извести друг друга любовными конвульсиями, мы говорили и говорили. Было далеко заполночь, когда заплаканная Лера уснула. 
       Утром мы были с ней в последний раз. Я неспешно пульсировал, а она, глядя на меня пропащим слезным взглядом, поправляла мои волосы, гладила и целовала лицо, шептала нежные слова и снова целовала. Обхватив руками и упруго потискивая меня изнутри, она бормотала: "Не отдам... Никому не отдам..." Я переворачивался с ней на спину, целовал ее склонившееся ко мне лицо, гладил и обещал, что все у нее будет хорошо. Да, будет, потому что я знаю, что ты ко мне вернешься, отвечала она. Потом я возвращал ее на спину, потом возвращал на спину себя, и снова ее, и снова себя, и снова слезы, тихие слова и поцелуи. Мы потеряли счет времени.
       "Пора..." - наконец сказал я.
       Она вдруг выпрямилась, заторопилась и со всей силой безнадежного отчаяния обрушилась на меня своей лучезарной, безутешной наготой. До помешательства, до животного воя! Вот уж воистину - как последний раз! Такого мощного, бурного и мучительного оргазма я не испытывал даже с Линой.
       Я проводил ее на работу и там заперся с ней в кабинете директора, где мы молча постояли, обнявшись.
       "Пора..." - второй раз за день произнес я проклятое слово и, подхватив сумку и плащ, ушел, не оглядываясь.
       "Я все равно буду ждать!" - догнал меня ее рыдающий голос.


                12


       Наш разрыв обернулся жестокими фантомными болями.
       Лера звонила раз в неделю, пыталась казаться сильной, крепилась, но, в конце концов, не выдерживала и тонула в слезах.
       "Разреши мне приехать хотя бы на день! - умоляла она, глотая слезы. - Ты знаешь, для чего!"
       Да, я знал и порой даже думал: "Почему бы и нет?" Мне представлялась новая, тайная сторона моей жизни, в которой возвышенная, чуждая житейской пошлости Ярославна выходила с маленькой дочкой на берег Волги и смотрела на закат - туда, где томился в московской неволе ее князь Игорь. Раз в полгода князь сбегал из плена и появлялся в Нижнем. Дарил подарки, ласкал свою тайную жену и дочь, после чего исчезал еще на полгода. И все были довольны, и никто не жаловался.
       Однако чаще всего мне рисовалась другая картина.
       Солнечный летний день. Я стою у подъезда Лериного дома. Открывается дверь и, придерживая за ручку нарядную малышку, из подъезда выходит Лера. Она видит меня и устремляется с дочкой ко мне, приговаривая на ходу:
       "Ты посмотри (ну, скажем, Танечка), кто к нам приехал! Наш папочка приехал! Наш любимый папочка приехал!"
       Она отпускает дочку, и та семенит мне навстречу, протянув ручки и смущенно улыбаясь. Я подхватываю дочку, усаживаю на руку, другой рукой обнимаю подоспевшую Леру и попеременно целую их.
       В этом месте глупая улыбка сползает с моего лица, картина меняется, и суровая реальность делает солнечный день пасмурным.
       "Ты насовсем или опять на неделю?" - спрашивает Лера.
       "На три дня" - отвожу я глаза.
       Ее лицо гаснет, и далее повторяется то, что уже не раз было: мы идем по дорожке и натужными словами пытаемся зажечь потухшее солнце. Покончив с прогулкой, отводим дочку к ее родителям и едем ко мне в гостиницу, где я виноватыми ласками пытаюсь реанимировать Лерино настроение.
       "В этот раз тебя не было два месяца..." - роняет Лера с моего плеча.
       Да, она знает мою ситуацию и терпит только потому, что любит. Но она также хочет знать, как я вижу наше ближайшее будущее. Не дай бог мне пережить то, что чувствует она, представляя меня в кровати с женой! Только не говори, что ты с ней не спишь! А лучше представь себе, что это не ты, а я замужем, а ты, холостой, ждешь, когда я уйду от мужа. Ждешь уже три года и бесишься от того, что моим телом распоряжается другой. Ну как, представил? Спасибо, чего-чего, а денег у нас хватает. Правда, на них папу для дочки не купишь. Нет, на ночь не останусь. И завтра не останусь. Замуж? За кого? Ты что, смеешься?! Ты что, хочешь сбыть меня с рук?! В общем, так: если через три месяца ты не уйдешь от жены, можешь больше не приезжать! Все, я ухожу. Верни мои трусы! Отдай мой лифчик! Не трогай меня! Ну, не трогай. Ну, прошу, не трогай... Противный. Противный. Противный... Если бы ты знал как мне без тебя плохо...
       Уняв воображение, я стряхивал с себя наваждение и на очередную Лерину просьбу о ребенке отзывался приблизительно так:
       "Ты не представляешь, что тебя ждет! Ты станешь матерью-одиночкой и будешь об этом жалеть всю оставшуюся жизнь! Ты будешь во всем винить меня, а я буду винить себя, что уступил и сделал твою жизнь невыносимой! Прости меня, моя девочка, прости, но позже ты поймешь, что я был прав!"
       Месяца через три, немного успокоившись, Лера впервые спросила о том, что не давало ей покоя:
       "Как у тебя с женой?"
       "По-разному..." - отвечал я, хотя разнообразием наша жизнь как раз и не отличалась.
       "Зря ты от меня ушел. Не будет тебе с ней счастья"
       Часто, слишком часто мне и самому так казалось, но уже через пять минут я корил себя за то, что дал ей надежду.
       "Как ты там?" - заискивающе спрашивал я.
       "Нормально: извелась, похудела и стала как прутик"
       "Не соблазняй, а то возьму и приеду!" - шутил я.
       "Приезжай. Я к твоему приезду уже купила французское белье..." 
       Время от времени я звонил директору и спрашивал:
       "Как там наша Валерия Николаевна Васильева?"
       "Все путем, Юрий Алексеевич, все путем!" - похохатывал директор.
       "Надеюсь, вы помните наш уговор?"
       "А как же, конечно!"
       Время шло, притяжение светила по имени Лера слабело, и через полгода я снова путешествовал один. Успокоилась, кажется, и она. Когда звонила, говорила: "Извини, ничего серьезного! Просто захотела услышать твой голос. Ведь я на это еще имею право?"
       Вы удивитесь, но спустя еще полгода она вышла замуж за своего изменника. Через два дня после свадьбы она позвонила, попросила прощения (за что?!!) и сказала, что всегда любила и будет любить только меня.
       "Но почему он?!" - не мог взять я в толк.
       "Пожалела. Но предупредила, что если он меня хоть раз тобой попрекнет, я от него уйду"
       Я сделал ей послесвадебный подарок, организовав ее назначение на должность заместителя начальника валютного отдела. Через год она родила сына и назвала его Юрой. Умница: она поступила по-волжски, по-бурлацки - смело и решительно впряглась в постромки и потащила баржу своей судьбы наперекор течению жизни. В своих отношениях с мужем она всегда будет сверху, даже если будет снизу.
       Подбирая узелки нашего короткого и бурного романа, замечу, что у Леры и Лины много общего: обе вышли замуж за нелюбимых, у обеих несчастные мужья, обе до свадьбы были счастливы и больше ими не будут. Разница же между ними, как между провинциальным здравомыслием и московской рефлексией. 
       Моя яркая, порывистая Лера! С тобой я познал тягучие, пропитанные светом и восторгом наслаждения медового месяца, которых лишила меня жена. Ты помогла мне забыть наши с ней угрюмые совокупления. Ты стала моим чудесным обретением. А еще ты мой вечный укор. В нашей с тобой истории я - перелюбок, а ты недолюбица. Надеюсь, Лина не права, и твой сын, плод однобокой любви, будет все же счастлив.
       Я не завидую твоему мужу, потому что если я когда-нибудь появлюсь в Нижнем, ты первая придешь ко мне в гостиницу, и виноват в этом будет он. Переведем же дух и будем ждать наших новых встреч.


Рецензии