neXXXt

neXXXt - первая выкладка на
https://ficbook.net/readfic/6085070

Направленность: Слэш
Автор: Марик Войцех (https://ficbook.net/authors/619583)

Беты (редакторы): Пространство неба
Фэндом: Ориджиналы
Рейтинг: NC-21

Жанры: Ангст, Психология, Философия, Повседневность, POV, Учебные заведения, Исторические эпохи, Дружба
Предупреждения: Нецензурная лексика, Underage
Размер:  Макси,  171 страница
Кол-во частей: 29
Статус: закончен


Описание:
В желании проследить за тем, как человек переходит из юности в зрелость, с чем сталкивается, кем был и во что в итоге превратится - есть истинная цель этого произведения. Что было, что есть и что ещё ждёт нашего лирического героя? Прощаясь с 90-ыми, он прощается со своим детством, с новым веком встречает свою молодость. Он ещё не разобрался в себе - именно этим он займётся в ближайшие 17 лет его жизни при новой власти, в Новой России, анализируя своё детство, советскую власть и лихие девяностые.

Посвящение:
Всем октябрятам и пионерам Советского Союза

Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора

Примечания автора:
Работа ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает! Мысли, высказанные героем произведения, не являются продолжением автора.
Роман содержит обилие жаргонных выражений и ненормативной лексики.
Строго 18+
Совпадения случайны.


========== Прощайте, 90-е. I ==========

В тот день, когда вся Россия в шоке наблюдала за сменой власти в режиме онлайн на своих телевизорах, которые кое у кого всё так же «полосили» и «шумели», как при советском режиме; многие эмоционально охали от неожиданности и верили, что жизнь непременно изменится, а глубоко внутри понимали, что всё это пустое, потому что к власти приходит ставленник «семьи»; именно в те минуты, когда кто-то торопился начать отмечать, судорожно сжимая коленями бутылку и теребя скрюченными пальцами пробку, а кто-то уже осуществил своё желание, и упорно наливал очередную порцию, осоловело глядя мимо фужера; кто-то бил бутылки возле Красной площади, ожидая пришествие «миллениума», прозванного в народе «линолеумом», а Россия вздыхала с надеждой и замирала под бой курантов, — в параллельной вселенной происходили не менее эпические события.

***
ЗлойЭльф: *спрыгнул с огромного валуна, покрытого пушистым зелёным мхом, приземлился, как кошка, подняв в воздух сухую прошлогоднюю листву, и вытер клинок истерзанным краем плаща.
ЗлойЭльф: Маркус666, А реакция у тебя быстрая… для мага… *ухмыльнулся, пнув носком ботинка неподвижное тело разбойника.
Маркус666: ЗлойЭльф, Кто ты такой?
ЗлойЭльф: Маркус666, Встречный вопрос. С чего мне доверять тебе? *перехватив поудобнее тонкий клинок, уставился исподлобья.
Маркус666: ЗлойЭльф, Я думал, ты знаешь этот… лес…
ЗлойЭльф: Маркус666, Знаю… Вот кого я вижу здесь впервые, так это тебя! *вытянул вперёд клинок, сверкнувший в холодном свете луны. — Назови мне хоть одну причину, чтобы не убивать тебя прямо сейчас!
Маркус666: ЗлойЭльф, Не двигайся!
ЗлойЭльф: Маркус666, Не пытайся обмануть меня! *усмехнулся
Маркус666: ЗлойЭльф, Не двигайся… *процедил сквозь зубы, продолжая смотреть мимо собеседника, устремив взгляд в непроглядную тьму листвы. Молниеносный росчерк посохом, с навершия которого в темноту сорвался огненный шар размером с крупный кулак. Кто-то разъярённо взвыл в кустах и, расшвыривая ломкие ветки во все стороны, вынесся на поляну, освещённую лунным светом.
ЗлойЭльф: Твою мать! *крутанувшись, прыгнул в сторону. Прокатился по земле, нацепляв на одежду сухую листву, вскочил, пытаясь встретить врага лицом к лицу.
Маркус666: Вервольф! * шерсть на его морде опалил фаерболл. Вервольф широко расставил лапы, оскалившись. Клыки его были огромны.
ЗлойЭльф: *в ужасе представил, с какой лёгкостью зверь мог перекусить ему шею. — До чего же огромный… *ошарашено прошептал себе под нос. Заметил, что вервольф готовится к прыжку. Предсказать его дальнейшее поведение было не так трудно. Издав нечленораздельный вопль, Злой Эльф бросился в сторону, сбив с ног едва знакомого мага в тот самый момент, когда гигантский волк прыгнул. Отлетели метра на полтора и покатились по наклонному краю оврага. Попытка вскочить на ноги не увенчалась успехом. Оба скользили на жухлой листве, летели вниз по наклонной. Маг, кажется, наелся земли, и, отплёвываясь, лежал в полуметре, пытаясь нащупать посох, заваленный сухими листьями.
Маркус666: Вервольф никуда не делся. Он прыгнул следом. Ловко скача по валунам, он приближался. Молочный туман на дне оврага застилал глаза, снижая видимость. Рука тщетно шарила в поисках знакомого древка.
ЗлойЭльф: Я тебе просто так не дамся… *прошипел, словно зверь, несмотря на ссадины и боль в плече, вскочил, сдувая волосы с лица, и выставил перед собой готовое жалить и рассекать лезвие.
Маркус666: Наконец знакомое на ощупь шероховатое деревянное древко оказалось в ладони. Губы нашёптывали заклинание.
В чат входит Космонафтка
Космонафтка: Прива. Чёто негусто тут вас. Я думала, ещё не все посходили с ума и сидят с теликами в обнимку.
ЗлойЭльф: ЗлойЭльф: Дура!
ЗлойЭльф: Всю мазу испортила.
ЗлойЭльф: Вали на хер отсюда!!!
Маркус666: Привет.
Космонафтка: ЗлойЭльф, гопники никогда не вымрут. Жаль. Чего такой злой, Эльф?)
Маркус666: Космонафтка, добро пожаловать…
Маркус666: Ребят, давайте без метания говн…
ЗлойЭльф: Дай мне хотя бы один повод не быть злым сегодня, хотя это невозможно по определению, потому что я перманентно и всецело счастлив, насколько это возможно, учитывая обстоятельства.
ЗлойЭльф: Маркус666, какое в ****у добро бобро?
ЗлойЭльф: Космонафтка, для тупых тёлок поясню: прежде чем заходить в тематический чат — прочитай правила и… смени ник!
— — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - — - 
— К столу! Скорее! Куранты бьют! — послышался взволнованный возглас матери из соседней комнаты.
Злой Эльф всё ещё был в образе. Можно смело сказать, что в образе он был всегда, вернее, специально каких-либо образов не создавал. Мир требовал от него глубочайшей вовлечённости и мимолётной отстранённости одновременно, потому что был реально-ирреальным. И в мудрёной терминологии можно было бы совсем запутаться до абсурдности, потому что происходящие события и мозговые манифесты Злого Эльфа не совпадали. И можно было бы впасть в занудное декламирование цитат, породить любопытные концепции, доказывать возникшие теории и, наконец, понять, что обо всём этом уже сказали и написали трактаты до тебя, но времени действительно было мало… До Нового года оставалось сорок секунд.

***
     Магическое время… Это всё хренова непонятная магия, такая чужеродная и необъяснимая. Это пущенный фаербол разорвал тонкие нити времени, и я не успел очухаться, как ноги вынесли меня из леса, уныло засыпанного ветхой листвой, что разлетелась в прах на моих одеждах.
 И вот я уже в центре комнаты, любовно заставленной винтажной доперестроечной мебелью: в центре круглый стол, скатерть с дыркой, куда всегда ставят бутылку для маскировки, громоздится фарфоровая лохань с «фирменным» домашним салатом — этаким винегретистым оливье (для тех, кто не в теме, звучит, может, и не очень, но на вкус очень даже). Мать что-то носит из кухни. Тётка насупилась, подгоняет её, напоминая о времени. Отец уже готов запрокинуть. Всучает мне хрустальный фужер. За плоскими геометрическими гранями прыгают пузырьки, будто веселящиеся дети махом выбросили из коробки тысячи пинг-понговых шариков, и те поскакали, со свойственным им стуком, внутри солнечного света. Но за гранями волшебного детского мира с пузырьками в шампанском гремит страшный и завораживающий бой курантов. Он — это напоминание о слове «взрослеть», он — это кирзовый сапог на Красной площади, он — это грёбаные песни Пахмутовой, он — это плохо выученный в школе гимн и… как следствие, — удар линейкой по пальцам за то, что «опять зевал», он — это рикошет в голову, он — это обида, что пионером тебе не быть, а ты уже знаешь, что такое «октябрёнок». Бам! Бом! И Бим… тот самый, который чёрное ухо… и он тоже плохо кончил. И я не буду оригинален под эти тривиальные удары грома, серпа и молота в моей голове, я помню, что надо загадывать желания. Главное, успеть. Я мысленно чётко формулирую простое предложение и адресую его беспечно скачущим мячам в солнечном стакане детства. Кривлю физиономию и выпиваю. Может, кому-то нравится вкус шампанского, но для трёхгодовалого меня, всплывшего в воспоминаниях, как размытое ретро-фото, он слишком кислый. Но теперь это уже не имеет значения, ведь мне семнадцать, и у повзрослевшего меня сегодня планы, они ретивы, как лейб-гвардейские скакуны. Я буду сегодня максимально прост и неимоверно счастлив! Я допиваю кислое шампанское, съедаю классический салат по «семейному рецепту», жадно забрасываюсь капустным пирогом, игнорируя его подгорелую подмётку, и наплевать, что всё это вызовет метеорологический метеоризм, потому что он будет чуть позже, а тогда я уже буду далеко не здесь, а вой салютов заглушит любые непроизвольные звуки. Взрывы петард роем пчёл вылетят в московское небо. Их будут кидать под ноги те, кому мало «чеченской кампании», кому не согреться сорокоградусной, кому так тяжело набраться счастья и хочется, чтобы много, громко, больно и всего… максимальное число граней удовольствия, как в скучающем пустом фужере.
     И вот я уже сыт, в меру весел, получил свою ультрафиолетовую дозу счастья из зомбоящика, «упакован, как надо, сучки прутся, значит… полный порядок». В зеркало себя не видел, его в коридоре и не было никогда, но в новогоднюю ночь случаются чудеса, и я сегодня буду как принц датский, как Данте, как рокер из семидесятых, а лучше — как лондонский панк-рокер или, на худой конец, как художник-импрессионист. Узкая косуха на свитер, драные джинсы поверх отцовских рыбацких подштанников, нелепая шапка с помпоном и длинный шарф, о да, уж он-то исправит ситуацию со стрёмным сельским панком, придав художественной неряшливости. Материнские напутствия разбиваются о спину. И я уже бегу, бегу вниз по ступенькам, натыкаясь на соседей, пожимая всевозможные руки и желая, желая, желая чего-то, подхваченный энтузиазмом этой особенной ночи. Сигарету в зубы. Марш-бросок до метро. Спуск в морийские катакомбы, не Балрог сокрыт в недрах, а «социалистический» рай! Не видел я такого ещё ни разу, разве что на кадрах с первомайских демонстраций! Белоснежная зала с помпезными люстрами на Пушкинской кишит чернокожими тусовщиками. Не могу оторвать от них взгляд. Парни, как из клипов на MTV (как вальяжно и роскошно смотрятся на белом!), с ними белокожие девушки. Чёрное на белом, белое на чёрном, сахар в кофе, кокаин на приборной доске. Coolio на саундтрек, Пушкин — устаревший фристайлер сегодня. А рядом скромно роятся скинхеды, на фоне чёрно-белой тусовки выглядят ничтожными, обиженными на природную красоту, люмпенами, пущенными в белокаменные залы, которые слишком велики, слишком светлы для них, слишком величественны. И только сегодня, забыв в честь миллениума о межнациональной розни, они делают вид, что снисходительны. Поезда стонут от количества людей. Вагоны с жарким выдохом выплёвывают молодёжь, вздыхают и, разгоняясь, едут дальше, скользя длинными телами вдоль узких тоннелей и эндоскопических трубок проводов.
     Я замечаю у одной из колонн скопление знакомых лиц. Мои «расчудесные» пэтэушники. Возможно, я бы хотел встретить этот час с другими людьми, но, увы, мы ещё не знакомы. По сути, я бы предпочёл кого-то другого, более глубокого, более… вдумчивого… более открытого и, самое главное, более заинтересованного во мне. И если быть откровенным до конца, то я здесь только из-за одного человека. Вон она, у колонны, уже хихикает и кокетничает с длинноносым Артёмом. Немного сутулится, потому что высокая, с традиционной русской внешностью, пожалуй, слишком традиционной для меня, слишком простой, но не во внешности дело. Я здесь, потому что она во мне заинтересована не как в том, с кем бы она хотела встречаться, переспать или выйти замуж (кстати, насчёт второго, я не уверен, но не суть), а как в друге. Просто в десятом классе она выбрала меня первого сентября. Она никого не знала, я никого не знал. С тех пор мы дружим, как-то само собой получилось, что я сошёлся с девчонкой. Возможно из-за того, что «чуйка» у неё работала только на парней, девушек она по природе охотницы избегала, даже дружить с ними не могла. С ней можно было расслабиться и плыть по течению, не слишком задумываясь, в какие передряги она снова втащит меня, а она это делала мастерски.
     Хемуль, смешная и угловатая, пищит, завидев меня, протягивает руки, готовая принять в объятия. Остальные просто улыбаются, продолжая пикироваться, подкалывать каких-то новых девчонок. Виталик как будто смотрит мимо, не простит мне той истории, бравый вид. Да ему самому стыдно за тот раз. Мы друг другу не интересны. Я им всем не очень-то нужен, как и они мне. Но новогодняя ночь и уже принятый градус делают своё, ощущаю себя олимпийским огнём — руки, пожатия, объятия. Иллюзия, что ты кому-то нужен, что кто-то нужен тебе, что, возможно, всё не зря… и ты там, где и должен быть… Это чувство не успевает подхватить меня под локти, потому что Хемуль уже оттаскивает меня чуть поодаль, насколько это возможно посреди шумной «Пушкинской стэйшн». Кто-то заорал пьяным голосом. Кто-то ему завторил. Ах, это же у нас песней зовётся… Хемуль шепчет мне на ухо, но на самом деле не шепчет, а орёт, потому что кроме всеобщего гула и вопящих алкоголические песни мужиков, на станцию одновременно прибывают поезда. Они воют, тормозят, на платформу высыпаются новые, готовые к встречам и веселью люди.
— Что?! — ору я ей в лицо, видя, как светятся её голубые радужки, как блестят белки глаз. — Я не понял ничего!
— Видел, каких малолеток притащили?! — надрывно вопит она, не боясь, что кто-либо из тусовки услышит её предвзятое мнение.
     Киваю, пожимаю плечами. Для меня, в принципе, не секрет, что все подобные тусовки — это поиск потенциальных амурных похождений, особенно для неё. Она рассчитывала на что-то. Я, возможно, тоже на что-то рассчитывал. Сам ещё не осознал. Замечаю бурное обсуждение в рядах парней, подталкиваю Хемуля в круг, чтобы не оказаться на отшибе и быть в курсе происходящего. Парни гомонят, как петухи в курятнике, считают всех по головам. Удовлетворившись подсчётом, решено выйти на свежий воздух. Вталкиваемся гурьбой в очередь на эскалатор, жмёмся друг к другу, топчемся пингвинами, процеживаемся через посторонних людей, как через сито. Хемуль хватает меня за руку, как обычно. Какая она социальная! Возможно, ей спокойней со мной. Спотыкаясь, неуклюже попадаем вдвоём на эскалатор. Впереди Виталик оживлённо обсуждает что-то с новенькой. И я снова залипаю на его профиль. Ловлю его взгляд, теряюсь, перевожу взгляд на губы девчонки, покрытые розовым блеском. Чёрт, имя её я не запомнил, когда представляли. Пока я мечтаю непонятно о чём, толпа несёт нас мимо турникетов, ноги уверенно выводят меня сквозь двери, затем в подземный переход. Люди, лица, голоса, как птичий гомон, — подхватывают меня, как сёрфингиста, волной выбрасывая на поверхность под тёмное, уже январское, небо. Наконец-то. Я не создан для подземелий, как не создан для толпы. Я — не Хемуль, я не социальный. Бывали дни, бывали люди, с которыми я мог править балом, но сегодня чувствую, что планка моей значимости опускается всё ниже с каждым витком времени, стремительно обрушиваясь в минусовые показатели. Вот уже отчётливо слышу зачатки революционных идей.
— Слушайте, чёт мне всё это не нравится, — начинает Серёга, — чёт людей, как грязи. — Он выдыхает в морозный воздух облачко белого пара.
— Да отлично всё! — бодрится Хемуль, ища одобрения, заглядывает мне в глаза.
— Хотели же на Красной площади встретить… — бубню я.
— Ты видел, что там?
— Нет, а ты? — нажимаю на голос я, начиная раздражаться заблаговременной панике. — Может, надо было дома сидеть с динозаврами шампусик пить, на Пугачёву смотреть?
— Пошли гулять! — Хемуль никогда не унывает.
    Парни переговариваются, лишь обрывки несвязных слов долетают до меня, но становится ясно, что всё уже решено и наше мнение никто не спросит, никто не будет делать так, как бы нам хотелось.
— Куда? — спрашиваю я.
— Поедем к Виту на район. Будем отвисать там.
     В голове моей тут же рисуется картина бесперспективного и такого пугающего Бирюлёво Восточное. Был я там как-то… у этого самого Вита, искал его дом, едва ускользнул от избиения местными кавказцами, заблудился среди похожих домов и, познакомившись в тусклом коридоре с его младшей сестрой, узнал, что того нет дома. Потом мучительно долго ждал автобуса, затем трясся на промороженном вибрирующем сиденье старого Икаруса, пропахшего соляркой, что аж мутило, после которого тридцать минут в метрополитене с последующими двадцатью минутами пешей прогулки по пролетарскому гетто показались мне лучшим, что случилось за весь день.
      Ушам своим поверить не могу. Как можно было притащиться в центр города с целью встретиться, чтобы снова ехать в далёкую промозглую промзону? Я-то центр города постоянно вижу, я в нём практически живу, но… Хемуль, жительница Западного Бирюлёво… Ради чего она бросила своих «самых лучших на свете родителей» в эту ночь? А эти три малознакомые девчонки? Неужели пределом их мечтаний было напиться в компании четырёх парней и с кем-нибудь из нас запереться под утро в ванной? Может, для заурядной тусовки это было бы вполне, но сегодня чёртов миллениум! К тому же… видел я это уже… и в подобной компании. И помню я эти пьяные лежанки на одной кровати в обнимку с Витом, Хемулем и… чёрт, а ведь был кто-то четвёртый… и я отчётливо помнил, что это была не девушка. И если лицо того пьяного блондина смутно вырисовывалось в тумане, то чувство стыда я всё ещё отчётливо ощущал. Стыд всегда царапал мне спину после, хотя ничего осуждаемого обществом я не делал, просто валялся с друзьями на диване и думал, чего хочу, зная, что Хемуль хочет того же… и с тем же человеком, что и я. Мы все были ещё наивные, мелкие, неопытные. Мы бы никогда в этом не признались друг другу, но я понял в тот вечер, что это так, потому что никто ни на что так и не решился. И сейчас мне не хотелось повторения, не хотелось разочаровываться в себе, стыдиться самого себя, чувствовать после уколы гордости, она колючая, сука. Мне так сильно этого не хотелось!
Компания гурьбой быстро двигалась по Тверской, чтобы снова нырнуть в подземелье и по прямой отправиться проложенным маршрутом. «Отсутствие» моё, кажется, никто не замечал. Лишь Хемуль периодично заглядывала мне в лицо. Она улыбалась и, решительно взяв меня под руку, тащила вниз по Тверской. Я отчего-то не сопротивлялся, пока впереди не замаячил подземный переход. Ноги уже спускались вниз, Вит уверенно вёл компанию за собой мимо заграждений и ментов.
— Я не поеду, — громко сказал я Хемулю, но она не отпускала меня, лишь крепче уцепившись за предплечье. Я остановился. Тут же кто-то крепко толкнул в спину. Мы мешались на проходе.
— Я не поеду, — упорно повторял я. — Мне нечего там делать. Сама посуди. У них всё рассчитано. Три тёлы, три парня и мы с тобой. Всё уже распланировано. Всё предсказуемо.
     Но в неё будто вселился демон, она неустанно волочила меня вперёд.
— Без мазы! — гаркнул я, что было сил.
     Впереди мелькнула спина Вита, жёлтая куртка Артёма проскользнула через турникет.
     Время остановилось. Мы остановились. Вместе. Одновременно. Как самые лучшие пловцы синхронного плавания. «Чего она ждёт? — мелькнуло в голове. — Неужели передумала? Но почему так долго тащила меня по пятам удаляющихся юношеских надежд?» Люди толкали нас с боков, обходили. И я понял. Я понял её хитрый план. Мы смешались с толпой… И нас никто не искал. Никто не хватился пропажи. Им до нас не было дела. Умно… Всё-таки она женщина, как хитро всё спланировала. Это я бы сделал всё в лоб. Я бы сказал всем: «Идите на ***!». Я бы развернулся и демонстративно ушёл, но не она. Как ловко она провернула эту аферу, одновременно проверив их на вшивость. Да… бывает, люди теряются, но на деле они теряются, только когда действительно этого хотят. Хотят потеряться.
     И вот опять всё скользило по наклонной, всё ползло по швам, планы рушились, бились вдребезги, как бутылки об булыжники мостовой. Но я, по крайней мере, был не один. И глубокое разочарование не наступило, оно рухнуло вслед за планами и разбилось о ступени. Мы были свободны и вольны сделать что-то с этой ночью! Написать свою историю, нарисовать свой комикс. И то, каким он будет, зависело от нас.

***
     Хемуль крепко держала Злого Эльфа за руку, сжимая тёплыми пальчиками, укрытыми под шерстяной перчаткой, его холодные тонкие пальцы.
— Я тебе на 23 февраля нормальные перчатки подарю. Выброси это недоразумение! — сказала она.
— Нормальные перчатки, — противостоял он, — гранжевые.
— Бомжовые, — передразнила она.
— 23 февраля — это уже слишком неактуально и поздно для перчаток. К тому же… это не мой праздник, — усмехнулся Злой Эльф.
— На 8 марта подарю! — она оскалилась, как хищная лисица, и сморщила нос.
— Стерва! — Злой Эльф хлестнул по ней длинным шарфом.
     Хемуль игриво заверещала, пригнувшись под смазанными попаданиями шерстяного шарфа по её пушистой синтетической шубе. Ей нравилось его злить. Ей нравилось, как меняется его серьёзное лицо, как приобретает оно острые колючие черты, как в его вдумчивых тёмных глазах загорается злой огонь, как он оживляется, становясь импульсивным. Злить его было просто. Она знала про него нечто такое, чего не знал никто. Она чувствовала себя избранной с тех пор, когда смогла подружиться со злым умником. Ей было позволено многое. Особенно после той весенней истории в десятом классе. Она считала, что знает про него всё, но то, что тогда произошло, сломало тонкую стеклянную стенку в их отношениях. Теперь она располагала информацией и отдавала себе отчёт в том, что он будет единственным… но не для неё.
     Маленький худосочный девственник с дерзостью уличной собаки… Было в нём что-то… независимость. Сначала она думала, что легко справится с этим взглядом исподлобья, уж ей ли сомневаться? Ей ли, которая потеряла девственность в 12 лет с троюродным братом? Уверенность в обращении с парнями она демонстрировала прилюдно, поэтому сверстницы её тайно ненавидели, закусывая губки и брезгливо отворачиваясь. Но со Злым Эльфом не прокатывали намёки, а действовать с ним грубо она так и не решилась, зная его взрывной нрав. И, возможно, решилась бы, но случился апрель.
 Весна в тот год пришла рано, сразу после Пасхи, лёд стремительно таял, все сбросили надоевшие куртки и курили на задворках колледжа. Они вдвоём дымили, сначала со всеми, кто тоже смолил между парами, потом после звонка тет-а-тет. А в ста метрах за сломанными воротами было слесарное ПТУ, там учились парни-недоумки, и Хемуль частенько поглядывала в ту сторону. Когда же она заприметила небольшую весёлую компанию, которая смолила и плевалась возле подъезда, она не стесняясь, намеренно, не отвела взгляд, не сделала вид, что просто курит и спешит на пары. Она нахально пялилась на ребят, параллельно слушая какие-то загоны Злого Эльфа. Тот теребил сигарету большим и указательным пальцем. Так и не научился курить красиво. Но это её сейчас беспокоило меньше всего. Потом случилось нечто странное: в компании пэтэушников-слесарей нашёлся один — издали было видно, что рас****яйского вида чувак, — он вышел вперёд, покрутил задом, а потом, широко расставив ноги и отклонившись торсом назад показал третий палец на руке. Стоял так долго, чтобы увидели наверняка. Моментально Злой Эльф среагировал, ответил «FUCK OFF» манифестом. Стометровая дистанция между ними словно загорелась, они наперебой изгалялись языком пантомимы, но первым не выдержал Злой Эльф. Он бросил чёрный взгляд на Хемуля и прошипел:
— Пойдём подойдём…
     И подошли, но ледового побоища не произошло. Лишь церемониальный обмен куревом. Показушник-пэтэушник при ближайшем рассмотрении и выглядел вызывающе: самопальный пирсинг в подбородке и в ушах, растянутый свитер, тяжёлые ботинки, чёрные стриженные волосы, густые брови и тень веснушек на носу — наглая премерзкая рожа, как подумала тогда Хемуль. Хемуля привлекли совершенно иные персоналии, она, пользуясь случаем, навела мосты, распространила контакты, пустила цепкие щупальца, моментально включив трансляцию открытой сексапильности. Но театральная сцена была столь блистательна, сколь и коротка. Из окна колледжа на втором этаже торчало не меньше десятка голов сокурсников и разъярённое лицо преподши. Она закричала в апрельский, сводящий с ума воздух, что «всё это — безобразие!» и она требует нерадивых учеников в класс. НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО!!!
     Но кое-что ещё произошло, Хемуль даже не заметила как так получилось, но поняла по возвращении абсолютно точно — Злой Эльф тронулся умом. Это было настолько заметно, что ей стало страшно. Она несколько раз переспросила, что происходит, но «душевнобольной» взгляд пятнадцатилетнего парня блуждал мимо кренделя в руках, купленного ею на перемене специально для него. Таким она его ещё не видела. Интуиция у Хемуля работала на максимальной мощности, и сложить ей два плюс два не составило сложности.
— Ты что? Влюбился что ли? — пошутила она, но лишь отчасти.
Тот одарил её безумным взглядом, говорящем о глубокой внутренней борьбе и сдерживаемых эмоциях.
— Я ща сдохну, кажется… — выдохнул он и куснул, наконец, крендель.
Хемуль в шоке округлила глаза и плюхнулась в драное кресло под лестницей рядом с ним, втянув яблочный сок из трубочки. Кусачие мысли замерли от очередного немыслимого опуса, высказанного им в пыльное пространство.
— Пойдём туда снова. Прямо сейчас.
     Хемуль видела такое рвение впервые. За весь учебный год он показал себя, как абсолютный сухарь, пожимающий плечами и оттачивающий мастерство метания словесных кинжалов в спины незадачливых сокурсников, он обычно оставался холоден. Но не сейчас. Так что они пошли снова… и ходили туда вплоть до начала июня. Познакомились с половиной слесарного ПТУ; Хемуль, пользуясь случаем, прокрутила несколько крайне недолговременных романов, наобещала с три короба настойчивым поклонникам, перецеловалась с десятком парней и даже сфотографировалась с Дедом. Дедом как раз звали того наглого пэтэушника-беспредельщика, странным образом окрылившего и одурманившего её верного приятеля. Причём дурманил его он как в прямом, так и в переносном смысле. Злой Эльф стал стремительно меняться, сменил музыкальные пристрастия, стал иначе одеваться, стал чаще смотреть исподлобья и больше выпендриваться. Но зато с ним стало интересней — не нужно было уговаривать куда-то идти, он легко стал принимать экспромтные решения, готов был поддержать лихие начинания и впадал в авантюры. За ту фотографию с Дедом, кстати, Хемуль получила «оплеуху» в виде самого злого взгляда за все её шестнадцать лет жизни. А ведь она лишь всего-то приобняла Деда ради гармоничной фотографии, не более. Но Злой Эльф заметил её руку, ткнул острым пальцем в фото, спросив: «Что это?!». «Ничего. Всего лишь моя рука…» — ответила она. Всё новые плоскости сложной архитектуры его характера открывались ей. Что же там происходило между Дедом и им? Ни-че-го. Лишь совместные тусовки вместо уроков в местном детском садике, посиделки на верандах, постоянное курение различных смесей и рост щенячьей зависимости Злого Эльфа, что увеличивалась в геометрической прогрессии изо дня в день. Самым главным событием той весны был пятничный вечер, когда в меру пьяный Дед вломился через сломанные прутья решётки в детский сад, на веранду, где уже сидели на низких скамейках, как куры в курятнике, самые злостные прогульщики. Дед был пьяный и уставший, он лениво прилёг на неудобную скамейку и положил голову на колени Злому Эльфу. Хемуль не мало понимала в этих вещах, тут же заметила, как её друга моментально залило краской. Злой Эльф замер и, кажется, перестал дышать. Бедняга. Ей было одновременно обидно и смешно на него смотреть. Оставалось лишь принять тот факт, что её друг, по-видимому… будет склонен влюбляться в мальчиков.

***
     Он и подумать не мог, что так скоро неудавшаяся тусовка с пэтэушниками перетечёт в тусовку с эмгэушниками. Это был успех, как ему казалось. Случилось это естественно, легко. Уже кто-то откупоривал бутылку портвейна, чей-то бенгальский огонь угодил в его вязаный шарф, шарф едва не загорелся, но возгорание затушили руками и спасительным портвейном. Одиноким в ночь на второе тысячелетие остались только кромешные неудачники и нежелающие ничего менять в своей собственной жизни. Достаточно было выйти на улицу и влиться в толпу, которая сегодня с радостью принимала всех без разбора. Ночь озарилась россыпями салютов, которые издавали больше звука, нежели визуальных спецэффектов; петарды то и дело лопались с треском у кого-то под ногами; несколько часов до рассвета стали самыми насыщенными, самыми алкогольными, самыми громкими, наполненными бурным смехом, улыбками и глупыми громкими разговорами. Когда небо над Манежной площадью начало медленно светлеть, один из тусовки, самый старший из присутствующих, предложил ехать к нему, дабы продолжить водочный марафон. Хемуль дошла до той кондиции, когда была готова на любые мероприятия. Её ещё не срубило тошнотным синдромом, а вот Злого Эльфа мутило. И мутило уже долго. То ли от замеса шампанского со всем подряд, то ли ночь оказалась слишком головокружительна, то ли он сел на хвосты… Ему больше всего хотелось оказаться дома, упасть на продавленный диван и очистить мозг целебным сном.
— Я пас. Я домой, — промямлил он, видя, как не на шутку разошлась Хемуль.
— Давай с нами! — Злого Эльфа приобнял за плечи один из эмгэушников со звучной «цветочной» фамилией.
     Возможно, он был бы не прочь продолжить эту в прямом смысле сногсшибательную ночь, упасть в чужой квартире на диван вповалку… да хотя бы вот с этим патлатым высоченным «цветочным» созданием, но сил на подобные подвиги реально не осталось. Как ни странно, Хемуль его поддержала в желании свалить домой. Всей компанией они, пошатываясь, добрели до метро, с трудом преодолевая завалы из битых бутылок, которые уже начали прибирать понурые дворники в оранжевых жилетах, затем попали в вагон метро. И свет в вагоне уже не был таким тёплым, как в разгар ночи на Пушкинской. Сейчас он был холодный, неприятный, болезненный. Злого Эльфа повело, но он чудом ухватился за скользкий поручень. Через две станции помятый Эльф приготовился выходить. Обнялся с новообретенным приятелем, с другим, с третьим, с четвёртым, получил хмельное лобзание Хемуля в уголок губ. Она промахнулась, а куда целила — никто уже не разберёт.
— Может… с нами? — настаивал всё тот же чувак.
— Не, Незабудка… Бывай… — Злой Эльф криво ухмыльнулся и вывалился из распахнувшихся дверей на Павелецкой. Дальше шёл через пустующий вокзал, где на матрацах, между фурами с почтой, спало несколько бомжей, местных завсегдатаев. Цыган куда-то смыло в это утро. Злой Эльф облегчённо вздохнул. Вскочил в удачно причаливший пустой трамвай, доехал до остановки «Завод имени Владимира Ильича», на автопилоте проплыл к подъезду, продолжая ощущать муть во всём теле. Открыл ключами хлипкую входную дверь. Разулся. Все спали. На часах в кухне 8:45.

***
     Охуеть. Хорошо поотдыхал. Куртка, моя тяжёлая кожаная броня, падает мимо крючка, но не оказывается смятой и брошенной, а встаёт на полу. Несгибаемая броня невидимого воина. Окидываю её взглядом. Остаюсь доволен. Пусть предки, проснувшись, найдут её такой, непокорившейся, несломленной. Возможно, она лишь добавляет штрафов к моему классу, но лёгкой городской брони, годной в нашем суровом климате, я пока не обрёл. Шарф провонял табаком, провонял портвейном. Обгорел снизу. Что ж… памятная зазубрина на плоти лишь повышает его уровень. Но мне, усталому от борделя и ****ей мошеннику, сейчас больше всего хочется отрезвиться… попасть под хлёсткие струи воды, направить их в самую душу, бойко смыть беспрецедентную грязь мира с тела, соскоблить её бритвенным станком, расцарапать застарелые мысли, которые скопились в перхоти между волосами, они прячутся там, мешая эскаписту во мне бежать прочь. И эта старая ванная комната в шаговом доступе — как оплот желания, как спасительная гавань, как утлая ладья моих надежд. Окрашенная масляной краской дверь — лишь тонкая преграда. Я протягиваю руку, но вращающаяся вокруг своей оси, как пьяная балерина, ручка не только неумело кружится под моими пальцами, но и пачкает их своей маслянистой заскорузлой древностью. Она ведь старая… артритная балерина. Мои пальцы, касающиеся её хрупкого стана, лишь причиняют ей боль. Боль… И я вхожу… Муравьи в ванной…. Ах, простите, простите! Не ожидал, отчего им так сложно вывешивать табличку: «Не беспокоить! Я думаю!»? Два рыжих сидят в советской, видавшей виды, чугунной ванне. Нежно трепещут жгутиками на лбах, ласкают рыжую муравьиную самку. Каково! Втроём забрались в ванну! А муравьиха, между прочим, крупна. Выставила свои массивные янтарные крылья, завораживает меня их стеклянными витражами, потаскуха… Вот, женщины, вы всё делаете напоказ, вы сами — как товар в магазине, беспринципные торговки, базарные завлекалы! Уходите прочь! Прочь из моей ванной. Открываю душ, поливаю муравьёв горячей водой, аж пар идёт, обжигаю муравьиную самку кипятком, она дёргается, в бешенстве поведя жгутиками на голове, и убегает, уводя свиту за собой. Тело моё покачивается, как пустая лодка на ветру. Внутри я опустошён, одинок и забыт, я плыву по течению жизни, меня бросает то туда, то сюда, прибивает к чужим берегам и снова относит течением в густые камыши.
     Лью воду на голову, смывая табачное амбре, всё ещё мутит, а я думаю о лодке и камышах, представляя себе быстрых стрекоз. Аллегория проста. Я сын рыбака. Кто он, мой отец? Человек, который всю свою жизнь был свободен как ветер, он пил, кутил, ездил на рыбалку и в свободное от этих мероприятий время рисовал. Рисовал. Продавал картины за бесценок, покупал мясо, хлеб, бывало, икру, водку… Он пел и пил, но он был лучший в своём роде. А я уже перешёл тот рубеж, когда стыдятся отцов, потому что учишься в пафосной школе с углублённым изучением английского. А ведь я стыдился когда-то… Я был дурак. А он классный. Он и был классным, а я всегда это чувствовал нутром, и все это чувствовали… и все любили его за альтруизм, за душу, за дерзость, за честность, за весёлый нрав. А я его третий беспонтовый ребёнок, который получил лишь малую долю его огромной харизмы. И я до сих пор не знаю, как ею пользоваться. Бард из меня дерьмовый, как и разбойник. Кто я по жизни? «Ходящий в тенях»… тающая тень этого мира, скромный одиночка у окна в школе, серьёзный ребёнок на детсадовской фотографии. Фото стало каким-то розовым, как будто сделано на «Полароид», всё ещё лежит в шкафу между страницами родительских альбомов: впереди сидят расфуфыренные девочки с бантами, аккуратные мальчики с уложенными на бок чёлками улыбаются во втором ряду, крупные удальцы по жизни высятся в третьем ряду… Где же я? Подождите-ка… Да вот же! Стою в заднем ряду, помятый, неопрятный, серый, маленький, со сведенными бровями. Да меня и не видно вовсе! Такие дети казались всем странными в детстве, и вырастают в странных молодых людей, наверняка, и странно стареют.
     Я закрываю глаза, позволив телу отмокать под горячими струями воды, но меня снова шатает, и я думаю, что надо просто поспать. Я вытираюсь полотенцем, распахиваю дверь ванной, выпускаю всё тепло и пар, впускаю холод пустой спящей квартиры, озноб зимы и память расшатанных окон, которые никто не сменил, ощущаю холод промёрзшего бетона, сквозняки из всех щелей этой неухоженной квартиры, в которой я рос. Прошмыгиваю в комнату, бросаю шмотки на стул, скидываю плед и забираюсь в ледяную кровать. Холод её не расслабляет, он отрезвляет и дарит чувство беспокойного одиночества. Толстые гардины скрывают утренний свет за окном, я ворочаюсь, стараясь согреть мёрзлые ступни. Подоткнув под себя одеяло, завернувшись, как сосиска в тесте, я плотно закрываю глаза, пытаясь уснуть. Но в голове вращаются разбитые осколки воспоминаний «карнавальной» ночи, будто кто-то порвал на мелкие кусочки все фотографии и выбросил на лакированный стол, словно кто-то порезал диафильмы, разбил мои цветные витражи. И теперь всё смешалось, как в калейдоскопе, а голова моя лишь крутит его по кругу и видит замысловатые цветные фрагменты, но никак не может выстроить полную картину. И я, кажется, уснул. Я спал, продолжая крутить в мозгах мой новогодний калейдоскоп.
     Проснулся я в четыре часа дня, но можно сказать, и вечера, потому что за плотными гардинами — ночь. Она салютует из тонкой щели между полотнами ткани и не дарит ни малой толики оптимизма. Чувствую себя мятым и не выспавшимся. Пытаюсь вылезти из кровати, высовываю ногу из-под одеяла. Дуболом. По телу проносятся мурашки. Зимняя жесть бетонных девятиэтажек. Здравствуй, действительность! Протягиваю руку, тянусь изо всех сил, будто спасаю кого-то падающего с утёса. Практически Жан-Клод Ван Дам. Тянусь и… «спасаю», наконец-таки, свой свитер и батины рыбацкие подштанники, отданные мне в услужение, как важный атрибут брони городского ассасина. Юрко засовываю шмотки под одеяло и ловко на ощупь одеваюсь, не имея ни малейшего желания получить первоянварское поздравление Снежной Королевы. Осторожно выхожу из комнаты и скрываюсь в ванной. В комнате родителей работает телевизор. Что там?
— С лёгким паром, мой милый и нежный друг! — встречает меня всё та же муравьиная самка.
     Ирония судьбы? Или она знает бессменный телевизионный репертуар новогодних праздников? Или это намёк на то, что её не колышит купание в кипятке несколько часов назад? Ведь живее всех живых! Я смотрю на её оранжевый силуэт, как она беспомощно шевелит лапками, как заглядывает в мои осоловелые глаза, и мне становится жаль её, жаль, что я был так жесток недавно. И я отвожу кран в сторону и включаю воду тонкой струйкой, не желая беспокоить её более.
     Звонит телефон. Неприятно. Слишком резко для сонного утра в четыре часа вечера. Слышится бурчание, по нотам в голосе тётки понятно, что это меня, и что она сейчас кого-то вот-вот пошлёт под предлогом, что я сплю. Распахиваю дверь и говорю:
— Я не сплю. Я иду!
     Тётушка кладёт телефонную трубку на стиральную машину, замаскированную скатертью, и медленно шаркает по коридору мимо меня, отпустив презрительное «пфф» и негодование:
— Опять это твоя проститутка звонит…
     Её комментарий тут же убивает всю интригу. Ну, ясное дело, кто бы стал мне ещё звонить после пьяной ночи? Только мой верный пьяный друг!
     Беру трубку, пихаю под ухо, прижимая плечом, сажусь верхом на стиральную машину и выдавливаю:
— Ну, привет, Хемуль.
— С Новым годом!
— Очче смешно… — отвечаю я, — только проснулся.
— Ты даёшь! Я в пол второго встала!
— У тебя деревенская закалка. Это не считается. Мой организм не высыпается за три часа.
— Что будешь сегодня делать? — до чего же она неуёмная. Я почти уверен, что всё дело в матке. Женщины от того такие «перовжопные», потому что генерируют килоджоули энергии этим своим органом.
— А что можно делать первого января?! — возмущаюсь я. — Буду втыкать в телик, пересмотрю все советские фильмы про Новый год и сожру миску салата и жёсткие пироги.
— Они не жёсткие! Хамло какое, а?! — негодует мать, услышав мои отзывы.
— Ма, они жёсткие. У них подгорела подмётка, — продолжаю спорить я.
— Ты вон иди… у других посмотри, безрукие бабы ничего не могут приготовить… много ты пирогов ел?.. — из кухни доносится её птичий гомон.
     Она завелась и теперь будет долго ругаться, припомнит всех знакомых ей и незнакомых женщин, их руки и их пироги.
— Что-то у тебя там весело… — говорит Хемуль в трубку.
— Да как обычно.
— Ладно. Тогда созвонимся потом. Да?
— Да, — односложно отвечаю я.
— Пока.
— Пока.
     Кладу трубку на место, игнорируя материнские стенания на кухне. Батя — на диване, нога на ногу, руки под головой, смотрит «101 далматинец». Свет с голубого экрана падает ему на лицо, и я замечаю, что он прослезился. Опять… смотрит детский фильм и роняет скупую слезу над перипетиями щенков.
     Я нехотя плетусь на кухню, добываю волшебный салат из холодильника. Наваливаю себе в миску несколько ложек. На столе под полотенцем скучают малость подсохшие за ночь пироги. Хватаю один кусок и бросаю в тарелку.
— Куда из холодильника? — злится мать. — А погреть?
— Мам, салат… греть?
— Да! Погреть!
—Ой… да ладно прям… я чаем горячим запью.
     Быстро ставлю всё на поднос и ретируюсь в свою комнату. А то она того и гляди заставит меня греть салат в котелке на газу.


==========  Прощайте, 90-е. II ==========

Хемуль сосредоточенно строчила в тетради ровным, вытянутым почерком с наклоном под 45 градусов. Она вела дневник. Вернее дневники… Это стало её привычкой — хоть романы пиши. Она ничего не могла с собой поделать — слишком любвеобильна её натура, слишком многое ей хотелось запечатлеть на бумаге, занести в картотеку. Эпистолярный жанр она ценила и даже увлекла им Злого Эльфа, как только они сдружились. Нет, Злой Эльф не стал писать подробные дневники, во время летних каникул он лишь отвечал на её длинные письма, пока торчал на снятой родителями даче, а она пускалась во все тяжкие в деревенском доме бабушки в Рязанской области. Письма шли быстро. Каждые две недели она получала его ответы и отправляла подробный отчёт о себе — минимум на семи страницах. На конвертах она всегда рисовала сердечки, писала «ЛЮБЛЮ» или «ЦЕЛУЮ», либо и то, и другое одновременно. И, оглядев украшенный конверт, обычно дописывала: «Жду ответа, как соловей лета». Парню надо было отдать должное — он никогда не тянул с ответом, писал не скупо и вроде бы в охотку.
Содержимое писем, разумеется, отличалось. Она подробно рассказывала ему о своих амурных, авантюрных похождениях, он расписывал, куда мотался с местными, по каким лесам, полям; где, кому и что чуть не подстрелил сосед; на каком «запорожце» катались; кому чуть не набили морду; как летел тот упомянутый «запорожец» в карьер и почему, и каким чудом не взорвался. Порой он чаще обычного упоминал какого-нибудь парня или писал про рыжую прошмандовку, которую Хемуль даже поначалу тайно ненавидела за то, что она наложила щупальца правления на лично её Злого Эльфа. Хотя позже, подуспокоившись, сильно уже не переживала, только дописывала в письме лишний раз: «Люблю тебя! Очень, очень жду…» и для ясности ставила «штамп» на самом конверте в виде отпечатка губ. Всякий раз другой губной помадой. Иногда ей казалось, что со Злым Эльфом у неё самый настоящий роман, как в книгах, как в кино. А самое главное, этот платонический роман не мешал ей сосаться с первым встречным да заниматься кое-чем поинтересней.
     Но сейчас было не лето, а рождественские каникулы. Платонических писем не хватало, а жизнь не стояла на месте, предоставляя развлекательную программу. И все события ей хотелось записать в деталях, занести в протокол. Целая коробка компромата уже лежала на антресолях. То, что родители могут найти и прочитать дневники, её не слишком беспокоило: с мамой она и сама любила поделиться некоторыми «невинными» историями, а папе обычно всегда было некогда. Сейчас он вернулся с ночной смены и лёг спать. В доме соблюдали закон, регламентирующий тишину в определённые дневные часы — после папиных смен на Госзнаке, и Хемуль отлично научилась коротать их за «любовной отчётностью» и эмоциональными страстями, красиво оформляемыми в тетради. Она отвлеклась и прикусила кончик шариковой ручки, вспоминая прошедший год, а вместе с ним и 10-ый класс. Этот год, а если быть точным, то полтора, сильно изменили их обоих и одновременно сблизили. А Эльф… определённо не давал ей покоя. Созванивались почти каждый день. Чаще она ему звонила. Да почти всегда.
Вот и вчера тоже, но его не оказалось дома. Дважды. А когда она перезвонила в полдесятого вечера, в третий раз, он всё ещё не пришёл. Не похоже на Злого «ангела», невинного и наивного. И ей стало жутко интересно, где он пропадает целый день без неё. Случилось само собой, что они срослись, как сиамские близнецы: гуляли вместе, знакомились с новыми людьми вместе, ходили в клубы вместе, тусовались в Охотном ряду и баловались телефонными звонками тоже вместе. С бывшими одноклассниками он не слишком-то ладил и не любил вспоминать свою бывшую школу, те долгие девять лет спецшколы для умников, откуда он благополучно вышел с троечным аттестатом после 9-го. Хемуля его прежние «тройки» не беспокоили, сейчас «трояки» у него были только по математике и геометрии. По прочим предметам у него можно было смело списывать, хотя она не чуралась списыванием и математики с геометрией, а по «инглишу» была просто лафа. Он всё делал за двоих, писал на раз-два темы, диалоги и даже диктовал ей тексты по телефону, ужасно злясь, когда она переспрашивала: «"С" — как доллар? Или как русское? А "У" — как русское? "И"? Это палка с точкой что ли?».
Хемуль лениво потянулась, встала из-за стола и побрела на кухню. Мать готовила суп, но есть хотелось раньше времени. Она вынула из холодильника плавленый сыр и, сообразив себе бутерброд, села на угловой диванчик.
— Что-то не звонит твой… «жених»… — усмехнулась мать.
     Женихами она называла почти всех, кто успел перед ней засветиться, но в данном случае шутила по поводу друга-одноклассника.
— Что-то у вас с ним не то…
— Что не то? — удивилась Хемуль.
— Не то… странно всё.
— Ничего у нас с ним нет, — то ли оправдываясь, то ли разочарованно сказала она.
     Телефон запищал.
— Бери быстрее, отца разбудишь, — шикнула мать.
     Хемуль ответила, жуя бутерброд. Услышав в трубке знакомый голос, она улыбнулась, подмигнула матери и потащила телефон в свою комнату, путаясь в длинном проводе.
— Где тебя носит? Я обзвонилась, — пролепетала она.
— Гулял.
— Нормально, а? — возмутилась она. — Гулял. Один что ли? Хватит гнать. С кем гулял?
— Допрос в стиле моих предков, — донёсся до неё скрипучий голос Злого Эльфа.
— Нууу… — прогнусавила она обиженно.
— С «цветочным» знакомым. Ты знала, что он панк?
— Ха, — Хемуль широко разинула рот, — он панк? Что-то не похож.
— У него даже панк группа есть своя— он и его этот друг с журфака МГУ.
— Ну, и группа, два придурка. Ты тоже, что ль, решил туда третьим вписаться?
— Не. Так… по приколу… Съезжу в гости, послушаю, что они там лабают.
— Кажется, кто-то темнит.
— Кажется, кому-то мерещится…

***
     Роутер мурлыкал, трещал и никак не коннектился. Я плюнул. Чувак с «цветочной» фамилией настырно звал в гости. Типа, делать нечего, скука, праздники, «приезжай фильм позырим». Чёрт его знает почему, но внутри скребло, — не хотелось ехать к нему на Речной вокзал. Не хотелось тащиться через всю Москву с юга на север, не хотелось ломиться по морозу в темноте. Фильм посмотреть, конечно, можно. Видиком мои советские «динозавры» так и не обзавелись, им ничего не надо. Ну, и хрен с ним. У меня хотя бы какой-никакой комп есть. Хоть тётка моя и невыносимая ханжа, но на комп мне она свою пенсию не зажала. За что ей респект и уважуха. Однако, это не значит, что я снова стану «хорошим ребёнком». Она всё страдает: «Ах, какой ты был скромный и умный в детстве! Какой стал сволочь в пубертатном возрасте…». Считает, что у меня в голове один только секс. Гонит она, вот что я скажу. Я вообще считаю, что я запоздал. Мне до 10-го класса ни один человек не нравился как сексуальный объект. У меня сложная оценочная система. С этим вот только… странно вышло. Хорошо, что лето длинное. За три месяца стал забывать, как он выглядит. Потом в сентябре видел его в Охотке с какой-то тёлкой. Знал же заранее, что с ним «всё нормально». Может, и со мной всё нормально. До него я на парней не западал, да и на девок тоже.
     Есть у меня один громадный скелет в шкафу. Прячу его ото всех, никому не рассказывал. До сих пор язык не поворачивается всё это выговорить. Никому не расскажу, наверное. Даже тет-а-тет. Никогда.
     Хотя с тех пор многое изменилось. Многое, только не мои предки. Было мне лет семь-восемь. Мать носилась на работу. Сколько помню её — вечно она спешит на работу, суетится и всё путает. Однажды в школу меня вела — так и вышла в разных туфлях. В тапках как-то в лифте опомнилась, лифчики свои искала по сорок минут. И эти её постоянные присказки типа «чёрт-чёрт, поиграй, да отдай». Всё моё карапузное детство я провёл по родителям её учеников, по чужим бабушкам, по соседям и с моими мужиками — батей и дядькой, братом её. Дядьки уже нет в живых, но это совсем иная история с криминальным отливом суровых девяностых.
Так вот мужики либо таскали меня по злачным местам, либо устраивали злачное место прямо дома, а дядька так вообще однажды забыл меня. Просто не забрал племянника вечером из сада. Зато мне не забыть этого прекрасного чувства тёмного одиночества, когда я остался там совершенно один. Пустое помещение в сгустившихся сумерках, которое днём гудело, как пчелиный рой, ночью казалось сказочным замком. Возможно, именно тогда я оценил, как это томительно прекрасно, — меланхолическое одиночество. Нянечки скормили мне оставшийся винегрет, что уже было счастьем, и отправили спать на чистые холодные простыни. За окном качались силуэты ветвей, дрожали листья и дрались между собой под светом фонаря. Но в 11 ночи в опустевший и затихший детсад ворвалась мать и забрала меня.
Чуть позже у меня появилась своя нянька, лично моя, — невероятно близко живущая бабушка. Жила она с нами на одном этаже в однокомнатной уютной и чистенькой квартирке: вязаные салфетки на подушках, розы и герань на окнах, лакированные полы, по которым скользишь, как по льду, (не то что ободрыши у меня дома). Минусов у бабули не было. В меру строгая, не болтливая, не навязчивая, супер чистоплотная, котлеты вкусные, играла со мной в подкидного, в домино, лото, подолгу выгуливала, как собаку. Фея моего детства!
И были у этой феи — внуки: младшая с длинной косой до попы, моя ровесница, а брат её — старше нас в два раза, появлялся у бабушки редко, а если появлялся, учил нас приёмам карате — в кино насмотрелся, наверное. Ноги он задирал феноменально, эти ноги спасли его, как оказалось, позднее, через несколько лет, когда он чудом выжил, выпрыгнув из окна, сбегая от бандюганов-воротил, что захапали квартиру его бабушки. И это тоже совсем иная криминальная история из суровых девяностых.
Так вот, с внучкой её мы куролесили на всех школьных каникулах. С ней было весело. Везёт мне на неуёмных девчонок с мощной энергетикой и ретивостью. Новая моя подружка была настолько буйной, что умудрилась уронить двух с половиной метровую синтетическую ёлку, которую лично притягивал верёвкой к батарее мой батя. Ставил он её антивандально из расчёта на меня и кота. Но с Ирочкой система не сработала. Ёлка полетела к херам вместе со всеми стеклярусами и советскими раритетами. Половина игрушек перебилась. Нам за это ничего не было, кстати, кроме пересушенного овсяного печенья, которое пекла мама.
Ирочка эта была той ещё… «ирочкой», потому как на какие-то очередные в нашей жизни каникулы она припёрла с собой книгу по половому воспитанию. Никогда не забуду, как она серьёзно посмотрела на меня исподлобья и спросила:
— Ты знаешь, откуда берутся дети?
— Разумеется, — ответил я, — они рождаются.
— А как они делаются, ты знаешь?
     Я не стал объяснять ей, что предки вечно гнали мне, будто нашли меня в абрикосе, либо в капусте, либо аист принёс, либо Бог дал. Я понимал, что они сами точно не помнят, как это случилось, ибо версии их расходились. Я даже иногда подумывал, а не подкидыш ли я, не усыновлён ли? Потому как по телевизору вечно показывали фильмы, где кто-то обязательно был чей-то подкинутый сын. Не ответил я ей ничего. Промолчал. Она тут же лукаво улыбнулась и достала свою «мудрую книгу по половому воспитанию». Сначала показала мне все картинки: пара — парень-девушка — сначала знакомятся, ходят, держась  за руки, потом целуются, потом в одной позе лежат друг на друге, — а затем подытожила:
— Мои родители меня так делали. А твои?
Я в тот момент всё ещё пребывал в шоке от всей наглядности этой анатомии и возни человеческих тел, поэтому ответил:
— А мои — нет.
     Но она не растерялась, проигнорировала мой молодецкий ответ, выдававший сильное внутренне сопротивление перед истиной, и сказала:
— Давай играть по картинкам.
     Я напрягся, но не согласиться с девчонкой не мог. Привык, что девочкам в играх, даже если они казались несколько сомнительными, лучше не отказывать. В конце концов, что я теряю? Я же ещё слишком молод, чтобы жениться. И она скотски «развела» меня на всё. По полной программе. Так в возрасте семи-восьми лет я получил свой первый сексуальный опыт. Насколько он был умелым или не умелым, я не стал бы судить, но он был. И был не один раз, потому что мы оба крепко подсели на эту «игру». Где была бабушка-фея? О, она наивно считала, что нас можно оставить вдвоём одних.
А между тем, Ирочка решила разнообразить нашу игру, включив в неё элементы БДСМ (ну, тогда я таких слов не знал и не очень понимал, куда всё катится). Мы играли с угрозами и «изнасилованием», ко всему прочему она потребовала, чтобы я писал ей записки с матерными выражениями. Слов я этих тоже не знал — рафинированный ребёнок советских родителей, в жизни которых не было таких слов в обороте, как и «не было секса» в принципе. Но я написал, и с прочей программой справлялся весьма недурно и, главное, в охотку. Тяга к насилию у меня всегда имелась, так что просить дважды ей не пришлось.
К слову, записок этих накопилось прилично, и вскоре встал вопрос: а куда их девать, вдруг бабушка найдёт? Я как логик, сразу предложил достойный способ — порвать на мелкие кусочки и выбросить в мусоропровод, в мусорную корзину дома или, если ей захочется, выкинуть с балкона — пусть красиво летят по ветру. Но она отчего-то заистерила, засуетилась, прям в точности, как моя мама, спешащая на работу. Отмела мои логичные идеи и сказала, что спрячет записки в ящик с репчатым луком под столом. Я счёл это кретинским бредом, пожал плечами и сообщил:
— Как хочешь…
     И для меня не было удивлением или же откровением то, что через несколько дней бабуля нашла эти бумажки. Поставила нас перед собой и спросила:
— Кто такие Саша и Маша?
     Ну, несложно догадаться, что это взятые псевдонимы для «игры». Я снова пожал плечами, а Ирка запалилась: я видел боковым зрением, как она посмотрела на меня.
— Чьи записки-то? — повторила вопрос бабуля, глаза её смягчились, кажется, даже смеялись.
— Не знаем, — ответили мы, чуть ли не хором.
     А потом каникулы кончились. Ирка уехала. И как-то так случилось, что бабушка вскоре умерла, не успела завещать квартиру детям, потом Иркин брат едва удрал от бандюг — сиганул с балкона, переломав ноги, но выжил. Больше я ничего ни о ней, ни об их семье не слышал. Зато уяснил истину — «Не пойман — не вор». Ничего нам за всё это не было. И я долго хранил тайну. В какой-то момент она стала для меня ужасающей и недостойной, но позже я даже почти забыл о детском недоразумении, пока вдруг, когда я уже заканчивал свой ненавистный 9-ый класс… Ирка вдруг не позвонила мне.
Наступила весна. Апрель. Снег только начал таять, по асфальту текли длинные ручьи талой воды, и Ирка приехала повидаться со мной. И к моему удивлению, приехала не одна, приехала с подругой. У Ирки был голубой лак на ногтях, а у подруги — жёлтый. Эти их цветные рейверские ногти всё ещё отчётливо стоят в памяти. Ирка вымахала, стала выше меня, коса до попы так и осталась. Я водил девиц по району, веселил какими-то историями, рассказывал анекдоты. А потом она возьми и да скажи:
— Помнишь, я рассказывала тебе, с кем пыталась в детстве детей делать? — обратилась она, хохоча, к подруге и кивнула на меня.
— Да ладно! — округлила глаза та. — И что? Получилось?
     Ирка заржала. Обе они покатывались со смеху. Мне оставалось лишь криво ухмыляться, глядя на их помешательство. А внутри я был зол. Я реально разозлился. Тайна, которую я крепко хранил много лет, была так легко, так запросто растрёпана ею, пущена по ветру, как какая-то нелепая записка, брошена вскользь, как будто не была такой страшной и позорной. Я был унижен и одновременно понял, что даже самая позорная тайна может быть лишь анекдотом, если её грамотно преподнести. В тот день для меня исчезли «позорные темы», я стал пользоваться сортирным юмором и жестить, сочтя, что терять мне нечего. Как оказалось есть чего… О том, что я помешался на парне пэтэушнике…  об этом я не готов был рассказывать и не имел намерения. Поэтому, никому ничего не сказав, игнорируя лень и нежелание, я собрался и поехал на Речной вокзал. Фильм смотреть.

***
     Колючий зимний воздух забирался под куртку. Злой Эльф изменил принципу «лишь бы красиво» и одел «дутик», делающий его фигуру похожей на мешок. Куртки на нём обычно болтались, растянутые рукава свитеров висели до фаланг. Были раритетные джинсы, которые он нашёл в чемодане на антресолях. Когда-то эти клёшевые штаны принадлежали матери. Так как Boney M или Abba она не слушала, с «хиппи» не тусовалась и не знала, что существует какая-то музыка, кроме классической или же русского романса, штанцы никак не могли являться атрибутикой. Зато журналы мод она полистывала с удовольствием и озадачилась спецпошивом их у модистки. Ну, а из-за того, что мода движется по спирали, сейчас когда-то модные портки оказались вполне актуальными. Джинсы эти неплохо сели на него, в ляжках, правда, широковаты, зато сам клёш выглядел знатно, превращался книзу в трубу. Со шмотьём у Эльфа не наблюдалось изобилия. Денег на одежду никогда не находилось. Если что-то покупалось, то сразу на энное количество лет. Крайне редко перепадало что-то от отца, в основном новое, купленное мамой, а отцу не пригодившееся. Поэтому Злой Эльф частенько лазил на антресоли и яростно копошился в старых чемоданах. Кое-что интересное выудить из них удавалось — например, потёртый замшевый пиджак, залитый чернилами ещё в годы тёткиного студенчества. Пиджак оказался длинный и не так уж трагично испачканный, поэтому Эльф счёл его годным и таскал в весенне-летне-осенний период, но зима всегда всё портила и усложняла.
     Эльф втянул носом образовавшиеся сопли, поправил намотанный шарф и ускорил шаг. Трамваи опять не ходили, ждать их было невыносимо холодно, поэтому он побрёл пешком вдоль путей, стараясь не скатиться по льду под движущийся поток машин. Провода наушников старого плеера сковало морозом, левый наушник барахлил. Эльф потеребил плеер в кармане куртки, прибавил звук. Возвышенные Эмерсон, Лэйк и Палмер навевали картины одиноких фэнтезийных миров, где снег чистый и глубокий, где небо простирается во все стороны, а глаза режет от белизны; и снег мягкий, как пух, прилипает к ресницам. Погрузившись в волшебные звуки, он игнорировал мрачную Москву, её грязные улицы, затхлое метро, одутловатые лица, крепко забухавших на все январские праздники, отдельных личностей.
Доехав до Речного вокзала, Эльф понуро вышел на платформу, боясь, что ждать «цветочного» друга придётся так же долго, как в тот раз. Томительное ожидание на сорок минут… Но новоявленный приятель уже ждал. Вдвоём они вышли на улицу и направились в глубь неизвестных Эльфу районов.
     Двухкомнатная квартира эмгэушника выглядела, как многие типовые квартиры постперестроечных времён: в большой комнате добротная стенка, ковёр на противоположной стене. Младший пухлый брат на диване смотрел мультфильмы. Эльф удивился пухлости брата, потому что старший отличался худобой. Младший — одутловатый коротышка, старший — высоченный и атлетичный. «От разных мам что ли?» — подумал он. Но, увидев на стене фотографию в рамке, где одинокий отец с усами обнимал двоих сыновей, решил, что ошибся. Из достояний и технологий эпохи, в квартире был небольшой компьютер, что занимал стол, находившийся в центральной части комнаты. К нему первым делом и пригласил его новый приятель.
— Зацени, — и он включил программу, в которой из сэмплов стряпал свой доморощенный панк-рок.
     Комнату наполнил дребезжащий гул. И уже знакомые голоса орали что-то про кал и пурген. Разумеется, что ещё можно ожидать от русских панков? Эльф про себя усмехнулся, но сказал, что весело. После эпических Эмерсон, Лэйк и Палмера это выглядело, как хархотный плевок в хрустальной вазе, как неуместный пердёж за столом, как вялый сморщенный член старика, вывалившийся из кальсон. Эстетика Злого Эльфа ревела крокодиловыми слезами. Но, к счастью, двенадцатилетний жиробрат забурчал негодующе, по-свински крича писклявым голосом, что парни мешают ему смотреть кино.
— Ууу, жиробас, мудила! — заорал «цветочный» эмгэушник и бросил в брата диванную подушку.
— А предки где? — спросил Эльф, удивляясь, что квартира пустует вечером на январских праздниках.
— У меня только папка. У бабы своей.
— Ясно, — ответил Эльф и поплёлся за приятелем в небольшую комнату, которая, судя по всему, была его вотчиной.
     Пока тот колупался с видеоплеером, Эльф изучал содержимое книжных полок. Ничего примечательного. Обычная советская подборка классиков, знакомых со школьной программы. Тусклый свет от маленького светильника. На экране появляются титры. Злой Эльф понимает, что его на ближайшие два часа сажают смотреть очередную чёрную комедию. Чёрную во всех смыслах. Разочарование он привык скрывать мастерски. Это заслуга мамы-папы. Разочарование — это неправильное слово, потому что Эльф никогда и не очаровывался и ничего ни от кого не ожидал. Скорее, наивно надеялся на лучшее, не потерял вложенный в него на уровне хромосом оптимизм.
Наконец, «танцы» перед видавшим лучшие годы видеоплеером закончились, и эмгэушник предложил прибухнуть. Злой Эльф сначала думал отказаться, но решил, что самую малость не повредит. Он забрался с ногами на небрежно застеленную кровать и принял из рук хозяина комнатушки бутылку какого-то вина. На вкус кислятина. Все эти «около крымские» вина не бередили вкусовых рецепторов Злого Эльфа, хотя вот ликёры, которые как-то привезла его родственница на один из Новых годов, шли отлично. От них невозможно было оторваться. Это наводило на мысль, что генетическая тяга к алкоголю, унаследованная от отца, в нём всё-таки проявляется.
— Отвратное пойло, — скривив лицо, заметил Злой Эльф.
— А по мне, так норм, — панк принял бутылку, присосавшись к ней на несколько секунд.
     На экране братья Уэйнс. Никогда Эльф не мог уяснить для себя их чумовой успех и популярность.
     Парни уставились в маленький экран, за стеной шумел второй телевизор. «Цветочный» друг завалился рядом, крепко сжимая бутылку кислого вина. Во время фильма бутылка то и дело попадала в руки Эльфа и возвращалась обратно владельцу, и очень быстро опустела. Когда на экране происходило что-то «смешное», Эльф замечал, что приятель проверяет его реакцию, глаза их встречались на краткий миг. И взгляды встречались снова и снова…  Фильм кончился, а за стеной всё так же гремел телевизор брата. А взгляд нового знакомого показался Эльфу сконфуженным или… даже стыдливым.
— Хочешь фотку покажу? — спросил приятель.
— Давай, — пожал плечами Эльф.
     Тот встал, зашуршал в книгах и достал маленькую фотографию, как на паспорт или на студенческий билет.
— На, — протянул он.
     На чёрно-белой фотографии был он сам. Волосы касались подбородка и были спрятаны под модной шапкой O’neal.
Злой Эльф почувствовал, как гормоны в нём всколыхнулись.
— Прикольная фотка, — ответил он и внимательно оценил приятеля.
     Хорошо скроен, большие голубые глаза, волосы светлые, волнами спадают до подбородка. Печаль вспенилась в области солнечного сплетения Эльфа, кислая сексуальная тоска, такая же противная как это его вино.
Неловкая пауза в неуспевшем начаться разговоре, соприкосновение взглядов. Эльф не выдержал.
— Ты чего? — спросил он, слегка ухмыляясь.
     Приятель не ответил, но и взгляда не отвёл, так близко, неприлично близко. Тусклый светильник ронял ему на лицо оранжевый блик. Злого Эльфа покачнуло, мысль молнией пронзила мозг, что он ведёт себя как школьник (хотя школьником и являлся). «Надо что-то сделать, что-то срочно предпринять…» Тело, будто не нарочно, качнуло вперёд, и губы его коснулись губ «цветочного» панка. Эльф ожидал чего угодно, но только не этого: тот с животным натиском присосался к его рту. Эльф хоть и сидел полулёжа, но тело не слушалось, его повело, трепет поднялся и запорхал внутри так быстро, как крылья колибри. Он тут же опьянел от скудных миллилитров невкусного вина. Сердце бешено колотилось. Захотелось зациклить этот миг, чтобы он не кончался. Это было… что-то кардинально новое и прекрасное, чего он никогда не мог представить и ещё никогда не чувствовал. Ему даже не нужно было ничего более. Уже это казалось счастьем, но эмгэушник напирал с каким-то остервенением. Сначала он протянул руку и выключил тусклый светильник, так что комната погрузилась во тьму, которую прорезал лишь свет уличного фонаря.
«Зачем? — успел подумать Злой Эльф. — Хочет представить, что я кто-то другой? Ну, охуеть теперь». Затем он стал стаскивать с себя шмотьё со скоростью пожарного и стаскивать одежду со Злого Эльфа, который был явно не готов, ни морально, ни физически.
— У тебя есть презерватив? — наивно спросил Эльф, всё ещё не понимая, что происходит.
— Не ссы. Нам это не нужно.
     В голове Злого Эльфа всплыли плакаты-предупреждения о незащищённом сексе, и сейчас он уже ничего, кроме страха и стыда не испытывал. Его испуганные «погоди» здесь не котировались. На них панку было наплевать. Эльфу стало ясно, что у панка всё это не в первой, потому что он полностью обнажившись и умело обнажив тощее невинное тело, уже начал крутить Эльфа, заставляя его принять правильную позу.

***
— Расслабься, — приказным тоном выпалил панк.
     За стеной орёт телевизор. Пальба. Крики. Сука. Да за такими звуками мои крики здесь никто не услышит. Я попал, как мудак. О чём я, сука, думал? Думал по морде схлопочу, да *** с ним. ****ый романтик, ****ь. И этот его длинный член и моя мелкая задница. Бедная моя не разработанная, не готовая ни к чему задница! Твою-то мать. Расслабься. Мысли мои несутся, ничего не соображаю. Страшно до дрожи в коленях. Я не то, что расслабиться не могу, я наоборот напрягся весь. Были бы колючки — все бы вспучил, растопырил веером. Он там за моей спиной всякие хитрости применяет, чтобы меня расслабить, чтобы типа не больно. Урод. Сперва поплевал вроде, потом кремом что ли намазал… Спешит как на пожар. Злой. Чёрт, я прям спиной чувствую, что он злой. Хватает грубо за мои костлявые бёдра. Коленкой вдарил по моей, чтобы я подсогнулся.
— Ты что? Девственник? — спрашивает.
— Ну-у… да… — мямлю я.
     К гадалке не ходи — мне отсюда уже не смыться, не свалить, не избежать этого надругательства. И он со спартанской яростью пихает в меня свой член, жжение и боль, что ****ец. У него не сразу получается, но он настырный и упрямый. Стукает мне по хребту, чтобы я прогнулся. А я снова изгибаюсь инстинктивно. Тело не подчиняется. И я терплю. А как ты хотел, сука? В мыслях и ожиданиях всегда всё не так, как в жизни. И я отключаю реальность, потому что мне страшно представить себя со стороны в этой режущей темноте.
Закрываю глаза. Пусть перед ними будет осенний лес и быстрый бег по оврагам до сбивчивого дыхания. Эльфы в лесах. Место эльфов — в лесах, а не в каменных джунглях среди трахолюбивых жадных орков.
Чёрт. Признаться, справился он быстро. Кончил в меня и отвалил. Просто бросил, как потаскуху. Ничего не сказал, ушёл в душ. А я в этой темноте, как кусок дерьма. Наскоро оделся, заметил, что руки дрожат. На ощупь отыскал платок в джинсах. Какой я, сука, запасливый. Вот и пригодился. Свет не стал включать, словно боялся, что увижу на себе какие-то изменения и необратимые превращения. На душе кроме ненависти к себе — ничего более. Сам нарвался… мудак. Хотел-то слегка разрядить обстановку. Типа начать с невинного неумелого поцелуя и получить по морде, а он… меня выебал. ВЫЕБАЛ! СУКА! С ненавистью, со злостью, грубо, жёстко выебал.
Зашёл в комнату, бросил мне полотенце, как собаке. Типа утрись. А мне и не нужно оно. *** бы с ним. Мне от тебя подачек не надо, жалости не надо. Я гордый.
— Дорогу-то найдёшь? — спрашивает.
Я не отвечаю, прохожу в коридор, щурюсь от света электрической лампочки, одеваюсь.
— Давай, провожу, — смягчается он, — словно ему меня, как ребёнка жаль.
     Конечно, выебать меня не жалко, а просто за дверь выкинуть — скотство. Не разговариваю с ним. Молчу. Идём на пионерском расстоянии к метро. Он, к моему удивлению, спускается со мной в метрополитен. Может, ждал от меня признаний каких-то или сам сказать что-то хотел? Но так и не собрался с духом. А мне даже смотреть на него не хотелось. Ничего не сказал, шапку надвинул на глаза и уехал в последнем вагоне. Стоя, вжался в угол у последней двери, отвернувшись к чёрному стеклу. Больше мы с ним никогда не увидимся. Какой отличный урок мне преподали. Не готов — не начинай.
     Уже не помню, как добрался до дома, мечтая лишь, чтобы в коридоре предки не навели на меня свой «розыскной прицел». Не надо быть Шерлок Холмсом, чтобы увидеть, что я помят и мне дерьмово. К счастью, предки смеются перед телевизором. Вот и чудненько. Верка Сердючка сделает их вечер.
— О, пришёл? — отзывается мать.
— Угу, — выдавливаю из себя, стараясь быстро проскользнуть в свою комнату. Раздеваюсь, на одежде кровь. ****ь. Ну, кто бы сомневался, ёб ты. Иду в душ. Больно и пакостно. Стараюсь не париться, воду похолоднее, хотя так хочется согреться, но боюсь, что кровь опять усилится. И куда теперь с этим всем? Привет, мам, пап, мне задницу разорвали. Заебись, сын, на таблетку. Колотит всего — то ли от холода, то ли от всего сразу.
Стуча зубами, забираюсь в постель. Спать не могу. В голове паника. Лежу, вытянувшись, тихо, а в голове война. И слово СПИД прокралось туда незаметно. И уже не моя дырявая задница паникует, перестав казаться такой уж страшной проблемой. Что если этот хмырь регулярно проделывает такие опусы с первыми встречными? То, что я просто попал ему под член — очевидно. И кто даст стопроцентную гарантию, что он ничем таким не болен? Ему же всё по панку. Решаю, что надо в интернете почитать, но на практике знаю, что от прочитанного паника только усилится. А сам считаю в голове, сколько месяцев надо подождать, чтобы инкубационный период прошёл и сколько мне, сука, осталось… если…
Думать об этом не хочу, но думаю. К утру смиряюсь, но начинаю ненавидеть этот наступивший год, ненавидеть этот рассвет, ненавидеть Хемуля, потому что это мы с ней с ними познакомились, ненавидеть себя за тупость, за беспечность и наивность. Засыпаю опять после долгого и заунывного карканья ворон и громких скребков дворничьей лопаты по льду.
Просыпаюсь, как после запоя. В голове бардак, желудок мутит. Дерьмовое вино. И свежая кровь опять. Здравствуй, ****ь, опять… Тайком застирываю, дожидаюсь, пока предки свалят в продуктовый магазин, а тётка усядется в комнате смотреть передачу. Хватаю телефон и тяну его в комнату, но провод не дотягивается. Ставлю его на пол у двери, а провод от трубки пропихиваю под дверь. Звоню Хемулю. Не знаю, как спросить её, но больше ведь некого.
— Здравствуйте, Лену можно к телефону?
     Папа её подошёл. Жду недолго. Радостный голос в трубке.
— Привет, раненько ты сегодня!
— Слушай… — мычу я в трубку, стараясь как можно тише. — Я, конечно, понимаю, что это… ****ь… ****ец вопрос. Он покажется тебе странным…
Она сосредоточено молчит, слыша по моему голосу, что что-то явно не так.
— Можно я тебя спрошу?
— Да. Спрашивай, конечно, — она серьёзна, как никогда. — Что-то случилось?
— Я вчера в гости съездил.
Молчит. Ждёт объяснений. А я не знаю, с чего начать и как заставить свой язык выговаривать нужные слова.
— Что с кровью делать, когда в ж… — я не договариваю.
На другом конце провода, кажется, немыслимое охуение.
— Тебя трахнули что ли? — шепчет она.
— Да. И без моего на то согласия.
— Ну, блин… Ща… погоди. Брат тут. Ща…
     Слышу, как она гонит брата, пререкается с ним, хлопает дверью, кричит: «Ма-а-ам! Скажи ему, чтобы он не обзывался!». Возвращается.
— И что? Много? Крови много?
— Не так чтоб прям, но… у тебя было что ль такое?
— Слушай, ну, ты там посмотри как-чё сегодня. Должно пройти по идее, у тебя же организм молодой. Заживёт. Могу маму спросить, она ж на медсестру училась.
— Вот давай без мамы, а? — повышаю голос я. — Мне ещё не хватало, чтобы она знала про мою задницу.
— Какие-нибудь свечи от геморроя точно помогут. — Лучше б не спрашивал.
— По правде это ещё не все вопросы. Меня тут кое-что посерьёзней волнует.
— Ну, — подбадривает она, чтобы я телился побыстрей.
— Ты СПИДа не боишься? Ты всегда предохраняешься?
Она пфыкает и хохочет в трубку.
— Как видишь, со сколькими спала — СПИД не подцепила.
— Не боишься?
— Да не…
— Считаешь, что СПИДа в России нет? Или он только у наркоманов и педиков?
— Ничего я не считаю. Просто смотрю на чувака и… блин, вот ты запарный какой! Я презервативы не люблю. Это… как целоваться в скафандре.
      Наверное, в тот момент, я снова был в шоке, поэтому промолчал.
— Ну, я тебя поздравляю на самом-то деле. Ты теперь не девственник. Ну, отчасти не…
— Очень смешно, — понуро ответил я.
— Слушай, мне кажется, он к тебе привязался. Может, вы ещё будете неплохой парой.
Я счёл мудрым промолчать на эту чисто «бабскую» эскападу. Она-то говорила это от души, вселяя в меня оптимизм в духе своей мамы, которая верила в «рыцарей на конях», потому что у неё был такой пример под боком. Но я не тёлка, мне не нужны сказки про принцев, это роняет моё достоинство, потому что кроме играющих гормонов, есть что-то более важное в этой жизни. И я не тёлка! Никогда ею не был и превращаться в «тёлку» в духе классических киношные «голубых» не собираюсь! Меня взбесил её тон, взбесила её беспечность, её лопоухость по отношению к ВИЧ-угрозе, эти «бирюлёвские», «нарайонные» шаблоны про скафандр и про принцев на белых конях. Того и гляди превратит меня в подружку или мыслит так, что я уже «её подружка». Дурак. Нашёл, кого спрашивать. Дважды дурак.
— Ладно. Мне пора, — сухо ответил я, дёрнув желваками.
Я открыл дверь, отнёс телефон обратно на стиральную машину. Настругал бутербродов и, положив подушку под задницу, сел за компьютер, ища утешения в тематическом фэнтэзийном чате. Только он мог сейчас отвлечь меня от навалившихся проблем, он превратился в тот остров, который мог избавить меня от одиночества, подарить мнимую свободу и иллюзию красоты. Мой маленький придуманный мир, где не надо надевать маску, достаточно быть честным, быть собой.

В чат входит ЗлойЭльф
Хранитель Башни: ЗлойЭльф, Приветствую вас, о, остроухий странник!
ЗлойЭльф: Хранитель Башни, *склоняется в лёгком поклоне, смотря на Хранителя из-под спадающих на глаза волос.
Беовульф: *косится и рычит в сторону незнакомого эльфа
Хранитель Башни: Вервольф, остынь, мой верный страж. Возможно, наш друг заблудился.
ЗлойЭльф: Хранитель Башни, Возможно, мы виделись с вами ранее, о, Хранитель. Я много лет скитаюсь по лесам в поисках своего народа, но после исхода эльфов всё меньше и меньше. Увидев вашу башню вдалеке, я бросился к ней в надежде встретить родственную душу. Что это за место? *осматривается и видит вервольфа.
Беовульф: *понимает, что эльф не опасен, отходит поодаль, ложась на холодный плиточный пол, и закрывает глаза.
Хранитель Башни: *зажигает мерцающий огонёк на оголовке своего посоха и движением кисти зовёт эльфа за собой.
ЗлойЭльф: молча подчиняется и следует за Хранителем, ища его мудрости.
Хранитель Башни: ЗлойЭльф, мой юный друг, я знаю, что понятия юности относительны, но видя тебя, понимаю, что ты всё-таки юн в сравнении с моими сединами. Несметное количество веков я охраняю здешний портал.
В чат входит Маркус666
ЗлойЭльф: Маркус666, ты всё-таки увязался за мной, маг! *ехидно усмехается
Маркус666: ЗлойЭльф, мимо меня не проскользнул тот факт, что ты легко впутываешься в неприятности. Я чувствую за тебя ответственность после того раза, когда спасал твой тощий зад от вервольфа!
Беовульф: *шевельнул ухом во сне, понял, что это не о нём и снова уснул.
Хранитель Башни: Маркус666, выйди-ка в свет моего посоха, я хочу рассмотреть тебя, молодой маг. Какой школой магией владеешь?
Маркус666: Хранитель Башни, хаос, о, Хранитель *учтиво кланяется и скидывает капюшон.
В чат входит Космонафтка
ЗлойЭльф: Хранитель Башни, что с твоим порталом, Хранитель?
Хранитель Башни: ЗлойЭльф, Я зрю юную деву! Не подводят ли меня очи мои?
Космонафтка: О, царство задротов увеличилось. Приятно видеть, что вас тут только трое)))))))) Не всё потеряно…
Беовульф: Космонафтка, ЧЕТВЕРО! *прорычал
Космонафтка: Ах, извините, пса-то я не приметила!
ЗлойЭльф: Забаньте её кто-нибудь! Где Хаген? Он зам админа, какого *** я наблюдаю её тут снова с этим дебильным ником?!
Космонафтка: ЗлойЭльф, Батхед снова в сети! Дрочишь небось?
Маркус666: Хранитель Башни, портал явно сбоит, направим в него общими усилиями мощный фаербол!
Космонафтка: Маркус666, ****аболов не спрашивали!
ЗлойЭльф: Беовульф, скажи Хагену, пусть даст мне полномочия банить уродов! Я уже второй раз на неё натыкаюсь!
Беовульф: ЗлойЭльф, не, он не даст добро. У тебя злой ник))) и ты легко впадаешь в батхерт))))))) без обид, чувак
Хранитель Башни: о, юные сыны и дщери мои…
Космонафтка: Хранитель Башни, посох тебе в дупло, старпёр
Маркус666: *готовит мощное заклинание
ЗлойЭльф: Космонафтка, ****уй к херам отсюда!
Беовульф: *рычит и теряет терпение, готовый наброситься на исчадие Бездны
Космонафтка: писатели что ль собрались? Что за долбоёбство?
Маркус666: направляет столб пламени в портал
Космонафтка: недоделки
ЗлойЭльф покидает чат
Космонафтка покидает чат
Хранитель Башни: эльф обуреваем страстями, он так легко подвержен магии, хоть бы амулеты применял *вздыхая
Маркус666: Хранитель Башни, поэтому я счёл, что он нуждается в моей защите. Какой у него класс? Ассасин? Но броню тяжелее кожаной не таскает, по здоровью тощ, да и 15 воровских скиллов на уровень… говорят о том, что он ***вый… пардон… паршивый вор)
Беовульф: ну, у нас он хотя бы есть)
Беовульф: личное сообщение Маркус666, без Злого можешь смело расслабляться в чате. Стилистику блюдут только он да админы. Я хоть и модератор, но мне просто по приколу висеть.
Хранитель Башни: Беовульф, друг мой… я что-то устал от этих сбоев портала. Пойду вздремну.
Маркус666: Хранитель Башни, я рад знакомству с вами, мэтр…
Хранитель Башни покидает чат


========== Прощайте, 90-е. III ==========

Злой Эльф не любил зиму: он ненавидел долгие чёрные дни, наполненные тусклым оранжевым светом фонарей; промозглые утра, когда он пытался расслабиться и отпускал на волю мелкие мурашки на спине и руках, дожидаясь наземный транспорт; печальные усталые вечера в свете настольной лампы; он ненавидел мерзлоту, наледь на асфальте, грязный снег со следами собачьей мочи и фекалий; ненавидел бычки от сигарет, что копились на газонах, словно в пепельнице на какой-нибудь пьяной вечеринке. Зато любил лёгкий минус, сильную колючую метель или, наоборот, крупный снег, похожий на мягкий хлопок. Ему казалось, что зимой часть его засыпает, а другая часть пребывает в сомнамбулическом бодрствовании, лишь в некоем подобии жизни.
Сейчас, сидя в гостях у дворового приятеля, он пил дрянное пиво, глотая через силу, потому что вкус этот не бередил ни один рецептор. В комнате, освещённой лишь гирляндой от небольшой ёлки, орала Metallica. Злой Эльф развалился на диване, всё ещё стараясь не сидеть прямо на «раненой» заднице, и медитировал. С одной стороны, здесь ему было спокойно, с молчаливой парой Люда-Руслан, которые вечно обнимались и лобзались, по-детски скромно, в губы, он отдыхал и ни о чём не думал. Сейчас даже ирония «пушкинского совпадения» с Русланом и Людмилой не заражала азартом подстёба. Настроения веселить их не было, потому что цветные огоньки от гирлянды создавали уютную интимность, которую так не хотелось нарушать шутками и хохотом. С другой стороны, он отдавал себе отчёт в том, что он здесь лишний, они чужие люди, хоть знают друг друга с детства — на деле не знают ничего. Совершенно не хотелось посвящать их во что-то. Она — с холодными глазами рыбины, не эмоциональная, себе на уме, практичная тёлка, он — наивный, положительный, но конформист до мозга костей. Оба эти персонажа навевали тоскливые мысли о бесполезном существовании. И эта чёртова Metallica.
 Никогда Злой Эльф не мог похвастаться «традиционными вкусами». Мейнстримовое музло у него не шло, и когда все слушали радио «Максимум» или «НАШЕ», он лишь вздыхал и смиренно помалкивал, не желая вступать в полемику о вкусах. Хемуль, к слову, тоже слушала русский рок, фанатела по Агата Кристи, но Эльфу хотелось арт или же прогрессив-рока, поэтому он с регулярностью раз в месяц ездил на Горбушку, бродил по рядам, искал и обычно находил что-нибудь сообразное своему вкусу. На старый плеер приходилось молиться, потому как кроме него дома имелась только древняя «Ригонда» да булькающе-хрипящий виниловый проигрыватель. Ассортимент домашних пластинок Эльфа не радовал: гора классической музыки, принадлежащая матери, которую та не слушала ни когда-то, ни сейчас; внушительная стопка детских сказок и аудиоспектаклей, на которых он вырос; и две ценные пластинки, что ему отдал олдовый сосед: саундтрек к фильму «АССА» Соловьёва и альбом Бориса Гребенщикова.
Да, кстати… Вспомнив о пластинке «Голубой щенок», Эльф хмыкнул, и кривая улыбка коснулась его тонких губ. Какая ирония! А ведь «Голубого щенка» они даже «ставили» в домашних условиях: «театральное представление» для предков — он и эта Люда, что сидела сейчас рядом, обнимая в темноте своего Руслана. Так вот, роли они поделили пополам. Он играл Голубого щенка (какое совпадение!) и Пирата, вернее, пел за обоих, а она пела за Моряка и Кота притом, что слух у неё отсутствовал напрочь. Когда ты ребёнок, всё кажется проще…
«… Мне не будет в жизни счастья,
Я обижен злой судьбой!
Ах, зачем я… голубой?!»
— Помнишь, мы с тобой ставили «Голубого щенка»? — смеясь, спросил Злой Эльф.
— Да, помню. Нашёл, что вспомнить!
— Что? — похихикивая, осведомился Руслан.
— Я уважаю пирата… — промурлыкал Злой Эльф, — а я… уважаю кота, — закончил он, хрипя, как пират, и рассмеялся.
— Это ты к чему сейчас? Ностальгия о пятом классе школы? — поинтересовалась Людка.
— А я артистичный был. Меня тут выбрали на роль Федота Стрельца, — похвастался он. — В классе есть охренительно красивая тёлка, её выдвинули на роль главной героини, она сказала, что будет играть, только если меня сделают Федотом. И вуаля! Я — Федот, ****ь! А наш супер попьюлар мэн класса — не Федот! Надо было видеть его рожу!
— Зубришь роль? — спросила Людмила.
— Да там зубрить нечего. У меня батя сказку про Федота-Стрельца обожал, по Филатову фанател прям. Так что я её почти наизусть всю знаю. Подучу, не проблема.
— Странным вы занимаетесь.
— Нас всесторонне развивают. Я ж не в высшую школу экономики поступать собираюсь. Я как б… гуманитарий… — он подобрал правильное слово.
     Звучит одновременно гуманно и интеллектуально, как «планетарий». Хорошее слово, главное, чтобы не ассоциировалось на созвучии с чем-нибудь неприятным, как гуманоид-пролетарий.
      Злой Эльф замолчал, решив, что Людка тут же вспомнила, каким слабым учеником его считали, а она это точно вспомнила. Она ведь и сейчас смотрит на него свысока. Слово «творческий» в их школе с презрением выплёвывали, оно приравнивалось к слову «слабый», а слабые звенья обычно заменяют. «Вы уж выберите, — говорила его матери англичанка, — либо он у вас музыкой занимается, либо в нашей школе остаётся». И мать выбрала.
Музыку, после 7 лет обучения, Эльф бросил, остался в школе, где благополучно нахватал тонну двоек и трояков, с ненавистью к одноклассникам и учителям перекатился в восьмой класс. В восьмом отказывался ходить в школу, со скандалом требуя, чтобы мать перевела его в другую. Та почти сдалась, но поговорив с классной руководительницей, снова передумала, ведь классная преподнесла весомый аргумент: «В нашей школе он будет делом занят, а в другой, где одни хулиганы, он у вас сопьётся, скурится и пойдёт по наркотикам!». Аргумент этот мать и предъявила сыну. И разбитая дверь шкафа вкупе со сломанной правой рукой не спасли Эльфа от удела учиться в «гимназии». В восьмом Эльф стал Злым Эльфом: он грубил одноклассникам, перемены проводил у окна один, сидел на последней парте, стал прогуливать, шлялся по улицам вместо некоторых уроков, уходил раньше домой (благо проконтролировать ранний уход было некому), стал посещать баскетбольную секцию (не вполне ясно зачем, так как игрок он был посредственный, ростом высоким не обладал), а в девятом классе, ко всему прочему, стусился со второгодницей и в конце года ушёл, показав школе «фак» напоследок и плюнув в её сторону.
В дружбу в пределах учебных заведений он не верил, был скрытный и похож на побитую, но очень злую собаку, самооценка низкая, веры в свои силы примерно такие же. Поэтому, когда он, сдав на «хорошо» все вступительные экзамены в лицей, попал в новый 10-ый класс, то скорее удивился везению, нежели осознал, что он не «идиот». И вот первого сентября он, наконец, познал, что такое разнообразие. В его новом классе народ был разношёрстный. Радовал предельный минимум задротов и ботанок; тщеславных говнюков он не насчитал ни одного, к своему удивлению. Выбрать, к кому б приткнуться, он не успел, так как его сразу «выбрали», а эту историю мы уже знаем.

***
Мне хочется побыть наедине с самим собой. Я ухожу, ссылаясь на то, что обещал предкам прийти пораньше, а сам долго стою в лестничном пролёте дома, где живёт Руслан. Дом этот, что находится в минуте ходьбы от моего, солидный, не какая-нибудь убогая бетонная девятиэтажка: цветы в подъезде, лифт старого формата с коричневыми дверями, которые складываются гармошкой, стёкла вдоль всего лестничного пролёта от второго этажа до последнего. Только вот освещения почему-то нет, наверняка, лампа перегорела. Мгла. Мне только на руку. Стою себе и курю сигарету в нежном холоде сумерек. За окном, по снегу, кутаясь в шарфы и капюшоны, кто-то выгуливает четвероногих любимцев. В свете одинокого фонаря крутятся пушистые хлопья. Мелкий пустобрёх заливисто лает и бегает туда-сюда в нелепом «детском комбинезончике».
     Хемуль позвала меня развеяться в клуб. Что ж… пойду. Как там это называется? Когнитивный диссонанс? Вполне себе дисгармонично: я и клуб… Но это только кажется. Толкиен, рпг, прогрок и эльфийство ничуть не мешают мне колбаситься под рейв и хауз. Никогда не мешало. Я чётко разделяю две эти субстанции. Одна — это скорее внутреннее состояние, а «пойти на рейв» — это к музыке и внутренней гармонии не имеет никакого отношения. Рейв — он на то и рейв. Стихия, шторм, в который я иногда погружаюсь всем телом, как в ванну. Возможно, он напоминает о животном во мне, о физическом теле, которого так мало.
Первый раз я попал в клуб в 15 лет. Недалеко от дома открылось модное место, куда толпами ломилась молодёжь. Первый раз я пошёл один. Отстоял огромную очередь и попал в пространство с оранжевыми космическими диванами, с внушительным рейв-танцполом на втором этаже, который протыкали насквозь цветные лазерные лучи, словно копья пикинёров. Чилаут зона всегда забита народом, а ещё чаще там валялись чьи-то шмотки. Странным образом, предки не боялись меня туда отпускать. Они ещё верили в понятие «клуб», которое заложил им советский кинематограф — такой клуб каждую зиму можно видеть в каком-нибудь старом фильме типа «Девчата». Всё чинно, благородно. Ща. Только об одном они забыли, что время незаметно улетело мимо них, «испортило» врождённую нравственность, вспороло наивности брюхо, исторгло наружу похоть внутренностей. Время исковеркало их чёрно-белый фильм с одним осторожным поцелуем в губы. Оно уничтожило коллективистское сознание, выпятив вперёд достоинство четвёртого размера, когда в комнату сначала входит бюст возможностей, а душа человека и его прочее содержимое появляется на глаза последним. Да и то… никто не заметит, потому что четвёртый размер важнее. С ним не поспоришь.
     Я же ходил в клуб — играть какую-то роль, снимать комплексы, раскрепощаться, срывать целомудрия маску, сходить с ума, задыхаться, потеть советским потом, желая, чтобы влага совка покинула меня навсегда, наполниться чем-то кардинально новым. Можно немного разбавить химией, совсем слегка, строго подконтрольно. Химию, как и алкоголь, я переносил хреново и под страхом гильотины не мешал, чтобы кайф не ломать, чтобы без физических расколбасов. Чтобы вернуться домой хрустальным, прозрачным, как фужер, но многогранным…
     И я, безусловно, пойду с ней в клуб, не в этот сраный «Титаник», который стал «попсовым притоном» со слишком узким входом, будто горлышко бутылки, куда невозможно протолкаться, пока тебе не переломают пару рёбер, а кое-куда поинтереснее. Флаеры перепали от одноклассницы Кваки, которая промышляла клубной жизнью, выглядела она соответствующе. По какой-то личной причине, тусовку она собрать не смогла, а одна отправиться по флаерам в «Хамелеон» не решилась… Каким-то образом перспектива безумного вечера попала в цепкие руки Хемуля, под её чуткое руководство.
— Ты слышал что-нибудь про «Хамелеон»? — хитро улыбаясь, спросила она накануне.
     Я пожал плечами.
— Слышал что-то, но значения не придал.
— А зря, — она сделала паузу. — Держись, стой и не падай. Я отведу тебя в гей-клуб.
— Я сейчас должен что? Завизжать, как школьница, и засучить лапками?
— А почему нет? — потешалась она. — Было бы неплохо для разнообразия!
— Вследствие последних событий, я не сучу ножками…
— Фу, какой ты занудный, — она опустила уголки губ.
— Но я не сказал, что не пойду.
— Так вот… — она снова ликовала, — немного истории: изначально это был гей-клуб строго «для своих», и только с этого года стал привечать гетеросексуальную молодёжь, но костяк там остался прежний. Я почти уверена, что тебе понравится.
— Вот только не надо вешать на меня свои гей-ярлыки. Меня это бесит.
— Ну, знаешь… я для тебя старалась. Последний наш раз в «Титанике» был не очень. Твою гейскую причёску за версту видно.
— С каких это пор хаер до плеч стал гейской причей? Ты пойди это Роберту Планту скажи!
— Кому?
Я лишь качнул головой и тяжело вздохнул, мысленно считая про себя до десяти.
— Никому, — прошипел я.
   Зима — время нудное, его надо проводить с пользой. В тот раз, правда, польза была сомнительная, но это не повод ещё три месяца «мерзлоты» (можно приравнять к «мерзота») сидеть только за партой и в чате Тёмной Цитадели. Я выудил из шкафа свои единственные «брендовые» портки, купленные в модном магазине-палатке на ВДНХ, плюс не так давно я («за хорошее поведение», выражающееся в виде только двух троек по матике и геометрии) был отоварен Camelot’ами, которые отлично справлялись с созданием «грамотного» look’а, и в довершение — пирамида из цветных плетёных фенек на руке. Важно внутрь одеться полегче, чтобы не таскаться с лишним шмотом.
     Встречаемся с Хемулем в метро. Добираемся до клуба, как обычно раньше времени. Там нас подхватывает взбудораженная Квака — маленькая, коротко стриженная, волосы выбелены, крохотный рост скрывает огромной платформой «swear’овских ботинок». Отдаёт нам флаеры, заходим внутрь, но ждать контрольного запуска приходится на «танцполе-предбаннике», где никто не танцует, только сидят с кислыми рожами, ожидая, когда впустят. И мы сидим. Рожи наши тоже не отличаются энтузиазмом. Хемуль изучает женский и мужской состав, скорее всего, прикидывает в уме возможности. Наконец, словно по какому-то скрытому сигналу, все начинают ломиться куда-то. Я здесь впервые, приходится следовать течению толпы. На входе охранники. Почти не шмонают. Двигаем к туалетам. Они здесь странные: незакрывающиеся кабинки с гальюнами на возвышении, унисексовые, никуда не спрятаны, торчат как бельмо на глазу. Туда постоянно кто-то норовит влезть вдвоём, но охранники бдят. Это им сейчас не всё равно, позже случится вакханалия. Я в это верю. Не закрывающиеся дверцы тому прямое доказательство. Нас тут же находит человек со скромным предложением. Взять у него табл отказываемся, я уже получил свой у Кваки вместе с правом входа, вместе с цветным флаером и открытой улыбкой. Разумеется, я его тут же применил, ожидая чего-то…
      Народ сыпет, музыка бьёт по ушам, разбивается осколками в груди, раскатывается по лёгким, тела вокруг начинают ритмично дёргаться, их конвульсии завораживают животными импульсами. Хемуль что-то орёт в ухо. Ничего не слышу, чувствуя, что табл медленно начинает действовать.
На небольшой сцене-подиуме появляется ведущий, выхватывает в толпе свои первые жертвы. Девушка и парень. Начинаются конкурсы. Сначала что-то невинное, потом жёстче. Одна отказалась. Слезла со сцены под неодобрительные восклицания. На её место пришла другая, вполне готовая мастурбировать парню на глазах веселящейся толпы.
У меня первые симптомы от табла. Башка пошла кругом, мутит экран, сгусток тревоги в кадыке, хочется курить, и я закуриваю, чтобы сбить неприятные ощущения. Отвлекаюсь на мускулистых парней, из одежды на них только короткие обтягивающие шорты. Кажется, они заметили, что я на них пялюсь, улыбаются мне, улыбаются всем, улыбаются миру, продолжая по-змеиному колыхаться в клетках на высоте. А между тем я ощущаю, как меня охватывает волна эйфории и вселенского счастья. И я уже «вижу» их, «вижу» всех в этом битком набитом зале. И меня тоже кто-то по-настоящему видит.
Хемуль касается меня, танцуя рядом и что-то одобрительно крича. Её лицо довольно, она полна веселья и энергии, как будто это не я, а она вдарила таблеточку МДМА. И я касаюсь её бедра так же ненавязчиво и естественно, как трогают ветки, когда пробираешься по лесу.
И вот я уже продираюсь сквозь людской лес, потому что меня кто-то поманил за собой. Я чувствую себя так просто и расслаблено… Двигаюсь, как инфузория, касаясь невидимыми жгутиками людей, набредаю на проход в стене, наполненный зияющей чёрной пустотой, но мне отчего-то не страшно. Я, словно старый пират, ныряю в эту «пустоту», и меня подхватывают чьи-то жадные руки. И мне так хорошо от этих скользящих прикосновений. Интуитивно я плыву в этой тьме, но кто-то вдалеке зажигает путеводную звезду, маня к себе этой эльфийской магией, и я безропотно следую туда. Вокруг шёпоты, вздохи, тела, руки, горячее дыхание в шею, мягкие прикосновения, а я продолжаю медленно скользить мимо внутри этого горячего лабиринта желаний. Но свет гаснет, магия не вечна, а рядом загорается ещё один тусклый огонёк.
— Ты не заблудился? Меня искал? — В кратком колыхании робкого огня, я различаю перед собой парня.
Я не стремлюсь отвечать на его вопрос, потому что Тьма сближает нас, я лучше чувствую его, нежели слышу. Метамфетамин наполняет меня безмерным счастьем и пульсирующим желанием соприкосновений, а он будто читает мои мысли. Огонёк зажигалки гаснет, мы, как и все прочие, растворяемся в бухающей басами тьме. Мы шарим в поисках друг друга, с каждой секундой всё импульсивнее и наглее. Всё, что недавно пугало меня и нагнетало панические атаки, растворилось под экс-ти-си… как раз… два… три… И если это ад и самый страшный кошмар, где в бесконечной череде душ, в пропасти между желаемым и действительным, в каньоне похоти мечутся веками алчущие сладострастия, то я буду там. Я уже здесь. У меня есть несколько осязательных отростков. Сначала использую все тактильные, далее язык. Мой отдаёт терпким никотином, а его вкусный, с нотками мяты. И я ищу в его рту этот мятный лист. Мне нравится надвигаться, сосаться с ним, затем резко бросать на секунду и снова искать его в темноте, взбираться на вершину ощущений.
Кто-то осветил нас зажигалкой, увидел, возможно, что-то несколько неожиданное для себя — вздох то ли восторга, то ли удивления, то ли восхищения ухает где-то слева, и снова воцаряется обволакивающе мягкая тьма. Наша одежда скользит под биение музыки, что, как биение сердца под таблеткой, рождает экстрасистолы. Незнакомец нащупывает мой член под одеждой, а я как зеркало, повторяю его движения, и мне не нужно многое, чтобы кончить. Если он продолжит в том же духе, то нескольких фрикций вполне достаточно, заботит только то, как я выйду потом на яркий свет. Слишком долго думать не получается, мне в принципе насрать. Я почти уверен, что позже мне стало бы неловко перед… Хемулем, но…
В глаза врезался яркий ядовитый холодный свет от фонаря. Охранники вторглись в наш маленький волшебный ад. Какого хрена им здесь нужно? Да, все знают, что здесь вполне могут ****ься. Кого это волнует?
— Совсем охерели! Стул с****или! — пролаял один из охранников. — Ищи!
— Да вот он! — раздался возглас другого. — А ну, слезайте! Вы обалдели что ли?
Вот и нашли они свой стул, уроды, но им этого мало. Разумеется. Они же не отдыхать сюда пришли. Светят прямо в лицо, и мой «незнакомец» почему-то ретируется, будто застеснялся. А мне похер. Они мне эякуляцию обломали.
— Давайте-ка… расходимся!
Вот с *** ли? И «незнакомец» мой словно растворился, а атмосфера и табл действуют конкретно, так, что «какие-то копы» пока не могут сломать мою эрекцию. Надо переждать, но охранники зловредны, вторгаются в дуэты и трио, внося какофонию в общую стройную музыкальную ритм-секцию.
— Больше не воровать стулья! Запрещено! — снова лает один из  охранников, как можно громче, чтобы все услышали, и очерчивает лучом фонаря полукруг.
     Их крепкие коренастые чёрные спины удаляются по коридору, а главный так и вещает, неся подмышкой стул. Я прыскаю от смеха. Меня снова накрывает. Эрекцию сдуло, зато настала волна безудержного веселья. Я протискиваюсь мимо уединяющихся и выбираюсь наружу. Ищу Хемуля. На минуту подумал, что она тоже в «чёрном лабиринте», но замечаю её в танцующей толпе. Одна. Это удивляет меня больше прочего. Она и одна! Ощущаю лёгкий укол ответственности. Приближаюсь к ней.
— Где ты был? — кричит, но улыбается, хватая меня за рукава. — У тебя глаза… ****ец… ты бы свои зрачки видел!
Я слушаю её, а сам заметил моего «незнакомца» в толпе, смотрит на меня, я на него.
— Подожди, — говорю Хемулю и покидаю её.
— Поедем ко мне? — спрашивает «незнакомец», а я понимаю, что мы даже именами друг друга не озаботились поинтересоваться.
     Чую, к чему всё идёт. Хоть экстази ещё действует, глобальная эйфория меня не одурманивает, я хорошо помню приключения моего зада на январских праздниках, я ещё склонен к лёгкой форме мизофобии и паранойе. Мне, мать его, спокойней будет вернуться домой и самому вздрочнуть. Я всматриваюсь в его глаза, в его лицо и понимаю, что в темноте, для тактильных взаимодействий, он был ничего— уверенный и опытный, старше меня, но не на много, но сейчас, при свете, вижу: он, просто напросто, не годится. Внешность его мне не нравилась: маленькие близко посаженные глаза, типаж лица… скользкий. Если бы не «мет», я бы на него никогда не запал. Просто сегодня мне было насрать, мне хотелось этого, я получил почти весь максимум, какой желал. Нет. С ним я не поеду. Он мне не нравится, и я не хочу служить ему «телом». Мотаю головой.
— Извини, — говорю. — Не получится. Может, телефон оставишь?
Он кивает, отыскивает в карманах какой-то клочок мятой бумаги. И даже шариковая ручка у него есть. Запасливый. Пишет телефон, примостя бумажку на коленке, протягивает мне листок.
— А звать-то тебя как? Напиши, а то непонятно, кого к телефону просить, — улыбаюсь я.
     Он коряво выводит: «Костя». Отлично, Костя, на хрен мне не сдалось твоё имя, Костя, но долбанная учтивость и этикет требуют… Я покидаю его, возвращаюсь к Хемулю, и пока мы танцуем, я любопытства ради, посматриваю украдкой на него. Вижу, как он таращится масляными глазами на парней в клетках, он действительно скользкий тип, есть в нём что-то патологическое, гнусное. Если большинство «педиков» такие, тогда я понимаю, почему их так ненавидят.
     Мы с Хемулем не остались до утра. Во-первых, моя мать сожрёт меня с потрохами. Эта домашняя тиранша заставляет всех жить по её правилам, подкрепляет правила открытой диктатурой, угрожает своим здоровьем и что я «её в гроб загоню, останусь со своим папашей, который всё пропьёт», а ему на меня накласть. Я у него третий. Здесь она делает акцент на том, что ещё и от последней, то есть нынешней жены, с которой детей изначально не планировалось, потому что мать считала себя детонепроизводной, но ошиблась. И я, её «жучочек», «грибочек» и «солнышко», который должен оправдать её светлые мечты. Все эти уменьшительно-ласкательные прозвища ненавидел ещё будучи трёхлеткой. Со мной многие поспорят, что трёхлетки ничего не понимают, и мнения у них нет. Есть, это Я вам говорю! У меня было! Так вот, мать… она умеет мастерски накручивать батю, а его топорщащаяся борода и вращающиеся в орбитах глаза — зрелище не для слабонервных. Поэтому… при любом раскладе я должен быть дома ночью. Она ведь не ляжет спать, пока не удостоверится, что я вернулся. Во-вторых, предки Хемуля тоже не поощряют «клубных отвисаний». В-третьих, завтрашнюю лабораторную по физике никто не отменял.
     Мы успели на метро и ехали в полупустом вагоне.
— Что там сегодня было? — спросила Хемуль. — Я же имею право знать!
     Безапелляционно. Впрочем, как обычно.
— Ничего не было, — отрезал я. — Поразвлекался и будет.
— Даже так? — она прильнула ко мне, ухватившись за ткань куртки.
— Лен, — назвал её по имени, чтобы она врубилась, что от её «кудахтанья» над моей «неустроенной личной жизнью» меня потрясывает. — Ты сама-то… всегда всем звонишь?
     Здравый наезд остудил её.
— Я думала, ты захочешь повеселиться, — она взяла меня за руку.
      Руки у неё такие тонкие, длинные и гладкие. Всегда поражался. Колечко на безымянном пальце. Золото с мелким зелёным камушком. Родители ей подарили на Новый Год. Любят её. Балуют. Может, поэтому она раскованная. Прикосновений не избегает, я бы даже сказал — «злоупотребляет». И если это всё намёки, то… намёков я не понимаю.
— Мне выходить… Завтра увидимся… — я аккуратно высвободился.
     Поезд начал тормозить, неся нас в первом вагоне через всю станцию. Она крепко обняла меня на прощанье. Поцелуй в губы. Сколько же раз это было! Она. Я. Эти её прикосновения. Мчащиеся прочь вагоны. Встречи и прощания на станциях. Приветственные объятия. Руки в замок. И самое смешное… завтра мы опять сядем на весь день за одну парту. А мне… чёрт возьми, мне снова писать ей лабораторную…


========== Прощайте, 90-е. IV ==========

Не так Эльф представлял себе свои 17 лет. Когда он выходил в советский двор за руку с мамой, будучи кучерявым дошкольником, он фантазировал, что когда ему стукнет 15, так как 15 — уже казались сверхъестественной зрелостью, он будет уже очень взрослым, способным сам ходить в «стекляшку» — местный местечковый магазин, а у дерева его будет ждать большая пушистая колли. Именно колли, потому что все любили Лесси. И он тоже любил Лесси. Но сейчас ему отчего-то совсем не хотелось иметь собаку.
Все попытки отца сделать это — зарубились на корню. Псина под номером один — грязно-белая фальшболонка, которую отец притащил с рыбалки. Наутро она накатила лужу у двери, мать орала и будила неопохмелённого отца. Лицо его, когда он вышел в коридор и узрел лужу, не выражало рвения и желания сиё непотребство убирать, поэтому фальшболонка отправилась жить к нему на работу, где успешно нарожала новых дворболонок. Потом появился толстенький коренастый щенок-бочок, которого отец выпросил у продавщицы в «стекляшке», но мать отправила вон и его.
     Позже батина дочь от первого брака давала во временное пользование своего невоспитанного добермана, вернее просила взять того на время квартирного переезда. Первое, что он сделал в доме — это задрал заднюю ногу, окатив стену в коридоре, потом сожрал свежеиспеченный пирог с плиты, умудрился сбежать от Злого пятнадцатилетнего Эльфа, когда тот его выгуливал и решил дать собачке побегать. Доберман был пойман не без усилий. Далее оный собачий сын решил спариться с шубой матери Эльфа, чёрный мех которой возбудил его в узком пространстве лифта. Позже этот невоспитанный «Собакевич» сожрал тесто, что подходило на плите, и пропердел весь дом. За полгода он, несомненно, стал лучше и воспитанней, он даже выл, когда его отвозили к изначальной хозяйке. Не прошло и года, как перевоспитанный пёс попал под машину и покинул этот «жестокий-жестокий мир». Так что… сейчас Злой Эльф не мечтал о собаке. Вся любовь к животным осталась в детстве… в промежутке между совком, перестройкой и началом девяностых, стыдливо отвалилась как атавизм.
      Сидя с Хемулем за одной партой и решая задачки по генетике про спаривающихся котов и вычисляя, какое же с долей вероятности будет у них потомство, Эльф вспоминал свои «звериные истории». Отец очень любил после энной рюмки рассказывать про свои младые годы в Белоруссии, где служил дед во время ВОВ; упоминал говорящего ворона, кота Пирата, наглого петуха, козлёнка Борю и даже своего собственного поросёнка. Рассказывая про поросёнка, отец всегда пускал одинокую слезу, вспоминая, что поросёнка отняли, зажарили и съели, а он даже не притронулся к еде, не смог. Ещё был кавказец Лапан, про того у отца имелся клад занятных историй. Но истории отца не могли сравниться с обладанием своих собственных. У Эльфа имелись такие тузы в рукаве.
     Одно из самых ранних его воспоминаний происходило из такого детства, которое обычные люди совсем не идентифицируют. Но Эльф чётко помнил, как он лежит в коляске на балконе, и белая марлевая сетка от мух маячит перед глазами. Солнце бьёт сквозь ветки, прорывается через марлю, тепло, но вдруг нечто гигантское и мохнатое вваливается в его белоснежно-солнечный чистый рай. Косматый «дракон», чудовище мордатое! Бабушкин сибирский кот пришёл проверить новорождённого Эльфа, благо никто коту не мог помешать.
Потом, когда Эльф уже только-только начал ходить, голожопый бродил по коридору и увидел дефилирующего мехового мастодонта, он не смог сдержаться и не потрогать его. Потрогал, получил кошачью оплеуху. Заорал, зарыдал, а бабушка, не ведающая истинной причины, лишь посадила Эльфа на горшок. Эльф помнил ту обиду, что кот его не признал, а бабушка не поняла, а рыдал он от ярости и обиды, что этот чудесный мягкий гигант не позволил его полюбить. Кот тот и впрямь был однолюб, ушёл по балкону прочь за несколько дней до смерти бабушки и больше не вернулся.
Потом начались дачные приключения, почти собственная корова, что давала молоко, которое Эльф ненавидел, и белый с рыжими пятнами телёнок на полянке за дачным домом, тот, что как-то облизал его с ног до головы. Эльф помнил его шершавый тёплый язык. Вспоминались ящерицы, щенки, котята, кролики, собака Филя, английский кокер-спаниель Редик, от английского «red» — красный. Прочь улепётывали лягушки, которым двухлетний тиран отрывал лапки.
     Однажды местную дворнягу, которая вечно торчала с оравой детей на площадке, пырнул ножом увалень-работяга из соседнего дома по причине того, что та залаяла на него и бросилась. Местные бабки латали псину, как могли, новорождённых щенков пострадавшей надо было временно куда-то деть. Мудрые бабки решили всем детям раскидать по одному щенку. Эльфа тоже отоварили. И когда он принёс домой коробку, в которой пищал крохотный слепой комок, мать чуть не упала в обморок. И если мужа бы она тут же отправила назад, то любимого сына не отправила. Разрешила оставить лишь на одну ночь, пока собака лечится. Всю ночь Эльф и даже его родители — оба… поили из пипетки поочерёдно этот пищащий крохотный комок, который оказался упорным щенком, самцом, желающим выжить и победить.
После этой истории Эльфу завели кота, которого взяли у родственников. «Плебея», как называла котёнка мать, нагуляла домашняя кошка с дворовым котом. Плебей был белый с чёрным горохом на боку. Он вполне оправдал своё прозвище, потому как порядку и приличному поведению в доме так и не обучился, несмотря на то, что частенько «висел на ушах» за писание в неположенных местах. В то время Эльф был первоклассником и проказником. Решив как-то подшутить над своим родным дядькой, что жил в соседней комнате, Эльф засунул Плебея в шкаф, и оный, разумеется, справил там свою нужду. Юный Эльф был крайне удивлён спустя пару часов, когда дядька с остервенением натыкал зассанной подушкой ему в лицо. В тот день Эльф сам превратился в шкодливого кота, которого макнули, но не в его же собственное ссаньё. Суровая школа жизни. Кот этот прожил всего три с половиной года, умирал мучительно от неизлечимой болезни почек. Умирал в комнате Злого Эльфа, решил, что там ему будет лучше всего умирать…
     После этого воцарился долгий животный вакуум, пока Эльф не нашёл на даче тигрокошку, которую отец прозвал Шкуркой. Шкурка была наглая, уличная кошка-подросток, из всей семьи она выделяла отца, постоянно вылизывала тому ноги и одурманено тёрлась о вонючие носки. Шкурка ничего не боялась, чувствовала себя раскованно. Легко ездила в электричке с дачи в Москву и обратно. В Москве Эльф даже экспериментировал и гулял с ней на поводке. Возможно, зря.
Как-то такса из соседнего подъезда с лаем понеслась, кошка метнулась, вырвалась и залезла на самый высокий каштан на недосягаемую высоту. Эльф понуро ходил под деревом часа полтора, беспомощно «кыская», пытался залезть, но первые ветки были крепко выше, чем его возможность подпрыгнуть. Он уже думал звонить в пожарную, но во двор пришла лихая девчонка, с которой он тоже дружил — в то время дружили всем двором и с близлежащими. Девчонка, долговязая, с длинной растрёпанной косой, ловкая, сама, как кошка, залезла по стволу на каштан, уцепилась за нижние ветки, полезла вверх, выше, дальше. Покорила высоту, где сидела Шкурка, и, цепко ухватив царапающуюся дикарку, спустилась вниз. Вот так девчонка почти «спасла» Злого Эльфа.
 Прогулки с кошкой на шлейке после этого казуса окончились, но Шкурка, став ушлой самкой, жаждущей приключений на пятую точку, тихо усвистела в один из зимних дней. Отец вышел покурить на лестницу, Шкурка юркнула за дверь и убежала. Отец печалился. Даже не сразу сообщил Эльфу, что она пропала, знал, что тот огорчится. Несколько дней кошки не было, но поздним вечером в районе полуночи, она вернулась, заорав под дверью, осчастливив всех, но не надолго. История с исчезновением и возвращением повторилась. «Потаскух я обратно не принимаю!» — прогавкала мать и сказала, что за такое непростительное поведение, отец должен её куда-то пристроить, например, к местному одинокому алкашу. Шкурка чудесно пристроилась у алкаша Лёхи, но свободная душа её требовала приключений и котов, поэтому она сиганула с 9-го этажа и целёхонькая убежала, после чего так же возвращалась и уходила (уже через дверь) до тех пор, пока не решила насовсем остаться на улице.
Шкурка стала прародительницей многих полосатых котов, кои обильно наплодились и до сих пор населяют соседние дворы в центре города. Злой Эльф даже познакомился со Шкуркиной дочкой. То, что это её дочь, Эльф не сомневался, потому что тигрокошка один в один, как Шкурка, и с похожим темпераментом каждый день провожала его в ненавистный 9-ый класс. Она выбегала к нему и, после приветственных поглаживаний, шла за ним половину пути до школы. Теперь, когда он видел новую молодую поросль тигровых кошаков под кустами шиповника, он верил в то, что это Шкуркины потомки… и улыбался…

***
     Прихожу домой, открываю дверь. Мать на работе — в музыкальной школе, тётка на работе — в библиотеке, зато батя, как обычно, — дома. Я — не из патриархальной семьи, я привык к негласному матриархату. Сколько бы мы с батей ни выёбывались, оба знаем, что главные у нас — бабы. О чём речь вообще? Сальваторе уже всё это описал в своём произведении. Кто я как ни тёмный эльф? Делаю всё по команде женщин, живу за их счёт, ем с их рук, даже вот пиджаки бесформенные их донашиваю. Советские. Не знаю, как там в других странах, но в России есть особый класс — советские женщины. Они умеют управлять, умеют пахать, они всё делают сами, даже рожают для себя. Как моя мать. А батя сегодня подозрительно активен, собирается куда-то. Трезвый, как стекло. За свои семнадцать лет я различаю тончайшие оттенки его трезвости. Даже если он выпьет каплю спиртного — я буду знать об этом первый. Я почувствую, прослежу по его словам, по манере движений, по глазам. Зачем мне эта способность — чувствовать «грани гранённости»? Приветствую его, разуваюсь, кидаю рюкзак в свою комнату.
— Я к Верке собираюсь, — сообщает он, — ты со мной?
— Ещё бы! — бодро отвечаю я, зная о перспективах. — Мне бы перекусить и поедем.
     Я иду на кухню, кидаю тушеное мясо и картоху на сковороду, чтобы шустро разогреть. На часах почти пять вечера. Заучился я сегодня. Надо и впрямь резво валить, иначе тётка придёт и запалит нас. Чугунная сковорода уже шкварчит на газу, я злобно подливаю в неё воду из чайника, чтобы не подгорела еда. Сковородка яростно шипит, выстреливая воду со дна. Я уворачиваюсь, щуря глаза, и накрываю злодейку крышкой. В большую отцовскую пивную кружку из латвийской керамики, которой он не пользуется, потому что пиво пить перестал, предпочитая высокий градус, заливаю кипяток и остывший чай из заварочного чайника. Три ложки сахара — самое то на такую-то бадью!
     Верка — моя старшая сводная сестра. Ей было 13 лет, когда после развода она досталась бате. Кто-то трепанул, что мать от неё отказалась, а батя воодушевлённо завирал, что она сама его выбрала. Кто здесь был прав, я без понятия, но от своего сына батина первая жена не отказалась. Он стал дельцом с постной миной, мне он не нравился, я ему тоже, с батей он не общался. Чужой такой чувак, а Верка — оторва и авантюристка. Мать моя её ненавидит, а лично мне Верка ничего плохого не сделала. Первое моё воспоминание о ней уходит вглубь восьмидесятых.
Мне четыре года. Мать кладут в больницу с почками. Меня деть некуда. Бабуля моя (мамина) как раз недавно умерла, бате не доверить, где мой дядька был — хрен знает, наверное, в запое или на транквиллах, как обычно. Мать попросила мою вторую бабушку меня приютить. Та согласилась. И что же я помню? Первые дни грусть и тоска, я даже… плачу, сидя на горшке. Тихо плачу, потому что знаю, что это стыдно — слёзы слабости. В однокомнатной квартире на Варшавке бабка Надя одна, регулярно запрокидывает стопарик водочки после обеда и вечером, и если сыновья приезжают. Первые дни я был с ней наедине, спал на кровати под цветным ковром. Потом батина первая жена закинула бабке Наде свою дочь Машку от нового брака. Мы с этой Машкой спали в одной кровати, ели за одним столом, гуляли в тихих дворах Варшавского шоссе. Она была хорошая.
Наверное, через неделю приехал, наконец, мой отец, сказал нам: «Привет, шпана!», сказал так, словно мы просто чьи-то дети, и вынул из-за пазухи котёнка, отдал бабке Наде. Потом они выпили, посидели, он снова уехал, как чужой… Он всегда был таким… неуловимым мстителем, авантюристом, разбойником, партизаном, пиратом, капитаном дальнего плавания. Он появлялся неожиданно, почти не проявляя ко мне отеческой любви и внимания, и исчезал в неизвестных направлениях. Этот «солдат удачи» вёл себя так всё моё детство. Он как пожар… пёк всех вокруг своей энергией и внутренней силой, этой чёртовой харизмой. Она разливалась по комнате, опьяняла всех без водки. Все мечтали о его появлении, ждали, звали… И в тот вечер… так же. Он пришёл, одурманил всех, накурил пространство однушки терпким «Беломором» и ушёл. Нас стало больше на одного. Плюс кот. Бабка Надя, Машка, я и кот.
На следующее утро к нам приехала ещё и Верка. Она подняла нас с Машкой с кровати и погнала в душ, двоих. Мы голые, в мурашках, стоим в обшарпанной жёлтой ванне, а Верка поливает нас из душа прохладной водой. К такой холодной воде рафинированный я не привык. Потом Верка гуляла с нами; кормила варёной картошкой и селёдкой - тем захудалым продуктовым набором, имеющимся в холодильнике бабушки Нади; поила нашего нового кота молоком из блюдечка и сделала нам газетный бант на верёвке для игр с котофеем; потом спала с нами на этой кровати под ковром.
    Да. Мне было четыре. Я понял тогда, что люди — сложные организмы. Мы для кого-то плохие, для кого-то хорошие. Всё зависит от обстоятельств. Но тогда, ютясь с двумя девчонками на одной кровати, я понял что-то. Нас было трое. Мы — дети наших родителей, что спутались как волосы на ветру, как нитки макраме. Кто из нас чей сын и чья дочь было уже не важно — это хитросплетение судеб ничего для нас не значили. По крайней мере… для меня.
     Я быстро умял мясо с картошкой, допил чай и сообщил отцу, что готов. То, что он ждал меня лишние 10 минут — это уже подвиг. Уходя — уходи… Это его девиз. Я чудом застал его дома, почти на пороге, а он предложил поехать с ним и даже подождал. Может, звучит ерундово, но я-то знаю… Уж я-то знаю, как он не любит ждать.
Мы садимся в трамвай и едем к Верке в огромный сталинский дом на Садовом кольце. Она со своей семьёй занимает коммунальную квартиру целиком. Подъезд тусклый, старый, сырой, лифт выглядит опасно, пахнет кошачьим ссаньём. Мы с отцом погружаемся в древний лифт, который то и дело мигает неисправной лампой. Едем куда-то высоко… наверх.
Дверь открывает Веркин муж. Засаленная майка, треники. Широкая морда говорит о многодневном запойном времяпрепровождении. По сути, он добрый мужик, преданный муж, что усыновил Веркиного нагулянного первенца, которого она родила в 18 лет, потом состряпал своего. И по всем параметрам я считался уже дважды дядькой. Особенно круто это звучит, когда я захожу и вижу своего старшего племянника: разница в возрасте совсем незначительная — мне — семнадцать, ему — тринадцать. Мелкому — семь.
В длинном коридоре бывшей коммуналки горит неяркий свет. Я заглядываю на кухню — там тоже тускло, грязно и печально. Я переобуваюсь в чьи-то старые кеды Адидас, прохожу в унылую кухню, скучающую по настоящей хозяйке. Тут старые оконные фрамуги, мелкая форточка открыта. Прохладно. Окна слегка запотели. Из окна открывается вид в тёмный зимний двор. Дух захватывает, высоко. Может быть, ради этой печальной грязной кухни я так рвался сюда. Эта возможность побыть незаметным среди людей, изучить никому не важные детали. Просторная пустая кухня, две плиты стоят у левой стены на небольшом расстоянии друг от друга — символ ушедшей эпохи коммуналок. Замызганная кафельная плитка привечает тараканов — двух крупных прусаков я заметил на стене. Отдыхают и не боятся меня. Видно, что на этой кухне не готовят. В этом доме обычно больше пьют, чем едят. Национальная постсоветская алкотрадиция. Я покидаю грустную кухню и двигаюсь по длиннющему коридору. Некоторые двери закрыты. Я пока не решаюсь открывать их. Затем коридор расширяется, справа комната, где горланят мои племянники. Я вхожу к ним и начинаю совершать лёгкую коммуникацию, осторожно, словно бы я попал на остров к туземцам. Последний раз я видел их, когда старшему было лет 10, а мелкий ползал по дому на четвереньках.
— Ух ты, крутой у вас тут вид из окна. Можно посмотреть?
Мелкий подрывается показывать мне вид. Я аккуратно подхожу и понимаю, что нахожусь сейчас в части дома, похожей на флигель. За окном где-то внизу простирается Садовое кольцо. Шума его не слышно, машины лениво ползут в вечерней пробке. Небо почти погасло, крошечные цветные огоньки, как гирлянды на ёлке, убаюкивают усталых водителей и горожан, спешащих домой после рутинного рабочего дня.
— Это… офигенно… — выдыхаю я.
Они, наверное, слегка удивлены моей честностью. Старший подходит ко мне и говорит:
— Смотри, какой вид! А твой дом отсюда видно?
— Слушай… наверное, его можно увидеть, но он прячется… где-то там, — и я тычу пальцем в стекло. — Козырная у вас комната. Ничего не скажешь. Есть ещё чем похвастаться? — дружелюбно улыбаюсь я.
Старший увлекает меня за собой, к видаку, разумеется. В большой, я бы даже сказал, огромной комнате, которая, наверное, размером со всю мою трёхкомнатную квартиру, вот не совру, 60 квадратов как будто, — на кровати кингсайз лежит Верка с мужем, батя — в кресле, все трое курят и трепятся.
— Пап, ты наш спаситель. Вот не поверишь. Всё бабло прокутили, даже пачку сигарет купить не на что.
Всё сразу стало ясно. Мы с батей сегодня — спасители-опохмелители плюс сигареты с доставкой на дом. Я дышу густым табачищным туманом, висящим в комнате, и думаю о том, что хочу курить, но не могу. При своём отце не курю. Причина? Мать. Мать — моя причина. Мать — мой гарант приличной жизни. Она — мой вечный тормоз. Она — мой дрессировщик. Она — мой якорь в ****еце. Она — подпруга лошади по имени «жизнь». И хоть я его сын, но во мне её стержень, что не даёт мне сорваться в пропасть загулов. Если бы не она, я тоже был бы такой, я бы жил в кутерьме. Я стал бы опасен для себя самого.
     По комнате носится чёрная керри-блю терьериха. Верка её обожает, а я вспоминаю Ллойда, который выл, словно предчувствуя свою смерть, но концентрируюсь на Эфке (так собаку зовут). Она бегает, клацая когтями по лакированному полу, хватает зубами мячик и приносит его Верке в зубах. И пока мой старший племянник роется в играх и фильмах, я замечаю изящную кошку, похожую на Багиру. Она, как и собака… тоже чёрная. Всё ясно — Веркины любимицы. Я аккуратно подкрадываюсь к кошке, что вальяжно лежит, по-царски развалившись в кресле. Глажу её, видя, как она бьёт хвостом с остервенением. Никогда не понимал кошек-баб. Не строятся у меня с ними взаимоотношения. Не любят они меня. Чуют… пидораса.
— Привет, — вдруг Верка замечает меня, — ни хрена ты вымахал! В тот раз мелкий ещё был. Только такой же тощий… но у папы мы все тощие. На меня глянь, — смеётся она, затягиваясь сигаретой. Пап! — обращается она к отцу. — Вот скажи, почему мы у тебя все такие тощие?
     И смеётся. Ответ ей не нужен. Она сегодня — королева Марго, это её личный бал сатаны. Она много курит, много и быстро говорит. Даже отец на её фоне немного сдаёт или… нет: он не жжёт, просто сидит и болтает с ними, и это максимум с его стороны, потому что перед ней нет резона выпендриваться, она — сорная трава… да и я… тоже немного… наверное…
Племяш зовёт к приставке, тут же подтягивается младший. Оба увлечённо начинают мне рассказывать и показывать. Суматоха вокруг приставки нешуточная. Понимаю, что разгорится свара, если и я туда же полезу. Решаю ретироваться в сортир и заодно по пути  пообщаться со старой квартирой, рассмотреть её углы. Продираюсь по коридору. В сортире есть где развернуться, в отличие от моего; пыльное окно в кухню пропускает свет; дверь дубовая.
Я выхожу и замечаю в коридоре шевеление. Рыжий пушистый ком ускользает в район стиральной машины. Я, стараясь не шуметь, двигаюсь к нему. Там, среди кучи наваленного барахла за коробками, горят два круглых удивлённых кошачьих глаза. Я привстаю на колени и начинаю шебаршить пальцами по доскам пола. Он реагирует. Я смекаю, что кот молоденький — игрив, хоть и напуган. И я аккуратен. Не пугаю его, не спешу, готов скрести этот ободранный пол хоть пару часов к ряду: то перестаю, то вновь шуршу с энтузиазмом. Он уже весь извёлся там за коробками, не выдерживает и выпрыгивает ко мне. Господи, какой же он огромный! Шикарнейший котище! Ощущаю себя снова ребёнком, поддаюсь его очаровательной магии и понимаю, что продал бы мир за этого кота. Какой же он охренительный! Такой красивый! Такой… настоящий, характерный, особенный! Какая там в жопу приставка к ****е матери?! Я тут же забыл о ней, потому что здесь уникальный кот, который доверился мне! И вот я уже глажу его, он не убегает. Господи… он даже урчит. Мы вдвоём на грязном пыльном полу… и шерсть у него тоже…пыльная, как этот пол. И ладони мои тут же покрываются клейкой пылью от его меха. Большущий котище, рыжий, как осень, как тёплый октябрь, косматый, как клён. Он поражает меня в самое сердце, и я чувствую, что уйду отсюда только с ним.
     Веркин муж отправился на кухню поставить чайник, спугнул его. Кот снова спрятался за коробки, а мне ничего не оставалось, как подняться с колен и пойти следом на кухню.
— Юр, а что за кот такой?
— Рыжий что ль?
— Да. Такой… офигенный, — я не нахожу другого слова.
— Нравится? Забирай, а то я его выкину из окна на хер! — вспыльчиво говорит он, затягиваясь сигаретой, и громыхает чайником.
Ошеломил меня своей фразой. И… если бы я видел Юрку в первый раз, подумал бы, что это шутка.
— А… почему? — неуверенно мямлю я.
— Да ну… Верка, блин. Купила его за 300 баксов! Прикинь, эту тварь за триста баксов. А он ещё и рыжий, ****ь! Ненавижу рыжих! Я те реально говорю, пацан, забирай. Не заберёшь — вышвырну его на хер!
Что ж… Повторять три раза мне не надо. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, иду к бате. Он уже, вероятнее всего, подбухнул за компанию, пока я с котом возился. Точно. И вышел проветриться до сортира, как вовремя!
— Бать, — говорю, — давай кое с кем познакомлю. — Глянь сюда. — И я подзываю его к углу со стиральной машиной. — Глянь, какой охренительный!
Я снова шебаршу по полу, кот узнаёт меня и выходит с желанием поиграть, являет свои солнечные апельсиновые меха и статность. По лицу бати вижу, что он восхищён, как и я.
— Обалденный кот, — говорит.
— Юрка сказал, что я могу забрать его с собой. Я заберу, — не спрашиваю, а утверждаю я.
— Заберём. Ёлка взбесится…
Ёлка — это домашняя кличка матери, чисто между нами. Почему Ёлка? Да *** знает.
— Не взбесится. Он породистый.
Одобрение отца получено. Теперь надо утрясти некоторые мелочи и убедиться, что никто не шутит. Тусовка плавно перетекает на кухню, Верка с сигаретой в зубах роется в полупустом холодильнике.
— Я купила его за 300 баков, прикинь, а Юрке он не нравится.
— Ну, не люблю я рыжих! — оправдывается муж.
— Да забирай, короче, а то Юрка его уже зашугал, вот и прячется всё время.
— Он огромный, сколько ему?
— Не поверишь, — смеётся она, — 5 месяцев.
— Котёнок ещё! — изумляется батя. — Красивейший кот, Верк, я у тебя его забираю.
— Забирай, — повторяет она, — а я думала синтезатор вам на время дать. Новый. Купила по приколу. Ты ведь умеешь играть, — она обращается ко мне.
     Я пожимаю плечами.
— Да, умею.
— Ну, и возьми, а то мои с ним уже наигрались, но они не умеют.
Я бы обошёлся и без синтезатора, я же бросил музыку. А вот кот… ****ь… это какой-то божественный день сегодня. Мне кажется, что такого везения не бывает, я окрылён, я… как будто влюблён, чёрт его подери… и всё это просто из-за кота и синтезатора…
     В одиннадцатом часу ночи мы возвращаемся домой в пустом трамвае. У меня в куртке за пазухой этот гигантский рыжий кот, сидит и не боится, кажется, счастлив, как и я. Батя рядом, пьяненький, подмышкой синтезатор, замотанный в плед. По скрипучему снегу доходим до подъезда.
— Насчёт кота, если хай поднимется — это всё ты.
— Я, — подтверждаю.
     Дверь открывает мать. С порога претензия на лице.
— Мы к Верке ездили, — говорю я, пытаясь предупредить разборки.
      Они, конечно, будут, особенно в мой адрес, типа — я-то что там забыл в очередной раз? Расстёгиваю куртку и вываливаю кота.
— Оой! — восклицает мать. — Какой уродливый! Рыжий!
Мы с отцом переглядываемся, почему у них всех эта тупая реакция? Откуда предвзятость насчёт рыжих котов?
— Мам, это сибирский кот. Он породистый. Он… котёнок ещё.
     Я знаю, чем брать. Плебеев она ненавидит. Что ж… моя стратегия будет проста, тем более, что это чистая правда.
— Его за 300 баксов купили.
Вот и тётка моя вышла на общий гвалт. Слышу её снобистское «фу какой». Пусть пофукает, её голос главный «матриарх» не учитывает.
— Как звать-то его?
— Рыжий его зовут, — припоминает батя недавний разговор. Верка так и не удосужилась коту имя дать, а Юрка тупо звал его рыжий, ему-то всё равно было, как звать скотину, которую он ногой шпыняет.
— Ну что за имя такое? — смягчается мать, разглядывая кота.
     Теперь-то она и сама видит его стать и породистость, которая была сперва невнятно подана мной во всклокочено-из-подкурточном виде.
— Абрикос какой-то… — говорит она и вдруг смекает, что, кажется, случайно придумала ему имя. — Персик, — говорит она. — Будешь Персиком.
Я смеюсь. Он действительно похож. Мохнатый и большой. Остроумно, чёрт побери.
— Пойдём, дам тебе молока, Персик… раз ты теперь будешь у нас жить…
И пока она заявляет свои матриархальные права на кота, как хранительница очага, я иду и нахожу на антресолях старый поднос из мельхиора, что служил горшком не одному поколению котов. По крайней мере, бабушкиному сибирскому коту он тоже служил. Мельхиор годится Персику. Он ведь… не плебей…
     Ночь эта прошла совершенно сумасшедше и бессонно. Синтезатор покоился у меня на столе, а новообретённый кот сходил с ума от фарта, он атаковал мою голову своим котовым счастьем. Он урчал, пытался лизать мне лицо шершавым языком, ложился мне на щеку то одним боком, то другим, тёрся об подбородок, топтался лапками, фурча, в волосах. Такой любви я никогда не ощущал на себе ни от одного живого создания. Это было странно и волнующе. Я спал от силы пару часов, но в семь утра встал бодрый и готовый к новым подвигам. Надо было ехать на учёбу, а полное отсутствие сделанной домашки меня сейчас отчего-то не волновало, потому что у меня был кот. По-настоящему мой. Охренительный кот, который не променяет меня на улицу и кошек. Я не знал, отчего же был в этом так уверен, но, несомненно, был прав.


========== Прощайте, 90-е. V ==========

Хемуль завела очередного бойфренда. Надолго ли. Никто не знал. Откуда она вообще их брала? Они сами внедрялись и репродуцировались, размножались спорами ли, отпочковывались ли, делились ли? Биология, равно как и зоология с генетикой не давали на этот вопрос точного ответа. Даже Хемуль не объяснила бы этот феномен научным методом. И если её дорогой друг Злой Эльф раздобыл где-то рыжего кота, то она раздобыла рыжего парня. Внешне опрятный, но панк по мыслям и музыкальным пристрастиям, одевался во всё чёрное: наверное, думал, что чёрный гармонично оттеняет его рыжие волосы, бледное лицо с веснушками и постоянным красным румянцем на щеках.
Каждую перемену Хемуль неслась к стационарному бесплатному телефону, занимала его к ярости тех, кто тоже желал кому-либо звонить. Злой Эльф вынужден был переминаться с ноги на ногу, стоя рядом у телефона. Окрылённая новой любовью Хемуль начитывала сообщения, которые птицами летели ему на пейджер. Панк был… модный, он работал и у него был пейджер. Хемуль всегда искала тех, кто старше, кто опытнее, объясняя тем, что романтично-слащавые малолетки ей не интересны. Хотя, не брезгуя, трахала таких, если попадались под разгорячённую вагину.
Рыжий панк был не дурак, тут же проверил, с кем это она тусует на уроках. Познакомился со Злым Эльфом лично. Возможно, счёл его неопасным, но приставил к «подруге дней своих суровых» лучшего друга. С небольшой поправкой — безобидного лучшего друга. С этим «безобидным другом» Злой Эльф тоже познакомился, когда ездил к Хемулю в Бирюлёво на какую-то зимнюю тусовку. Его звали Лёшкой. Он действительно выглядел безвредным: невысокий (но коренастенький), лицо вытянутое, как будто лисье, он часто улыбался, был дружелюбным, открытым и немного робел, как будто бы от природной скромности. Фамилию его упоминать всуе никто не будет, но нельзя не подметить, что фамилия у него была «сучья». Это звучало по-настоящему зло, но на то Эльф и слыл Злым, чтобы дать Лёшке «заспинное» прозвище — «Сучья фамилия». Злой Эльф не имел намерения дружить, однако, получилось так, что они с безобидным другом панка подружились. Эльф никогда не отталкивал от себя людей, если те сами тянулись и не навязывались сверх меры.
Так что теперь за Хемулем приглядывали уже два неопасных товарища. Но чуть более мудрый человек, а не рыжий панк, быстро бы смекнул, что приставь он к Хемулю хоть полк безобидных друзей, это не поможет делу. Мало быть безобидным, надо быть… пидорасом. И Лёшка не справился, потому что влюбился в неё, как юный скромник-романтик. Она играла с ним, как со щенком, пользовалась его доверчивостью, пользовалась его наивностью. Он вёлся на кокетство, на ужимки, стреляние глазками.
   Злой Эльф не стал разбираться в тайнах бирюлёвского двора, так как все они: Хемуль, панк и его друг жили по соседству, — но услышав историю подъездного совращения Лёшки, едва не задохнулся от приступа неостановимого хохота.
— Я ща обоссусь. Обожди, — задыхался он, согнувшись пополам, когда Хемуль с весёлой физиономией рассказывала ему в красках про стрельбу из пневматического пистолета по «сучьей фамилии». Панк откуда-то прознал про «тайны двора». Как-то выйдя днём на балкон покурить — приметил бредущего из школы «безобидного» друга. Как любой уважающий себя чувак с чувством собственного достоинства и попранной гордостью, он ощущал предательство вдвойне, схватил пневмат и высадил всю обойму в друга, бегущего по двору, скользящего на поворотах к хоккейной коробке. Стрелял панк хреново, поэтому «Сучья фамилия» выжил и отделался лишь лёгким испугом. Роман с рыжим панком оказался недолговечен, тогда как привязанность рыжего кота к новому хозяину лишь крепла. Хемуля спасла бы только привязанность бультерьера, надрессированного отгрызать яйца любому приблизившемуся, но к таким изощрённым методам её добродушный отец и любящая мать никогда не прибегли бы, поэтому Хемуль после этой истории снова пустилась во все тяжкие.

***
Возможно это предчувствие весны, хоть и рановато, но безудержное веселье, охватившее нас с Хемулем после пары банок «Отвёртки», кружит голову. Она вытаскивает из шкафа свою белую короткую шубу из меха неизвестной науке рыбы и кидает в меня.
— Примерь-ка, — хохочет в голос.
А мне… мне море по колено… после «Отвёртки»-то. Одеваю шубу. Смотрюсь в зеркало. Вот охуеть, ****ь, теперь. Мне идёт!
— На… возьми мой шарф, — обматывает меня красным шарфом.
     Со своим отросшим до плеч каре, в клешах, с шарфом и в этом белом «фильдеперсовом» полуперденчике — я, сука, просто «здравствуй, мама, семидесятые»! Мы неугомонно ржём, что-то пьянит нас, что-то дурманит трезвость ума. Может, мартовское солнце?
— Пошли покурим! — предлагает она.
— В таком виде? — смеюсь я, поправляя шарф и поигрывая бубенчиком на его конце.
— Да. Прям так и пошли.
     ***ня вопрос. У Хемуля какой-то личный, одной ей известный план, я же просто непосвящённый. Иду следом.
— Пошли на другой этаж, а то тётя Люба увидит — маме скажет.
     Поднимаемся на 12-ый. У Хемуля сегодня Marlboro, офигенно, это хотя бы не моя вечная «Ява» или злоебучая «Прима» голодранца. Покурю Marlboro. Прислоняюсь спиной к стене. Белая шуба мне определённо идёт, как и красный шарф. Глэм-роково до одури! Живи б в другой эпохе, в другой стране — так бы и ходил. Затягиваюсь Marlboro, сжимая бело-красную пачку в руке. Вдруг открывается дверь, появляется какой-то феерически обдолбанный хрен. Смотрю на его наркоманское рыло и меня штырит, понимаю, что в нём, сука, что-то есть… Гормоны семнадцатилетних — то, что губит не одну нацию. Если задуматься — что может понравиться в обдолбанном нарке? Одна и очень важная вещь — свобода. Правильный нарк — это прежде всего свободный от предрассудков человек с широкими взглядами. Мне это импонирует. Не испытываю к ним ненависти, скорее природное понимание и…
— Оооо, — медленно тянет слова он, застряв в приоткрытой двери, — Лееенк… Это ты?
— Я, — улыбается она, зажав между пальцами сигарету. Включила рубильник «сучье очарование». Пожалуй, оно ей идёт больше, чем «очарование кошки» или «очарование девчушки».
— Оооой, — небритое лицо нарка медленно расплывается в улыбке, — ты… с подружкой.
— Да, с подружкой. Ёб тэ… — отвечаю я.
— Оой… п-прооости, — он спотыкается в буквах, — ты не подружка.
— Ты наблюдательный.
— Блин. Да. А…а кааак тебя зовут?
Я отчётливо вижу, как он залип на мне, напрочь забыв про Хемуля. Признаться… приятно. Эксгибиционист во мне счастлив. Класс Ассасин временно убран в ящик — не время скрываться в тенях. Надел ****скую шубу — держи ответ.
— Я Эльф… — пускаю ему в расширенные зрачки вызывающий взгляд. — Злой Эльф.
     Зачем я это делаю? Невинно экспериментирую.
— Ээльф… А… а п-почему злой? К-кто тебя разозлил?
— Жизнь, — выдыхаю я с дымом и улыбаюсь уголком рта.
— Может… зайдёшь? — предлагает он.
Мы с Хемулем переглядываемся и заходимся истерическим подростковым хохотом.
— Меня, значит, не приглашаешь. Ну, всё. Нам домой пора, — говорит она, отсмеявшись.
     Мы тушим бычки о стену и спускаемся вниз. Мокрый снег на земле набух, как перевозбудившиеся половые органы. В воздухе пахнет весной. Вороны каркают с лёгким оптимизмом. В сером гнусном Бирюлёво всегда веет тоской. Мы идём в ближайшую «Копейку», покупаем какие-то говняные коктейли типа «Казанова» и «Екатерина Великая». Выпиваем их и прёмся в соседний микрорайон по её личным делам. Сегодня мне всё равно, куда идти, но всё-таки не до такой степени. Однако я обо всём узнаю в последний момент. Вот мы уже в квадратном коридорчике, в комнате в одних трусах стоит пьяный в дупеля неизвестный мне чувак, а Хемуль начинает с ним какие-то мутные базары и разборки с упоминанием ничего не значащих мне имён. Всё это способствует газообразованию и дурному настроению.
— На хрена мы сюда пришли? — зло справляюсь я, видя, как она распалилась, и бухтит, ругается с чуваком.
     Они начинают переходить на высокие частоты. Из всей пустой трепотни логически вывожу, что она искала тут какого-то своего скипнувшего мужика, а этот ничего не хочет говорить или не знает, но тоже имеет на неё виды. Сраный бразильский сериал по-русски! Бухой бирюлёвский гопец в семейниках трындит посреди захламлённой комнаты. Глаза б мои этого не видели!
— Хватит ****еть! — срываюсь я. — Пошли отсюда. — Хватаю Хемуля за руку, пытаясь увести, но она либо опьянела от «Казановы» и «Екатерины», либо возомнила Екатериной Великой себя или Казановой этого уродливого упыря.
— Нет, — вопит неизвестный мне гопник, ничуть не смущаясь своих семейников с турецкими огурцами, — она останется здесь, а ты можешь идти.
— Эт чо… — во мне включается мой «внутренне спящий гопник», он пробуждается за секунды, расправляет плечи, хрустит суставами. И не надо смотреть, что я не выдался крупным сложением, ростом, мышечной массой или ещё какой ***нёй — у меня есть самое важное — злоба. — Ты кто ваще такой? — спрашиваю я скорее самого себя, нежели его. — Лен, — обращаюсь я к Хемулю, раздувая ноздри, — можно я ему ёбну?!
    Выглядит наверняка глупо, даже смешно. Чувак в белой бабской фальш-шубе говорит: «Можно я ему ёбну?». Ну, обхохочешься просто. Но мистер «семейные трусы» отчего-то не рассмеялся, он стал орать, что я охуел совсем. Потому что какой-то невнятный пидарок и «*** с горы» стоит сейчас в его квартире и ещё собрался намылить ему фэйс. Весь этот сказочный идиотизм готов перерасти в мыльную оперу, и умный режиссёр, несомненно, этим бы воспользовался, а я бы ёбнул этому «труселю», уж больно мне не понравился его бирюлёвский фэйс, который так хотелось долбануть об тэйбл, но Хемуль понесла на меня. Она заорала на меня так, будто это я втянул её в эту историю и насильно притащил сюда.
     «Семейная сцена» переросла бы в скандал, но я многозначительно поднял длань… с должной моменту патетикой и злобой во взгляде, грозящей перейти в неудержимый махач, и сказал, остро выплюнув слова, как кинжалы:
— Я жду тебя на лестнице. Даю тебе десять минут и ухожу. С тобой или без тебя…
     И да… я как дикий зверь в клетке расхаживаю туда-сюда на пятачке перед лифтами. Прямоугольное окно наверху, в него даже не заглянуть. Гнев переполняет меня — дико хочется уйти, я ударяю по батарее ногой, обутой в крепкий ботинок с железной вставкой в носке. Была б бутылка — разбил бы. Жду, начиная жалеть о проёбаном дне и плохом настроении. И в тот момент, когда я уже серьёзно готов уйти и даже больше — уехать в этом нелепом виде домой — она появляется. Быстрым шагом подходит ко мне, берёт за руку.
— Пошли.
     Молчит. Зла, наверняка, так же, как и я. Вот и вопрос — нафиг было всё портить хождением по местным долбоёбам? Идём к ней домой, чтобы я переоделся в свою одежду, ноги снова несут нас в «Копейку» на районе, пьём джин-тоник, он отдаёт еловыми ветками и можжевельником.
     У неё дома нас в коридоре встречает отец. По лицу видно, что этот, обычно милый человек, разъярён.
— Лена, — строго, по-полицейски, выговаривает он, — объясни мне, почему какие-то наркоманы звонят мне весь вечер и требуют к телефону то тебя, то какого-то Эльфа?
Хемуль прыскает со смеху, стерва. Всё-таки напилась. И он, разумеется, это тоже видит.
— Всё. Расходитесь, — командует он. Безапелляционно.
Я снимаю её шубу и передаю в его крепкие руки, затем шарф. Шарю в поисках своей одежды, но он опережает. Протягивает мне куртку.
— Нагулялись на сегодня.
Нагулялись, однозначно.
— До свидания, — роняю я извиняющимся тоном, как школьник. Эта его тирада возвращает меня в реальность, что да… я и впрямь школьник. Ретируюсь.
Минут тридцать я одиноко мёрзну на остановке «Почта». Сажусь в тускло освещенный и вонючий автобус. Одна радость — он почти пустой. Сорок минут еду до метро и… домой. Быстрее домой. Хватит мне на сегодня бирюлёвского обаяния. Объебался я им.

***
     Позже Злой Эльф узнает, что расстались они очень вовремя, потому что Хемуль, крепко нажравшись в тот день, облевала все, что могла, получила по мозгам от отца, от матери. Села на неделю под домашний арест, но дикую кошку, как по опыту знал Эльф, не остановить, она улизнёт даже с девятого этажа. Так и вышло. Пока отец парился на работе, а мать бегала в школу по проблемам младшего брата, Хемуль сделала всё возможное и невозможное, попав в гости к наркоманам с 12-го. Их оказалось трое. Уйти просто так от них не получилось. Они как раз вштырились хмурым с утреца. Всем хотелось трахаться. Возможно, предвидь она заранее такой расклад, предпочла бы вовремя убраться оттуда, но есть моменты, когда уже слишком поздно. Эльф уже сам знал, что так бывает. Когда она рассказывала ему эту историю, лицо её не светилось сладострастным счастьем или эйфорией, но какой-то сорт неизвестной гордости она всё же испытывала. По крайней мере ему так показалось.
— Ну, что тебе сказать? — вздохнула она, смотря в пол. — Пустили они меня по кругу.
— А чего ты не сбежала? — наивно спросил Эльф, сведя брови.
— Знаешь как… назвался груздем — полезай в кузов…


========== Прощайте, 90-е. VI ==========

Самое первое воспоминание Злого Эльфа уходило в самое начало восьмидесятых. Он словно во сне помнил белую комнату. В каких-то сетках, похожих на продуктовые тележки, лежат, завёрнутые во фланель свертки, такие же, как он. Разница лишь в том, что он это всё уже знает, он всё это уже проходил, он жил и видел всякое говно. И одно, что он определённо чувствовал — была злость, сродни — «что за огромная наёбка? Опять? Опять?!». И всякие там верующие христиане или скептичные агностики скажут, что это чушь собачья да по меньшей мере… антинаучно, чувак обкурился и всё выдумал, а ещё проще — ему это приснилось. Проблема в том, что Эльф проверял свои рассказы сначала отдельно на отце, потом отдельно на матери, все подтвердили истинность его воспоминаний, не скрывая удивлённо открытых ртов. Лишь отец добавил, уронив слезу:
— Он весь в меня. Такой же. Я тоже своим родителям рассказывал воспоминания из младенчества, они поверить не могли.
Эльф отчётливо помнил, как его взвешивали на весах. Это первое воспоминание было окрашено в белое с примесями редких оранжевых всплесков рисунка на фланели. Второе воспоминание было голубым. Вот его вносят в комнату. Из большого окна бьёт свет, в комнате стены окрашены в нежный голубой цвет. Справа кровать. Увидев его, некая женщина с тёмными волосами и носом с горбинкой улыбается и тянет к нему руки.
— Мой? — спрашивает она.
— Ваш. Глаза очень осознанные. Никогда таких глаз не видела. Будет умный. Ну, иди к маме, — его передают в чужие руки, названные материнскими.
Новорождённый Злой Эльф, вынутый из материнского чрева методом кесарева сечения, не помнил миг своего рождения, полагая, что спал в тот момент, когда его вынимали, поэтому теперь такие проблемы с просыпанием и ненавистью к миру. Родовая травма. А вот сирень на тумбочке в родильной палате он помнил, равно как и своё голубое одеяльце. Помнил красную машину с шофёром, на которой их с новообретённой матерью встречал бородатый улыбающийся человек — отец, как позже выяснится. Помнил, как его первый раз пеленали дома. Бородатый человек был смел и ловок.
— Дай-ка, — уверенно сказал он.
Ещё бы… он ведь для него был уже третьим, это у неё он первенец. Что с ним делать-то непонятно, даже когда тебе 42 года. Эльф никогда не забудет то неистребимое чувство стыда, когда отец пеленал его.
Потом — улыбающаяся сухощавая и высоченная старуха в очках, бабка по материнской линии. Её домашние тапочки напоминали ему каноэ — такие же узкие и длинные. Помнил он и то, что родители после его рождения почти сразу поругались и отец пропал. Пропал на несколько месяцев. Мать пошла работать, а он стал бабушкиным достоянием. Позже отец вернулся, привезя прогулочную коляску, и в семействе ненадолго возник мир. Одинокая тётушка его в то время жила и работала в ГДР, поэтому регулярно присылала посылки — большущие коробки с печатями и непонятными буквами. Из них магически появлялась одежда и книги. Эльф сразу стал запоминающимся ребёнком, потому что дефилировал по переулку в немецких шмотках. Ещё тетушка присылала красивые немецкие полотенца, их мать вешала на кроватку, чтобы он любовался и развивал чувство прекрасного. На полотенцах распускались цветы, вставали на дыбы лошади, превалировали картины сельской жизни и пасторальные мотивы. Позже к стене над ним прикрепили гобелен с оленями, что мирно паслись на лоне природы под буйными цветущими деревьями.
     Когда ему был год, он сильно заболел, врачи не смогли вовремя распознать начинающийся круп, поэтому к нему с регулярностью три раза в сутки ездила платная неотложка. Колола антибиотики. Он помнил то время белых халатов и потом ещё долго начинал орать только от одного вида врача. Вся эта канитель с болячками что-то подорвала в его нервной системе. Он подолгу заходился неостановимой истерикой, бросался на пол и бился там до тех пор, пока мать не вывозила его на улицу. Только на воздухе он успокаивался и спал. В возрасте двух-трёх лет ему стали сниться кошмары, от которых он вскакивал ночью в ужасе. Его даже водили один раз к невропатологу, там он рассказал содержимое своих снов. Врачи улыбнулись, посмеялись и сочли его вполне себе здоровым и адекватным. Именно там, в кабинете невропатолога, он впервые стибрил игрушку. В детской районной поликлинике на него напала клептомания, которую он впоследствии ещё долго в себе не мог истребить, вплоть до шестнадцати лет. Он с регулярностью воровал игрушки в детском саду, в поликлинике, в гостях, в песочнице во дворе, потом на даче у друзей, потом в девяностые стал потакать себе и зазывать друзей тырить жвачки с лотков и мороженное прямо из местного сельпо. Закончилась эта эра клептомании так же неожиданно, как и началась. Сама собой.
     Два года — это время бунта и революции. Он ещё не растерял духовный опыт прошлых жизней, ничего не боялся, был свободным, смелым и подавал надежды как растущий революционер. Эльф как раз научился говорить. Он долго молчал со сведёнными бровями, кои запечатлелись на всех чёрно-белых фотографиях, а потом заговорил. Всё. Напалмом. Как пулемёт. Если его пытались кормить, он строго отвечал: «Я хам!», что означало «Я сам!». Он не мирился ни с чем, что ему не нравилось. На даче мать запирала его в небольшом садике, огороженном забором, чтобы он не сбежал, а предпосылки к этому имелись. Он боролся изо всех сил. Орал во всё горло: «Гуять хочу! Хочу гуять!» Этот ор мог продолжаться сколько угодно. Его душа требовала прерий! И да… он сбегал. Потом его искали всей деревней, а он прятался где-нибудь под кустом и хихикал, видя, как отец и мать носятся по пыльным деревенским улицам. Он ставил опыты над ними, изучал это зыбкое слово «привязанность».
     На даче у него даже появились первые друзья: Антон и Андрей. Однажды мать снова пролопоушила, потому что готовила обед и заковырялась на кухне, а Эльф опять сбежал. Нашла она его спустя полтора часа у Антона. Эльф пришёл к другу сам, пообедал там, попил компот и уже собрался лечь с другом спать, но мать испортила всё, впрочем, как обычно. Мать потом в ужасе вспоминала то лето, ведь маленький Злой Эльф дал ей прикурить. Только специально сооружённый загон с забором смог остановить его рвение, но не остановил его риторический бунт. Мужик растёт — понял отец.
     Зато в три года он в одночасье стал покладистым и послушным, словно подменили. «Мама, я у Нюши. Мама, я на горке. Мама, я у собаки», — сообщал он и радовался, когда она улыбалась. Но эта видимость покладистости не отменяла его строгий нрав. Как-то он торчал поутру в палисаднике, а к хозяйской внучке, которая всю ночь гуляла и сидела на лавке с парнями, пришла подружка. Она долго стояла у калитки и звала:
— Каролиииина! Каролииина!
     Но Каролина спала мертвецким сном. Наконец, вышла недовольная бабка и ворчливо сообщила, что «Каролины нету дома». Расстроенная подружка ушла, а Злой Эльф не растерялся и подошёл к бабуле, свёл свои брови к переносице и спросил:
— Вы почему Каролину прячете?
Взгляд его просверлил бабульку насквозь. Она крякнула, ойкнула и проговорила:
— Ну, всё. Прокурором будет!
     Был случай, когда он получил от отца нелицеприятное прозвище Савва Морозов. Что это значит, он не понял, но обиделся. Родители и ещё пара семей, что снимали дом и жили в его разных частях, шутили вечером и веселились, пока хозяйка уехала в город. В большом парнике росли самые прекрасные на свете огурцы. Мать покупала их у хозяйки и делала из них малосольные путём держания их в кастрюле с солёным раствором, на крышку которой батя водружал большущий неподъёмный камень. Дачники настолько разошлись в тот вечер, что решили скоммуниздить себе какое-то количество этих огурцов. И в тот самый злополучный миг, когда хозяйка вернулась с сумками и, устало пыхтя, ковыляла к себе, Злой Эльф громко выпалил:
— А мы тут, Любочка Иванна, ваши огурцы воруем.
     Дело замяли исключительно потому, что выходка всех насмешила.
Злой Эльф любил самостоятельность. Теперь он знал, что излишние её проявления приводят мать в состояние обезумевшей наседки, но совсем отказаться от «убеганий» так и не смог. И когда рано утречком Любочка Иванна вместе со крупнокалиберными подругами, которым всем было хорошо так за шестьдесят, направилась на реку, он тоже пошёл. Три бабульки разделись донага и зашли в быструю реку, вода — по щиколотку. Палеолитические Венеры резвились и веселились, а, завидев на высоком деревянном мосту идущего мужичка, завопили:
— Давай к нам!
Эльф с нескрываемым любопытством наблюдал за человеческими коммуникациями. Потом он, конечно, получил нагоняй от матери, но купание неюных Венер того стоило. Пришлось даже задать матери вопрос: «А почему у Любочки Иванны и других бабуль паутина на писе?».
     Злой Эльф полюбил изучать людей, наблюдать за ними, так же он проявлял интерес к мистическим сторонам этого мира и сновидениям. Незадолго до смерти бабушки, он видел в доме пару привидений и, даже повзрослев, так и не смог объяснить себе этот феномен — действительно ли он видел их тогда или… просто увидел во сне или выдумал. На выдумку или сон это было не похоже, потому как слишком тесно переплетались события реала и ирреального. Но факт оставался в том, что хладный труп бабушки на диване в большой комнате его никак не тронул, ему казалось это естественным, он нисколько не испугался и не понял, отчего же так расстроилась мать. Бабушка умерла тихо, спокойно дома во сне… Возможно, лучшая смерть, которую можно себе представить.
Со смерти бабушки в его жизни началась бесконечная круговерть лиц, людей, домов, детсадов, куда его пристраивали. Самостоятельность перестала казаться чем-то недосягаемым. Она была здесь, рядом, осязаема и постоянна. Он учился растворяться в окружающей среде, не испытывать дискомфорта от чужих людей, от их бредовых идей, от их манипуляций с ним. Он привык к многому, но потерял что-то очень важное — ту наглую уверенность, ту память, с которой он пришёл в этот мир, ту дерзость и прямоту. Он размяк, стал жалеть себя, ощущать свою беспомощность и ненужность. Однажды, он даже плакал, видя удаляющуюся спину родителя из окна детсада. А потом шёл и делал то, что было необходимо, что от него ждали. Социальная система начала медленно ломать его, обезличивать и подстраивать под себя.
     В первом детсаде, куда его пристроили — собралась международная сборная: в младшую группу приходили даже чернокожие дети и узкоглазенькие. Причина проста — рядом много посольств. Тогда Эльф понял, что такое разнообразие и счёл его прекрасным и интересным. Ему и теперь нравились инаковости в людях. Отличаться… разве это не восхитительно?
     В школу Эльф мечтал попасть. И, несмотря на классную руководительницу в стиле строгого советского режима, которая мутузила его линейкой почём зря, он школу любил и учительницу эту уважал и даже теперь вспоминал с теплотой, потому что наказывала жестоко она равно всех и всегда за дело. Он застал короткую эру школьных форм, был посвящён в октябрята, любил быть дежурным и проверять чужие грязные уши и ногти на входе в класс. Потом торжественно сообщал у доски, что у Вовы Рыжикова уже второй день очень грязные уши, а у Барановой Оли снова не подстрижены ногти на руках, а на ИЗО она ест краску. Возможно, из него получился бы достойный ребёнок советского режима и честный пионер — всем пример, но случился 1991 год.
     В тот день, он гулял с мамой, когда на улицу, недалеко от метро выкатили поливальные и пожарные машины, шланги гусеницами валялись на асфальте, готовые разгонять людей. Он ничего не понял — думал… какая-то майская демонстрация, а майские демонстрации он любил: улицы заполнялись людьми, дорожное движение в основном перекрывали, стояли редкие красные палатки, продающие шарики и прочую дребедень.
     Мать что-то спросила у скучающего водителя пожарной машины, тот что-то ответил, она перепугалась и быстрее повела Эльфа домой. По чёрно-белому телевизору показывали людей на танках и потом объявили, что без единой жертвы был взят Белый дом. Мир менялся — понял Эльф, кардинально. Нечто закончилось, а что-то вот-вот начнётся. И началось. Безденежье, но вкуснейшая американская помощь, которую раздавали в школе в виде больших мешков сухого молока, банки с ветчиной, такой прекрасной вкусной ветчиной со слёзками! Один раз привезли американские сосиски в банках, консервированные! Таких сосисок Эльф не ел никогда. Потом началась «гайдаровщина». Эльф знал, что это ругательное слово, так как мать ненавидела лысеющего мужика в телевизоре с толстой поросячьей физиономией, а он ведь даже похрюкивал при разговоре, и фамилия его была Гайдар, его можно легко спутать со знаменитым Гайдаром — детским писателем или режиссером Гайдаем, если не знать. И он путал.
     Ещё Эльф помнил слово «приватизация» и «ваучеры». Псевдоценные бумажки «Автомобильного всероссийского альянса» мать хранила в своей драгоценной стенке, на полке под комбинашками, а потом выбросила в помойное ведро через несколько лет. Вот она — иллюзорная система ценностей!
     Знаменательное событие открытия первого Макдональдса Эльф упустил. Он всегда ел дома и был не приучен питаться в общепите, да ещё и «американском». Зато Руслан и Людмила предали национальную идею, надругались над заветами Александра Сергеевича и побежали праздновать день рожденья Руслана в Мак.
— Что за бред? — усмехнулся Эльф, сидя дома за круглым столом и уминая пирог с мясом.
     Голодные девяностые их семья пережила только благодаря пирогам. Мать готовила один единственно доступный по финансам вид: пирог с рисом и яйцом. За маргарином, правда, приходилось поохотиться. Когда нестерпимо хотелось сладкого, отец делал из какао «Золотой ярлык» густую тягучую кашу, которую ели вместо шоколада. На случай откровенной голодухи — шёл чёрный хлеб, который нарезался кубиками и обжаривался в подсолнечном масле. А потом всё наладилось, и магазины наполнились разнообразными зарубежными товарами. Эльф всегда проявлял не эльфийский аппетит, а скорее орочий. Когда на Новый год или 8 марта мать задаривали коробками шоколадных конфет, избалованный Эльф выедал самые вкусные из коробок, особенно любил марку Mauxion и обычные водочные. Их он предпочитал проглатывать сразу штук по 8-9, балдея от того, как покалывает язык. Да, пожалуй, Злой Эльф был из тех, кого вполне можно приручить вкусной кормёжкой.

***
Я смотрел на Каренину, как на произведение искусства. Она будто сошла с картины Карла Брюллова. Сидит в чёрном облегающем платье с разрезом, нога на ногу, сверху натуральная шуба неимоверной пушистости, наверное, шиншилловая или нет… не знаю. Выглядит, как подающая надежды на «стать женой нового русского». Эх, чёрт возьми, малиновый бы пиджак мне!
Первый раз я увидел её на вступительных экзаменах. Она была ещё девчонка, но очень красивая. Пожалуй, самая красивая девчонка, которую я когда-либо видел в своей жизни. Сейчас уже девица, знает, что она красотка, все оборачиваются на неё на улице. Сам видел, когда мы ходили с классом в музей.
Она высокая, но пропорционально сложена; худая, но комплексует по поводу чуть более аппетитных, чем всё остальное, ляжек; плечи покатые, как у картинных женщин девятнадцатого века; идеально прямая спина; тонкие белые руки с длинными пальцами; чёрные слегка вьющиеся волосы ниже талии; фарфоровое лицо со вздёрнутым аккуратным носиком и совершенно бесподобные чёрные глаза с пушистым веером ресниц.
Она всегда заливисто смеётся высоким тембром, смеётся по-особенному, как будто героиня фильма «Женитьба Бальзаминова», в ней есть что-то ретро неуловимое с заламыванием рук и драматическим пассажем пальцев, поэтому в классе её прозвали Анной Карениной. Она действительно Анна, но, разумеется, не Каренина.
Я не могу не пялиться на неё. Она, словно дорогая вещь, антикварная скульптура, ожившая картина или воплотившийся роман. Наблюдая за ней, я чувствую трепет восхищения от её породистости. Увидев её тогда на лестнице, я ощутил себя стопроцентно гетеросексуальным.
По воле судеб, первым экзаменом был диктант по русскому, она сидела передо мной и постоянно вертелась и спрашивала, как что пишется. Да, она была «дурой», если можно так сказать, но настолько импозантной дурой, что это ей шло лишь на пользу. «Дура» в её случае — слишком грубое слово, она… просто немножко глупенькая, не склонная ни к точным, ни к гуманитарным наукам. А как она хохотала… заливисто, задорно, когда пыталась играть на домре. Как выяснилось, у неё совершенно отсутствует музыкальный слух, но… она неимоверно великолепна в этом своём «ничего не умении»! Её «ничего не знание» и антиинтеллектуальность выглядят романтически вдохновенными. Они естественны и не безобразны, придают особенную пикантность.
Я обожаю пялиться на неё, обожаю делать это вообще и в данный конкретный момент в «Презент индефините» и «Презент континиусе». Сижу и разглядываю, какая же она охренительная! Ни одно её движение ни грубо, ни противно, ни убого, чёрт… она действительно идеальна. Божественна, иконографична. А я сижу и отчего-то думаю о том, что Хемуль поработила и поставила пробы на несметном количестве парней, можно смело сказать — она популярна, сродни мейнстримовой музыке: нравится многим, доступна, её можно раздобыть, как кассету за 30 рублей, её играют по радио, посмотреть на неё тоже дают на MTV с регулярностью так… раз 5 в сутки. И самое важное — самому не надо быть особенным, чтобы «слушать такую музыку». Не надо как-то выглядеть, принимать экзотическую веру, окунаться в эзотерику, изучить все тома Карла Маркса или как-то называться. Достаточно быть Иван Ивановичем Необъятным, Непотребко или Обосраковым, чтобы быть с ней.
А Каренина? Я же не знаю её с этой стороны, не читал её Библию секса, не в курсе всей подноготной, но… я чувствую… я вижу, что она особенная, как дорогая игрушка. И я буду балдеть и получать визуальные грани удовольствий на этом чёртовом спектакле, играя для неё Федота Стрельца, потому что она попросила, она меня выбрала. Важно то, что я никогда не посмею перейти черту. Она — мой искренний фетиш. Может, со мной что-то не так, потому что как только я испытываю феерическое удовольствие от визуальной составляющей какого-то человека, он становится не человеком, не плодом вожделения, а произведением искусства, и я не могу… не могу, не смею… Какого сорта эта нездоровая робость? Как так устроены люди, что обезумев от красоты, рвутся её покорять? Почему я отступаю? Отхожу на несколько шагов и любуюсь со стороны, словно юный натуралист — «Ах, не спугнуть бы эту племенную кобылку!». Хемулю я никогда не сознаюсь, что Каренина вызывает у меня симптоматику «коллекционера» Фаулза.
Интересно… за что мы любим человека? За пол? За гениталии, которые правильные или неправильные для размножения? Не знаю. Мне если нравится человек, то целиком, как сосуд с жизнью, как музейный экспонат, как идеальная форма и содержание. Это не только физическая и энергетическая его составляющая, но и что-то гораздо большее… что-то сродни метафизике.
Столько девиц вокруг, их всегда было немыслимо много: в школе, во дворе, на дачах, в колледже, на улице… В Охотном ряду так они выстраиваются рядами на кругу, только и мечтая, чтобы познакомиться, — бери не хочу, как ****и на продажу, толпу которых —штук 30 — привозят на автобусе в сквер неподалёку от дома. Мужики приезжают на иномарках, смотрят, выбирают, увозят… Столько доступного! А мне отчего-то похеру. И только Каренина… с её ужимками, этим дурацким особенным смехом… Мне даже не жаль шиншилл, что превратились в шубу для неё. Лучшая участь для них — стать обрамлением ценного камня «Анна Каренина». Её бы на обложки журналов, снимать в кино, фотографировать без устали, сейчас… пока она свежа и не растоптана большой любовью, её внешняя идеальность недолговечна, как состояние природы…
Я слышу щелчок фотоаппарата. Это Хемуль — ловит на свою фотомыльницу состояние моей возвышенной задумчивости на фоне ожидания репетиции.
— Булку будешь? — спрашивает и лезет в рюкзак.
Да. Хемуль — не идеалистическая картина… на Мать Терезу тоже с трудом тянет, однако, с дружескими качествами у неё всё отлично.


========== Прощайте, 90-е. VII ==========

— Поедешь на выходных с нами тусить? — спросила Хемуль во время большой перемены, когда Злой Эльф вонзал острые зубы в плоть булки с корицей.
     Она хищно посмотрела на него, втайне желая, чтобы свои острые зубы он вонзил в её мягкие булки, так истосковавшиеся по агрессору.
— Королёву помнишь? Моя дачная подружка. Я вас на ДР знакомила.
Эльф жевал и исподлобья смотрел на Хемуля с вниманием. Он утвердительно качнул головой, прямые волосы колыхнулись, как маятник.
— У неё новый мальчик, а у него друзья — всем делать нечего, она зовёт нас к себе в Чертаново. В лесу погулять.
— Маньяков поцеплять. Понял. Значит, бухать едем?
— Ты, может, и бухать, а я туда за иным еду.
— Кто бы сомневался.
— Ну, а что? — улыбнулась она, словно извиняясь. — Весна же, апрель тёплый такой, а я опять одна.

***
     Ненавижу метрополитен. Этот его вонючий жаркий воздух многомиллионного пердежа обывателей, ненавижу, как его гонит волной вдоль перрона со свистом подъезжающего поезда и стуком колёс. Новое душное облако заполняет затхлые потные вагоны. Я снова в последнем, отворачиваюсь к стеклу, в наушниках музыка, плеер устало крутит кассету RUSH. Впадаю в состояние, которое обычно называется «я туплю» — эдакая медитация с открытыми глазами.
Выхожу в Чертаново, опаздываю немного, совсем чуть-чуть. Хемуль выскакивает откуда-то, как чертила. Приветственный поцелуй в губы, как обычно. Сегодня она задержала его чуть дольше.
— Ты опоздал.
— Пять минут, — говорю.
— Все уже тут, — оттаскивает меня в сторону с лицом заговорщицы. — Короче, увидишь высокого с вьющимся каре, чёрненький — это бойфренд Королёвой. На качка обрати внимание, за спиной увидишь голубого зайца — это мой рюкзак, я его отметила.
     Подмигивает.
— А третий там лох какой-то.
— Что… так плох?
Хемуль морщит нос.
— А девочки ещё есть? — ухмыляюсь я.
— Ой, не ****и. Нахуй тебе девочки? Тебе меня мало? — она цепляется за лацканы моего замшевого пиджака и тянет ко мне губки, как уточка клювик.
     И вот мы уже шагаем на ослепительное солнце. Я так отвык от него за долгую зиму. У пруда Королёва обнимается со своим интеллигентным новым приятелем. Да, он недурён собой. Соглашусь. Не успеваю я поздороваться, как в глаза мне бросается мультяшный голубой заяц. Коротко стриженный качок смешно смотрится с этим дурацким рюкзаком. Хемуль тут же кидает меня, бросается к качку и виснет на нём. Охренеть просто. На пять минут опоздал — она уже успела роли распределить. Мисс режиссёр! Рядом робко мнётся чувак с отросшими волосами и неряшливой бородкой, но портки у него зачётные с карманами. Да и так грубо… лохом… я бы его называть не стал. Всё-таки какие женщины категоричные!
— Это мой друг…
     Хемуль не успевает продолжить, беру инициативу в свои руки.
— Эльф.
— Эльф? — переспрашивает качок.
— Злой Эльф, — протягиваю руку.
   Привык смущать людей ником вместо имени, ни к чему им моё имя. Оно не показательное, обычное, никак меня не характеризует.
 Начинают представляться. Королёва не могла лишний раз всем не напомнить, что это её новый бойфренд, а то, ****ь, все такие тупые, сто раз, сука, повтори, клеймо ему на лоб поставь, королева, ****ый блять ***. Будто думает, что-либо Хемуль, либо я его трахнем прям тут у метро. Она-то, между прочим, про меня ничего такого не знает, вот пусть и не знает себе дальше. И опять все эти — «Вася, Петя, Лёша, Ваня»… И я уже спустя минуту не помню, кого как зовут. Не запоминаю я эти имена. Будь среди них какой-нибудь Вениамин — непременно запомнил бы, а теперь придётся по ходу просекать, кто из них кто.
   Королёва ведёт нас мимо пруда в сторону виднеющегося невдалеке леса. Мы пытаемся вести раскрепощённые разговоры, но пока всё сводится к базарам типа: «А ты где учишься? А какой класс? А какой курс?» и прочая общепринятая дребедень, а в итоге переключается на обсуждение — какое бухло брать. Ничего иного я и не ожидал от «чертановского леса». И вот мы уже в местном «сельпо», затариваемся бухлом и заодно сигаретами и чипсами для закусона. Чувачки, надо признать, не чета мне, бабло у них водится. Мамочки-папочки спонсируют. Я по-уеблански выворачиваю карманы — нахожу двадцатку. Чуваки тут же тормозят мои дальнейшие попытки подсчитать медяки и рубли, завалявшиеся по карманам. Им, видите ли, не солидно. Да, купюры в их руках не того номинала, к которому я привык. А мне и не впадлу потусить за их счёт. Много пить я не намерен, часов восемь без жратвы легко продержусь.
     Непонятно, когда трава успела проклюнуться и вырасти, в ней то и дело выстреливают жёлтые овалы мать-и-мачехи. В руках шуршат пакеты, полы клешей шелестят по траве, снизу уже разлохматились.
— Ты хиппи? — качок подваливает ко мне с разговорами.
     Я протягиваю ему прикуренную сигарету, но он отказывается. Не курит.
— Нет, а с чего ты решил?
— Волосы длинные, — пожимает плечами он, — клеша, Эльф…
— Ты ещё не спросил, почему Злой, — усмехаюсь я.
Он тоже смеётся, понимает, видимо, всю глупость ситуации.
— А я Уж, — вдруг признаётся он.
— Отлично. Теперь я точно запомню, как тебя зовут, — смеюсь я, — на счёт остальных не подскажешь? — чуть тише осведомляюсь я. — У меня отвратительная память на имена.
     Мы ржём, рядом материализуется Хемуль. Палит, что мы общаемся, да ещё и без неё. Такого она не допустит. Голубой заяц скалится зубастой улыбкой. Мы ещё даже в лес не вошли, а будто уже прибухнули. Впереди маячат стальные трубы, мерцающие на солнце, протянулись по кромке леса будто гигантские черви. Мы преодолеваем их тела, как препятствие. Хемуля ловит качок Уж, берёт на руки. Вуаля, они уже сосутся. Парочка Королёва и Интеллигент, как я заочно его прозвал, чтобы не запутаться, не отстают в тактильно-языковом творчестве. Как на соревнование попал. Но мне не привыкать. Это тот случай, когда позвали гулять, а сами сосутся всю дорогу. Но надо отдать им должное. Королёва и её Интеллигент (не зря я его так назвал) скромны, не увлекаются, не проводят «порнократичную» пропаганду, я бы даже сказал «стесняются». После всего, что я повидал с Хемулем, эти — так робкая юная пара. Чувак с бородой плетётся с грустным видом. Наверняка мечтал о большем количестве девушек, не рассчитывал он, что Хемуль приедет не с подружкой.
     Мы перебираемся через мелкий ручей, уходя вглубь по весеннему робкому лесу. Молодая листва и свежая трава нашёптывают мне о юношеских мечтах, молодые побеги заигрывают с моим старым пиджаком, им весело насмехаться над его дряхлостью. Птицы неугомонно дразнятся, недовольно взмахивают крыльями и улетают прочь, когда мы продираемся через чащу. На краю оврага есть сухое бревно. Его-то мы и искали. Я избавляюсь, наконец, от надоевших шуршащих пакетов и выхожу на край обрыва, вижу, как внизу бежит тот самый ручей, через который мы перебирались в начале пути. Мокрый песок обнимает камни, заключает в объятия скользящую воду. Меня окликают, вручают бутылку. Я пью не глядя. Меня больше завораживает овраг.
В голове всплывают воспоминания, как позапрошлой весной меня позвала дачная подруга к себе на ДР. Мне 15. Я юн и наивен до безобразия. Мать тогда с трудом отпустила меня из дома. Я долго добирался до Марьино, попал в квартиру, в которой царила суматоха: носились неизвестные мне люди. Я смутно понимал, что скорее всего эти потасканные ****и и долбоёбского вида мужики — мои ровесники, но только по цифрам — внешне они выглядели потрёпано и отнюдь не наивно. Мне стало страшно тогда. Я всегда отдавал себе отчёт в том, как выгляжу. У нас это семейное — выглядеть крепко младше своих лет. Когда тебе 15 лет — такая генетическая черта заставляет комплексовать. В тот день мы под завязку набились в машину, на моих тощих коленях чудом разместилась пара толстозадых бабёнок с разукрашенными лицами. Какой-то парень лихачил на шестёрке. Прав у него не было, а в местные прилески он развозил нас двумя партиями. В лесу началась жесточайшая попойка. До шашлыков дело так и не дошло. Их было некому жарить на костре, потому что первоочерёдно выжрали несколько бутылок водки. Моя дачная подружка сначала полезла ко мне, но быстро переключилась на такого же инфантильного чувака, с которым я успел пообщаться. Удивительно, но этот «будущий мент» был единственным адекватным — хотя бы умел разговаривать. Водку я пить не стал, ограничившись чем-то очень мелкоградусным. И правильно сделал, мать бы заковала меня наручниками дома на будущие пару лет, если б я превратился в то говно, в которое превратились остальные. Помню одну рослую сексапильную девицу, на ней были чулки, она постоянно их подтягивала, те нещадно сползали по её длинным ногам, а я ничего не мог поделать — всё стоял и пялился на эти её «чулочные ноги», как заворожённый, потом эти ноги завалились в кусты с каким-то гопником из тусовки, а моя пятнадцатилетняя «именинница» завалила того рыжего мента, с которым мы отлично побеседовали. Он, как я успел заметить, всё пытался поговорить с ней о чём-нибудь, но она быстро и мастерски заткнула ему рот. Увидев, что половина тусни уже вдупеля и спит в обнимку с брёвнами, а вторая половина сосётся под кустами напротив и задирает юбки, я ничего никому не сказал и свалил. Я шагал по грязной, вязкой тропе, в лужах мелькали тонкие тела ужей, и лягушки прыгали в траву, испугавшись меня. Когда выбрался из леса, сразу направился на ближайшую остановку, спросил у местной тётушки, как мне попасть в метро, сел в жаркий нагретый автобус и, щурясь от солнца, ликовал, что сбежал с этой вакханалии. Я был морально не готов. Да и бухие гопники с пьяными накрашенными гопнотёлками меня никогда не возбуждали.
    Воспоминания мои дымкой тонули среди тонких стволов осин. Хемуль нашла меня, обняла. Сочла, что я заскучал, раз ушёл. Она была слегка «во хмелю», в той начальной фазе, когда она сильнее всего меня любит.
— Пойдём. У Королёвой родители на даче, так что погуляем и к ней повалим допоздна.
— Как скажешь, — пожал плечами я.
    Надо отдать должное ребятам. Всё-таки они ничуть не походили на ту марьинскую тусовку. Никто не преследовал цели нажраться, пили чисто символически, скорее для формального расслабона. Хемуль взяла за руки меня и Ужа, сегодня она играла в «маленькую девочку» с голубым зайцем. И кто же истинно был её зайцем — знала лишь она. Мы прошлись по лесу, выбрались в район Северного Чертаново.
Дом Королёвой был понтовый, с необычной архитектурой, ухоженный с советской любовью, с консьержкой, с цветами, с огромным холлом, напоминал скорее какой-то пансионат, чем жилой дом. Трёхкомнатная квартира на шестом этаже оказалась полностью в нашем распоряжении. Сначала хозяйка предложила всем поесть, но я отказался, увидев на плите свиной суп, в котором стояла ложка. Спящая с детства дискинезия желчных путей сразу проснулась и дала тревожный звонок в мозг в виде отвращения. Что за люди? Орки лишь и тролли могут есть такой суп. Мне сразу вспомнилась одна дачная бабка Люба, которая супы называла «хлёбовом».
— Блин, что с ним? Это… разве суп? — скорчил морду я.
    Не смог вытерпеть зрелище.
— Что не так? — Королёва явно разозлилась.
— В супах ложки не стоят.
— У нас — стоят.
Я готов был пошутить на тему «стоячих предметов», но лицо Королёвой окрасилось пурпуром, а глаза метали молнии, и я промолчал. Потом все направились в большую комнату. Королёва предложила посмотреть какой-то фильм, но Хемуль сказала, что это скука и лучше поиграть во что-нибудь, например, в бутылочку. Я заржал. Королёва сначала напряглась, но, оглядев возможные варианты — оживилась. Ещё бы — так она только Интеллигента скромно и редко засасывала. А тут ещё трое, ****ь. Недурной вариант.
— Какая интрига! — воскликнул Уж.
— А… давайте, — неожиданно согласился Интеллигент.
Чувак с бородой, как там его… я не помнил, отхлебнул пива из бутылки и согласился. Ему, по-видимому, совсем не светило сорвать куш в виде личной тёлки, и он собирался поживиться на счёт друзей.
— Ща, — коротко сказал он. Это, кажется, было его первое или второе слово за весь день.
    Он допил своё пиво, опустошив бутылку, и протянул Королёвой.
— Крути, — подытожил он.
— Нет, — Интеллигент выхватил бутылку из её рук. — Я буду крутить.
     И крутанул. Попал на Хемуля. Все заржали. Хемуль развратно захихикала типа «попал ты». Они потянулись друг к другу и поцеловались. Интеллигент пытался минимализировать, но не получилось. Крутанула Хемуль — попала на меня.
— Иди сюда! — она довольно протянула руки ко мне и подарила влажный долгий поцелуй, но без наглых проникновений. Скромно. Скорее всего, чтобы «не разозлить качка». Кручу я. Чувствую нехилое такое волнение, хотя в подобные игры всё дачное детство практикуюсь. Только на дачах табу — парни с парнями не сосутся, не целуются, заменяют дружескими рукопожатиями и прочим фуфлом. Бабах. Сердце в пах. На Ужа попало. Хемуль ржёт. Интеллигент покатывается. Королёва покраснела от смеха. Это, наверное, в ней так красное винище вскипает с робостью вперемешку.
— И чо? — спрашивает Уж.
— Целуйтесь, — говорит Королёва. — Всё по-честному.
    Тычет в меня пальцем. А в меня тыкать не надо. Меня ли на слабо брать? Тянусь к нему, слыша хохот и воодушевляющие крики.
— Нормально целуй его, без яслей! — орёт Хемуль.
      И я приближаюсь, обхватываю губами его губы, замечая, что он приоткрыл рот для меня. Не зажался. Хемуль уже улюлюкает, как на футбольном матче. Кажется, все разошлись, повеселели. И понеслась. Забава увлекла нас, но всё-таки быстро наскучила. Тогда Хемуль вспомнила, что в загашнике у неё есть более увлекательная игра под девизом «Передай спичку». Правила просты: целая спичка кладётся первому человеку в рот, далее она передаётся изо рта в рот от одного к другому и когда проходит круг, ополовинивается. Так до тех пор, пока она не теряется в недрах чьего-нибудь рта. Первый круг прошёл легко, ничего кроме зубов в ход не пустили. На втором кругу начались пикантные соприкосновения, на третьем больше. Дошло до того, что Бородач и Интеллигент потеряли огрызок спички где-то друг у друга во рту, под языком. Они тщетно пытались её выудить, пока не выяснилось, что Бородач этот кусочек проглотил.
      Я не знаю, какого хрена, но в тот вечер мой внутренний брюзга спал во мне. Все эти игрища нехило затянулись, многих возбудили, и Королёва, будучи достаточно неглупой тёлкой, решила, что на сегодня достаточно, припугнув всех, что якобы старший брат вернётся скоро. Она спровадила нас, но заранее пригласила в следующую субботу, так как и родители, и брат планируют умотать на дачу. Мы предложение приняли и разъехались по домам, ощущая себя объединёнными. Так и было. Бактериальным составом слизистых оболочек рта мы обменялись в тот вечер конкретно.

***
     Неделя пролетела быстро. Часам к двум прежняя субботняя сборная собралась в полном составе у городского пруда. В тусовке уже образовалась вторая пара: Хемуль и Уж. Злой Эльф пытался разговорить Бородача, нравом своим он напоминал чем-то младшего брата Хемуля. У замкнутых социопатичных скромников никогда не знаешь, что на уме.
      Классический заход в магазин, потом сразу домой. Приготовили фильм к просмотру. Все лениво развалились в большой комнате на диване и креслах. Хемуль пригрелась на груди у Ужа, Королёва и её «бой» заняли большое кресло, Бородач приткнулся на ковре, сложив ноги по-турецки. Злой Эльф расположился на диване недалеко от парочки. Киносеанс начался под хруст чипсов, на повестке дня «ДМБ». Злой Эльф скорчил недовольную гримасу. Тема армии — больная тема, идти в неё Эльф не собирался, упоминание даже всуе о ней не любил, а просмотр о ней целого фильма виделся пыткой, но он смиренно принял это испытание.
 После решено было устроить ещё один «спичечный сейшн» под бухло. Потом Королёва и Хемуль закрылись вдвоём на кухне, обсуждая свои девичьи амурные дела и физиологические подробности. Бородач лениво бухал. Все разбрелись по квартире, оснащённой двумя балконами. На одном уединился Эльф. Он курил и смотрел, как медленно солнце катится к горизонту, как оно прячется за кромкой леса. Он выпускал дым неторопливо, притулившись на деревянном ящике. Сиреневый флёр наполнял атмосферу, окрашивая воздух фильтром, как на поларойдовском снимке. Эльф поднялся, подтянул джинсы, сползшие на середину ягодиц, и опёрся на балконное заграждение, устремив острый профиль к облакам. Его уединение нарушил Уж, змеёй проскользнувший и аккуратно притворивший дверь за собой, стекло бряцнуло при столкновении рамы и дверного проёма, нарушило томную тишину, которая окружала Эльфа, словно туман.
— Извини, — сказал он. — Можно я нарушу твоё одиночество?
Эльф обернулся.
— Курить? — спросил он, зажав между большим, указательным и средним пальцами сигарету, потом мотнул головой, уголок его рта пополз вверх. — Я опять забыл, что ты не куришь.
— К чёрту. Дай-ка… — Уж приблизился и принял из рук Эльфа замусоленную сигарету.
— Могу дать новую, — улыбнулся Эльф.
— Да ладно, после всего, что было мне уже не страшно, — усмехнулся он и подтянул длинные рукава, закрывающие его руки до середины фаланг пальцев.
Злой Эльф выдал гнусный смешок, одарив Ужа саркастичной ухмылкой.
— Знаешь… мне ведь… Ленка не слишком нравится. Мне теперь даже как-то… стыдно.
— Передо мной можешь не извиняться, мы с Хемулем только друзья. Это твоё дело.
     Уж опомнился, что у него в руках тлеет сигарета. Пепел просыпался от движения.
— Боюсь, тебе уже не хватит, — улыбнулся он.
    Затем поднёс сигарету к губам и глубоко затянулся, истощив табак до фильтра.
— Делись, — ухмыльнулся Эльф, рот его самопроизвольно слегка приоткрылся.
     Уж протянул ладони, зафиксировав голову Эльфа в них и, приблизившись, стал выдувать дым ему в рот.
Облако табака окутало их, а губы слились в поцелуе. Робость отступила, дав дорогу гормональной дерзости. Их пошатнуло, но напора они не убавили. Комната за балконным стеклом пустела, и сумерки проникли в неё через окна. Фиолетовая дымка туманила взор, прохладой ложась на бархатную кожу. А два персонажа на балконе продолжали запойно целоваться, игнорируя гравитацию, пока из-за стекла со стороны комнаты не послышался возмущённый голос:
— Охуеть теперь! Это как называется?!
Эльф лишь слышал этот посторонний шум, отдавшись волнам ветреного порыва. До него, словно сквозь туман, пробивались звуки, тонущие в глубине. Какая-то суета и гомон. Кажется, голос Королёвой. Голоса всё глубже тонули, шли на дно вместе с хлопнувшей где-то далеко дверью и шагами нескольких пар ног.
Наконец, Уж отцепился от своей «жертвы» и смущённо пробурчал:
— Кажется, они всё видели.
— Ну, и не *** ли? — спросил Эльф, заметив, что голос его стал ниже, словно он едва проснулся и ещё не прочистил горло. Тело охватил конкретный расслабон. Не хотелось никуда идти, так бы и торчал на этом балконе под сиреневым небом, но холодало. Уж поёжился в своём лёгком свитерке.
— Пошли в комнату.
— Влом… как же влом, — промямлил Эльф, но нехотя оторвался от перил и прошёл в тёплую комнату вслед за Ужом.
Эльф снова подтянул сползающие джинсы. Уж заметил это и толкнул того в широкое кресло. Эльф пошатнулся, но ухватившись за качка, утянул его за собой. В этот пикантный момент в комнату влетела Хемуль. В сумраке её разъярённые глаза светились, как у кошки.
— Это вот как называется? — проговорила она на повышенных тонах. — Могли бы сначала мне сказать, а? Это нормально вообще?
Голос её срывался. К ней подбежала Королёва, бросила парням: «Я сейчас её успокою» и увела куда-то. Бойфренд-интеллигент с непоколебимым видом заглянул в комнату и удалился, слышно было, как он стучит в ванную и просит, чтобы Бородач открыл дверь. Тот, оказывается, перепил и забаррикадировался в ванной, выпав из социальных конфликтов. Через несколько минут Хемуль вернулась. Она первым делом обняла Злого Эльфа. В тоне её чувствовалась ревность и одновременно материнская тревога.
— Я вас прощаю, но могли бы хоть сказать…
Эльф, как и его соучастник, понять не могли, что же они должны были заранее сказать. «Преступление» их было спонтанным и незапланированным. Желание выползло из сиреневой дымки, как убийца с ножом, приставленным к горлу, что склоняет к любым преступлениям.
Хемуль напилась в тот вечер. Эльф, с неохотой оторвавшийся от мускулистого тела, к которому его по случайности прибило градусом, чертановским сумраком и тёплым апрелем, нашёл её на кухне. Она сидела на полу в одних только лайкровых колготах и чьей-то футболке, на голове у неё болтал белым помпоном красный колпак Деда Мороза.
— Как же я тебя люблю… — промямлила она, обняв Эльфа.
— Я домой повалю. Ты же знаешь.
— Ят-тебя провожу, — она поднялась с пола.
— Да ладно. Зачем? Мы с Ужом поедем по домам.
— Не спорь, — она приложила палец к губам.
— Лен, — пытался отрезвить её Эльф, — не в таком же виде.
— А в каком я виде? В отличном я виде. Не занудствуй.
Хемуль не стала ничего более на себя одевать, так и вышла в колпаке и в футболке по репицу. Внизу в холле горели яркие лампы. Консьержка-бабка зачем-то вылезла, скорее всего, решила посмотреть, что это за клоунада в двенадцатом часу ночи в подъезде, находящемся в её юрисдикции, в зоне её профессионального интереса.
Хемуль любвеобильно обняла обоих парней, лепеча непослушным языком что-то о любви, уважении и радости.
Парни ушли. Их спины удалялись, окончательно пропав в чёрном прямоугольнике ночи, а старуха-консьержка начала говорить какие-то гадости, по-ведьмински пообещав Хемулю, что у неё никогда не будет детей. Она что-то зло ответила, пошла обратно, расплакалась в лифте. Ей было больно и одиноко.

***
Я не знаю, что это произошло тогда. Приступ спонтанной свободы, тяга к развлекухе, любопытство? Не знаю. Со мной всё просто. Я лишь пользовался случаем, который мне представился. Уж был мне не противен, так зачем отталкивать его? Блюсти едва «зародившуюся привязанность» Хемуля к тому, кто сам признаётся мне, что замутил со скуки? И чем мы с ним отличаемся? Я тоже замутил с ним со скуки, да и он со мной… возможно, по той же причине. Хотелось острых ощущений, повторить запретный кайф, доступный только в общественно-сексуальных играх. Я чувствую себя расчётливым кайфохапателем. Я стараюсь брать, когда есть возможность.
Так случилось, что наша чертановская весна затянулась. Из тусовки выпал только Бородач. Причин на то я видел две: первая — появление новых тёлок не предвиделось, вторая — друг оказался вдруг вовсе не друг, а кто? Ответ банален. И я подсел. И сегодня снова. И вот мы опять встречаемся у метро, на улице не слишком-то палимся, зато в квартире Королёвой — да. Мы весьма обнаглели, не стесняемся ни Интеллигента, ни Королёву (она-то вообще нас защищала перед Хемулем, как выяснилось), ни Хемуля, которая, как святой отец, благословила нас на подвиги. Не ожидала она от меня такой подставы, чтоб я у неё чувака отобрал. Как-то слишком, но именно это произошло. Я бы сказал, что она сама виновата, ибо проводила агрессивную политику и вела себя как узурпатор, не считаясь с волей мужского населения. Я не виноват, что население это безвольное. Все рабы да получат свой кнут. Как там пелось? «Все панки и хиппи получат свой триппер».
И если уж я заговорил про панков и хиппи, то Уж не был ни тем, ни тем. Он был мажорным сыном молодых (не в пример моим) родителей, он жил по принципу ЗОЖ, качался, растил бицуху, не отличался глубоким сознанием и интеллектом, он был весьма скучный, правильный. Я, наверняка, мог бы превратиться с ним в продукт а-ля «идеальная американская гей-пара». Возможно. Я сказал лишь — «наверное, мог бы». Но слишком много маленьких «Б» говорит о большом «Б» во мне. А мне было мало, слишком мало кокса. И сегодня я решил пойти с ним «куда подальше». Он об этом ещё не знал, но очень скоро узнает. После всех этих социально-адаптированных развлечений по этикету, по правилам хороших манер, всё будет так, как я решил.
 Мы идём в лес, смеёмся, трепемся, потом кино у Королёвой дома. Я ловлю момент, когда можно незаметно смыться, и волею судеб ли, хитрым планированием ли, но мы оказываемся с ним в Королёвской спальне. Белая мещанская мебель, нежное персиковое покрывало, на котором я устрою поругание. Всё кажется невинным, наивным. Внутри мы оба невинны и наивны, даже если сами так не думаем. И сегодня я хочу, чтобы он мне отсосал. Здесь, в этой радостной девчачьей комнатке, где Королёва ещё не потеряла свою девственность. А я точно знаю, что она её ещё не теряла. А он, этот возжелавший острых впечатлений заурядный чувак, потеряет её сегодня здесь. Вот мы и встретились. Девственник ты, почти девственник я. Что все мои скромные опыты? Отсасывать мне пока ещё никто не отсасывал. Чем не грань девственности? Выебать выебали, отсосать не желали. Никто не был нежен со мной, не боялся за меня. Никто, кроме матери, с этой её вечной паникой и опекой. Все же прочие либо срали на меня килограммы, либо были холодны, как тот «полосатый свитер», возле которого я боялся дышать и робко краснел. Я ещё верю во что-то, нигилист во мне не пустил матёрые корни, но сейчас я лишь практикуюсь. Совмещаю приятное с полезным, чтобы в тот момент, когда я действительно западу, у меня был этот долбанный опыт, который не пропьёшь.
     Кажется, качок немного не уверен и сомневается, но слишком сильно хочет. ****ь, неужели влюбился в меня? Такое вообще бывает? Мы сосёмся с ним, упав на эту бабскую розовую кровать, и я чувствую себя махровым геем, аж смешно. Мне кажется, он ни на что не решится. Так и будем здесь вечно лизаться. Я легко отталкиваю его и начинаю снимать с себя шмотки. Он следует моему примеру. Я отмечаю, что член у него не крупный и… для его телосложения мелковат. Сразу вспомнил советскую шуточку моей мамани по поводу дядьки Игоря, который тоже был качок. «Шкаф с маленьким ключиком». Что-то я смешлив сегодня не по-детски и циничен. Так не ведут себя в семнадцать лет. Но мне не стыдно от этих мыслей. Я не люблю его. У меня здоровый спортивный интерес. Из заднего кармана джинсов он выуживает презерватив, но я корчу циничную гримасу. Минет в презервативе да ещё между девственниками. Не серьёзно.
— Эту хрень для девочек оставь. Нам ни к чему, — сказал я как отрезал. Кажется, чьи-то «уроки жизни» не прошли даром.
Он вроде сомневается, но отступает под моим уверенным «очарованием», твою-то мать. Догадывается о происхождении моих желаний. Начинает мне мастурбировать, целует грудь, живот, но это далеко не самые мои эрогенные зоны. Я ими почти ничего не чувствую, поэтому подталкиваю его вниз, и он, наконец, берётся за верный рычаг воздействия. Меня тут же охватывает припадочная нега, я откидываюсь спиной на персиковое покрывало, напротив зеркало во всю ширину шкафа. Могу лицезреть накаченную жопу и ляжки. Они у него волосатые, а у меня нет. Я в папу пошёл — почти безволосый. Девчонки бы позавидовали. На широченной кровати, подражающей ампиру, могу легко представить себя кем угодно, но навевает древнеримское грехопадение, и легионер у моих чресл, лишь услаждает моё уставшее от бездеятельной риторики тело.
Кто-то вламывается в «опочивальню», обалдевает от неожиданности. Я видел, кто это. Хемуль с Королёвой открыли дверь и тут же в ужасе захлопнули. Гениальный возглас: «Они там голые!» меня даже смешит. Уж отрывается, приподнимает голову, осведомляясь лишь взглядом, что это было, но закрытая дверь успокаивает его, и он продолжает. И почему-то, когда я смешливо думаю о том, что кличка его, тонко намекающая на длинный член — себя не оправдала, звучит как каламбур, — я кончаю. Он отстраняется, я же, если можно так выразиться, «загаживаю» Королёвское покрывало. «Стреляю» мимо. Но готов сам перед ней покаяться и застирать.
— Они что? Видели нас? — паникует Уж.
Твою-то жопу, у тебя ещё стояк, а тебя беспокоит факт: видели тебя голым или нет? По мне так… бред. В такие моменты интересует лишь возможность быстренько расстаться с накопленным. Он сдрейфил. Слышит за дверью голоса и тянется к джинсам. Дурак. Они не повторят своей ошибки.
— Продолжить не?
Но он уже одевается, поглядывая на дверь.
— Разозлится.
— Кто?
— Она разозлится. Мы прямо на её кровати.
— Переживёт.
Откуда во мне сегодня такая наглость? Кажется, знаю откуда. Просто я в него не влюблён. Как в тот поход в «Хамелеон». Нравлюсь тем, кто не нравится мне. Отчего перед ними я цвету, раскрываюсь заманчиво, привлекая этих мохнолапых «шмелей»? Они неуклюжи и смешны в своих барахтаньях, но разве я откажусь от их вопиющего желания потеребить мой пестик?
     Нехотя одеваюсь и сгребаю покрывало в охапку. Путаюсь в нём, наступаю на края, но нацелен прибрать за собой. После такого «надругательства», не думаю, что Королёва пустит меня к себе снова. Да и *** с ней. Спасибо этому дому… Я и сам уже понимаю, что дальше продолжать эту возню не имеет смысла, потому что чего-чего, а смысла в «чертановской канители» нет. Меня дома ждёт кот, чат, в котором я не частый гость последнее время, потому что на неделе пропадаю в учёбе, а на выходных думаю, как бы выпустить пар, а в итоге остаюсь с чувством глубокого наёба, потому как нет во всём этом ни большой дружбы, ни высокого интеллекта, ни глубокого понимания, ни ораторского искусства, ни обогащения внутреннего мира. Я становлюсь противен себе. О чём я и поспешил признаться Хемулю, когда мы с ней торчали после пар в кабинете, ожидая дополнительных по алгебре. Тройка в аттестате меня не привлекала, а Хемуль ходила за компанию, так как её математические способности были на порядок хуже моих.
— Я так и поняла, — призналась она. — Вид твой пофигистичный всё выдал.
— Два месяца как день сурка.
— Даже мне надоело, — призналась она.
Надоело всем, как вскоре выяснилось. Королёва звонила Хемулю и рассказала, что бортанула Интеллигента по причине: «Он мне ни одной розы не подарил!», что означало, что все отнеслись друг к другу потребительски, пользовались хатой, пользовались друг другом, разве что покупали бухло и чипсы. У этих простых поступков такая же нехитрая мотивация. И только Уж… позвонил Хемулю и признался, что ему меня не хватает.
— Если бы он мне позвонил — был бы разговор. Я, может, и подумал бы. Но мне звонишь только ты, — ухмыльнулся я, а Хемуль расплылась в довольной улыбке и поцеловала меня в губы.


========== Прощайте, 90-е. VIII ==========

В июне грянули выпускные экзамены. Хемуль хитрым способом откосила от них, предоставив сомнительную справку о состоянии здоровья. Она предъявила её завучу незадолго до первого экзамена. И пока Злой Эльф зубрил, паниковал, чесался, потому что на нервной почве у него высыпали красные пятна на предплечьях, Хемуль маялась от скуки. Кто-то решил, что физика необходима обязательным экзаменом, эта информация уже стала для Эльфа стрессом априори; кроме неё необходимо сдать письменную алгебру, с которой давным-давно не срослись отношения; русский с литературой в одном флаконе в виде сочинения не слишком его пугали, как и два экзамена по выбору. Эльф счёл, что лучше всего у него получатся химия и английский язык. Лето предстояло нешуточное, потому как сначала надо избавиться от выпускных, затем сдать вступительные и поступить, ибо в армию Эльф не собирался. Мать Эльфа вспомнила, как косил от армии его дядюшка, лежавший в психушке и исхитрившийся получить «белый билет» после того, как потерпел фиаско на философском факультете МГУ, где он умудрился нахамить, поругаться с профессурой и вылететь к херам. Повторять ошибки дядюшки и отца он не собирался. Платить за Эльфа отступные медикам никто не хотел, так что выбора у него особо и не было. Самое главное — напрячь мозги и поступить куда-нибудь.
     Погожим июньским днём Эльф судорожно курил на задворках колледжа, зло смотря на Хемуля, помахивающую студенческим билетом и рассуждающую о том, как ей сфортануло ничего не сдавать. Мало того, что ей не грозила армия, так ещё и выпускные сдавать не нужно. И когда из бордовой иномарки, набитой до отказа парнями, ей кто-то засвистел, она весело ринулась на призыв. Эльфу не удалось остаться в стороне, потому что вскоре она вернулась и спросила:
— Поехали кататься?
— Лен, — строго выпалил Эльф, выдыхая сигаретный дым носом, — ты охерела? У меня послезавтра первый экзамен, а я поеду кататься с какими-то неизвестными ***ми?
— Нудный, — ответила она, — а я поеду.
— Ты охерела? Вот реально! Не боишься?
— Я просто прокачусь.
— Лен…
     Но она уже развернулась и направилась к иномарке. Эльф расстроено вздохнул, кинул бычок в решётку водостока и ушёл обратно в здание на подготовительные занятия.
Вечером, когда зазвонил телефон, и тётушка подозвала его к аппарату, в трубке звучал напуганный и одновременно строгий голос мамы Хемуля.
— Здравствуй, — коротко сказала она, — ты не знаешь, где Лена?
     Эльфа этот вопрос немало удивил, но в следующую секунду напугал. Что говорить матери пропащей подруги? У них всегда существовало правило друг друга не сдавать. Он решил, что пока что договор в силе. На часах шесть вечера, загулялась малька, с ней так бывает.
— Не знаю, мы расстались в колледже. Она собиралась домой ехать, а я на допы спешил.
     Мать поблагодарила и повесила трубку. Недовраньё прокатило, но ситуация Эльфа напрягла. Он ведь говорил ей, чтобы она не ехала кататься с неизвестными. В десять часов вечера раздался аналогичный телефонный звонок, и далее выкручиваться Эльфу стало сложнее, так как мать подруги, эмоционально пребывающая на нервах и в панике, молила и одновременно требовала от него разъяснить и честно сказать всё, что он знает. Ведь понимала, что он — не может НИЧЕГО не знать, слишком хорошо она понимала, ЧТО за связь у её дочери с этим парнем. И Эльф сдался. Искать Хемуля с собаками — это уже серьёзно. Никто не может гарантировать её сохранность.
— Я знаю только, что она с каким-то чуваком на машине уехала, но номер я не видел, далеко.
     Когда он положил трубку, уже не мог думать об экзамене и подготовке, потому что, возможно, по его вине Хемуль уже влипла в говно. Он не отговорил её, лишь зло тявкнул, вместо того, чтобы призвать к благоразумию или хотя бы номер машины запомнить. Эльф ругал себя и в ужасе вспоминал сводки криминальной хроники, идущей по телеканалам. Всё это уже не казалось смешным.
     Чудо, что на следующий день Хемуль позвонила ему из дома.
— Ну, спасибо тебе, что сдал.
— Мне в десятом часу звонила твоя мать, уже не первый раз, между прочим…
— Мог бы и не говорить.
— Кто знал, что у тебя всё нормально? Сама посуди.
— Ладно… теперь из-за тебя я опять под домашним арестом на неделю.
— Хрена ты домой не пришла тогда?
— Я пришла. В одиннадцать.
— Я прикидываю, как твои родаки тебя встретили. И что? И где же ты была?
— Я каталась.
— Заебись ответ.
— Я тебе говорила, что я не дура? Я сразу сказала, что со всеми не поеду никуда, а поеду с одним. Его зовут Миша. Он классный. И мы поехали с ним на Медвежьи озёра.
     Эльфу на мгновение показалось, что он бредит — настолько идиотически звучала эта история.
— С Мишей и на Медвежьи озёра? Ты сейчас прикалываешься?
— Нет. Серьёзно.
— И… как съездила?
— Ну… — таинственно промурлыкала она.
Больше она могла бы ничего не говорить, после этих классических заунывно-мурлыкающих «нууу», он знал, что последует.
— Мы с ним потрахались в машине.
— Ты жива и слава яйцам… — выдохнул Эльф, — а мне надо идти шизику зубрить.

***
Разумеется, выпускные он успешно сдал, пятёрки по выбранным предметам, четвёрки по остальным. По физике прокололся, потерял пятёрку, но и четвёрке был несметно рад. Получив аттестат зрелости с одним трояком по геометрии, он ринулся на Курский вокзал и уехал на дачу. Вскоре из письма Хемуля он узнал, что «Сучья фамилия», с которым он успел сдружиться, решил пойти в армию, а уже потом в институт. Батя же впервые за 17 лет созрел на дельный совет:
— А иди в пед! Ты туда точно поступишь на бюджет. Там баб много и парни нужны позарез. Я сам в педе учился, с пятого курса ушёл, — отец опять вдарился в воспоминания, — был там такой профессор Еблонский, четвёрку мне решил поставить за задачу по начертательной геометрии на экзамене, сам решил неправильно, я ему говорю…
   Но Эльф уже не слушал, потому что историю про профессора с неприличной фамилией он знал наизусть, как и тот факт, что отец хлопнул дверью и бросил ВУЗ, так и оставшись с неоконченным высшим и растоптанными амбициями. И если отец в начале шестидесятых пошёл в армию ещё мальчишкой — мелким, тощим, с девчачьим лицом — как он любил подчёркивать, то вернулся бородатый. Может быть, с тех самых пор он с бородой и не расставался, Эльф точно не знал, но отца своего безбородым ни разу в жизни не видел.
     Эльф регулярно тусил с местными дачными друзьями, с которыми дружил не первый год, регулярно ходил на почту и звонил из старого красного таксофона в Москву. Тётка сообщала ему новости, в том числе последнюю о том, что Эльфу звонили из колледжа и в связи с последними «заслугами» звали продолжить обучение ещё на два года и получить среднее специальное. Эльф тут же подсчитал в уме возможные варианты, но от прежней задумки поступить в лицей творческой направленности не отказался, решив сдать вступительные и только если не выгорит — принять предложение.
   На даче этим летом произошёл возрастной раскол. Прежняя тусовка развалилась. Если раньше они вместе куролесили, то сейчас половина ребят отпочковалась, села на свои машины, безудержно бухала и катала на принадлежавшем местному мажору квадрокоптере убогих шмар, живущих на другой стороне железной дороги. Местечко, откуда приходили ****и называлось ПМС. Эльф так и не добился ни от кого перевода этой хитрой аббревиатуры, и придумал свою расшифровку: «Проститутки местного села». Своего соседа Кира он не раз отмазывал от назойливой Полины, что была яростно осветлённой блондинкой, выше Кира почти в два раза, и обладающей назойливостью навозной мухи. Она всякий раз напрыгивала на него, бегала за ним, лазала через забор, чтобы настигнуть беднягу в его гараже, и даже как-то Эльф видел, как она лезет по верёвке вверх на второй этаж, где сосед часто ночевал.
    Пара пёстро накрашенных сестёр Лариса и Нелли даже подваливали к Злому Эльфу, но сочли того слишком злым. Не имелось никакого резона флиртовать с ним, так как обе были востребованы мужским населением и весьма популярны. Эльф откололся сам собой. Бухать у «кирпички» (местного сельпо) каждый вечер-ночь — это немалая вероятность сорвать его антиармейские планы, поэтому он выбрал более спокойную компашку — с сидением в едва ездящем «запорожце», гулянками в лес и пустой трепотнёй до трёх ночи. Марьинская подружка-бестия, со дня рождения которой он слинял пару лет назад, тоже бортанула его через несколько дней, променяв на взрослого чувака с машиной и «подружек по интересам».
Этим летом Эльф неожиданно понял, что все выросли. Если раньше они копошились огромной общей тусовкой, общались все и со всеми в разных составах, ездили на великах, ****или кукурузу с полей, ходили друг к другу в гости, играли в «Белую ворону» в дождливые дни, покупали мороженное, искали пропавших котов, играли в кис-мяу, краснели, не шугали мелких, которые часто притусовывались к старшим, жгли костры и получали за это люлей, подкармливали местных собак, строили шалаши, слушали в них «Сектор газа», лазили на чужие участки и отрывались на местных дискотеках под «Scooter» и Шуру, то сейчас — всё… Эра девяностых прошла, детство безвозвратно утеряно, прошлое не вернуть, а у него есть планы, есть высоты, к которым необходимо целенаправленно двигаться. Это печалило и одновременно придавало надежды.
Сейчас он смотрел на мажора Славика, который в том году был пятнадцатилетним милым парнишкой с большими карими глазами и густой длинной шевелюрой. Он катался на скутере, Эльф частенько поглядывал на него, пророча тому небывалую популярность у девчонок. Славик сам был похож на девчонку со своими пушистыми волосами. Эльфу он визуально нравился, но сейчас Славик превратился в подмосковного быдлана с вечно красными от различных веществ глазами, он перетрахал всех ПМС’ных шмар и потерял былую свежесть.
Или вот сосед алисоман, внук вредной бабки-дылды Варвары… казалось бы, ещё вчера они вместе с его старшей сестрой ставили спектакль про трёх поросят, а сейчас этот гондон даже не здоровается, ходит сутулый и вечно мандит, чтобы Эльф не вздумал трогать его тарзанку. А ведь тем летом они даже сидели у костра и пели про «алюминиевые огурцы о-о на брезентовом поле». Все, засранцы, выросли, сменили приоритеты.
 Он сам, уже не тот мальчик, что бросал неспелые сливы в чужую бабушку; не тот, кто подхватывал с дороги туфельку, потерянную девчонкой, и вместо того, чтобы отдать — швырял в навозный фургон дяди Пети; не тот, кто проколол палкой десну брату подружки, потому что тот достал его этой треклятой палкой; он уже не тот, кто прыгает с самой верхней бетонной плиты на спор, а приземляясь на землю, счастлив, что ничего не переломал; не тот, кто тырит жвачки с лотка возле почты, а потом клеит наклейки с сисястыми порномоделями себе на велик. Он был таким совсем недавно, но не сейчас. Эльф хоть и называл себя возвышенным фэнтэзийным ником, но часть его по-прежнему оставалась дикой, уличной. Можно грешить на воспитание или на генетику, но дух свободы, так заботливо убиваемый в нём его матерью, так и не удалось искоренить. Возможно, в этом он схож со своим сибирским котом Персиком. Тот гуляет, но каждый день, как штык, возвращается домой. Подсажен на комфорт и трёхразовое питание.
    Сейчас Злой Эльф ни капли не казался злым, он стоял возле забора, держа на руках громадного вымахавшего кота. Двое друзей лениво восседая на старых велосипедах «Украина», тянули жилистые руки и тормошили рыжий шерстяной покров кота, приковывающего к себе своей очаровательной обаятельностью.
— В вашем возрасте не с котами обниматься надо, а с девчонками, — подметила шепелявым беззубым ртом бабка Ксеня, что сдавала предкам Эльфа часть дома. Несмотря на свои 85 лет и подслеповатость, в широкие диоптрии она умудрялась разглядеть всё.
Приятели захихикали, а Эльф напрягся, сведя брови. Он не любил, когда ему диктовали, что правильно, а что нет.
— Ну что? Завтра едем на карьеры? — поинтересовался загорелый приятель.
— Не, — качнул головой Эльф, — завтра в Москву еду списки смотреть — попал или нет.
Выяснилось, что попал. «Попавший» несказанно радовался, а все лишь скептично отвечали, что «не сомневались», зато Эльф сомневался. Не будучи глупым или же самонадеянным, он касательно своих умений сомневался всегда, но следовал старой поговорке: «глаза боятся, а руки делают».
Позади он оставил большой сегмент жизни под толстовской формулировкой «детство-отрочество», впереди нечто новое под кодом «юность». Сидя у окна электрички горьковского направления, он ощущал, что первая ступень ракеты с двигателем и топливными баками вот-вот отвалится, ещё немного… и он полетит…


========== Нулевые. I ==========

Мог ли я представить, как изменится моя жизнь с переходом из одного колледжа в другой? Мог ли я нафантазировать в своей голове смелую творческую жизнь студентов? Я — тот, кто всегда приходит в 11 ночи, всегда спит дома и «слушает мамочку». Ответ отрицательный.
     Сентябрь. Хожу в лицей вовремя, не опаздываю, знакомлюсь с группой. Типажи необычные. Есть небольшой клан «девочек-тётушек», что заведомо старомодны в морали и прикидах, склонны к полноте и сразу демонстрируют себя отличницами; есть чокнутые анимешницы-муняшки, фанатки Сейлор Мун — луны в матроске, обхожу их стороной; небольшой клан рэперов — волочат штаны по полу, теряя их на ходу, патлатые рокеры, как на подбор двухметрового роста; клубные оторвы — горстка; толкиенистов целый обширный клан, что сразу густо скрестился с патлатыми рокерами — это целые банды. Есть отдельные странные личности: индивиды, кто крепко старше, парочка хиппов, троечка подмосковных «спортивно-костюмочников», парочка долбанутых скинхедов, что зигуют наотмашь, словно в жопу фистуют, есть даже те, кого бы я заподозрил в «гействе». На параллельном потоке ходили бешеные фанаты Korn и две неимоверные тёлки. Неимоверны — не значит сексапильны, просто НЕ-И-МО-ВЕР-НЫ! Одна вечно таскала пиджак от пионерской мальчуковой формы, волосы её меняли цвет вместе с бровями, сами между собой не договариваясь. Если голову она красила в зелёный, то брови — в красный, потом волосы — в розовый, брови — в синий. Подруга её такая же крейзи — внешне похожа на пупса, носила платья с обширными оборками, что странно сочетались с её блёкло-сиреневыми короткими волосами, подмышкой нянчила тэдди беара, видавшего виды и заставшего, по всей видимости, её прапрапрапрабабушку. О, эти люди казались мне исчадиями ада, о котором я лишь мечтал, который мне только снился! И в этом дурдоме мне предстояло провести пару лет, и я счёл такой расклад прекрасным! Теперь я не удивлялся, зачем при поступлении требовали справку из психдиспансера.
      Сначала я следовал канону, не выёживался, не опаздывал, слушал и не дерзил преподам, до октября так, примерно. А дальше… начался сплошной загульный рок-н-ролл. Нет, я, разумеется, помнил, что кирзачи ждут, поэтому выработал хитрую стратегию — делать всё быстро и заранее, предвидя сессию. Скажу сразу — это была выигрышная пошаговая стратегия! Ролевые игры — в помощь.
     У входа в заведение — курит половина этого самого заведения. Часть открыто передаёт косяки. Специально для «воспитательных целей» у каждой группы закреплена своя «наставница», что-то типа классной дамы. Кому-то повезло, но у нас — цербер, которого я тут же прозвал Галимой Падловной. Имя прижилось. Галима Падловна, как Петрушка, появлялась в самые неожиданные моменты, не стеснялась заходить в сортиры и дробить нам мозги своим истерическим голосом классной дамы позапрошлого века. Только вот она не Пушкиных растила, а рас****яев поколения «На игле». Меня она иногда любила и гладила по шерсти, а порой придиралась и нещадно мандила, доводя до желания нахамить.
Сперва я притусил к тусовке толкиенистов — неспроста же я Злой Эльф. Вся осень прошла под знаком «пиво рекой». Я даже пару раз мотался «на поляну», что располагалась, нехило так, в городе Зеленограде. Махачи на деревянных мечах, самодельный доспех, карточные рпг и прочие прелести жизни. Но люди с хайратниками, сплошь одетые в чёрную броню, не восполняли всех моих пустот, не исполняли всех моих желаний. Мне было мало читать Толкиена, слушать Doors, залипать в игры, бухать пиво, — у меня имелись прочие потаённые желания. Меня начало носить из тусовки в тусовку, как говно по канализации. Я, как Фигаро — тут, Фигаро — там, как тот самый воробей, что обедал у зверей, благо мне везде были рады. МНЕ! Мне впервые все были рады, мать твою!
     На счёт гейства — у нас была пара открытых лесбух, что сосались у окна во время занятий, удивительно — но никого не пугало. Некоторые фукали, но делали это тихо, за спинами. Если говорить о парнях — то здесь всё сложно. Один, кажется, был би, его вытурили с факультета журналистики МГУ далеко не с первого курса, он… он был невероятный, какой-то гениальный во всём, внешность его британская утончённая заставляла меня тихо закусывать язык. Эксцентричность, артистичность. Наша Лариска — преподша по актёрскому мастерству, которое занимало львиную долю всего времени, тут же приметила его и орала яростно на него же, казалось, разобьются стёкла к чертям. Иногда, когда он сваливал курить и пропадал — посылала меня. Можно сказать — я его любил… не в том смысле, чтоб прям… но он стал своего рода иконой, примером, какие охренительно ненормальные бывают люди. Думаю, он тоже обратил своё «божественное внимание» на меня, потому что подарил мне книгу Кен Кизи «Над кукушкиным гнездом». Я впервые читал нечто такое… что-то большее, чем не знаю что. Он рассказывал безобразные и необычные анекдоты, я понимал, насколько расширено его сознание и трепетно ценил минуты общения с ним. К счастью, почти все его не любили. Рэперы обзывали мою икону «пидарасом» за едва уловимую манерность речи, но я чувствовал, что «гейства» в нём меньше, чем во мне. Он просто был особенный по-настоящему: он мог сочинять, рисовать, играть, делать всё легко, не напрягаясь. Никогда не забуду, когда Лариска на актёрском дала задание по очереди на сцене показывать импровизацию «возле зеркала». Если половина оболдуев начищали зубы, одевались, умывались, а чувихи — крутили бигуди и красились, то он — выдавливал прыщи! Я тогда заржал в голос. Я не мог остановиться, валялся на стуле кверху пузом, чуть не скатившись на пол. Лариска звонко заорала на меня, чтобы я вышел вон, он вышел вместе со мной. А когда ставили по собственному сценарию «мини-клип» — мой назывался «Жизнь — в движении». Я просто вышел на сцену и под бешеный рейв импровизационно станцевал, в конце повалившись на пол. Пока все присутствующие при этом шабаше стояли и сидели с открытыми ртами, он громко зааплодировал и припал к моим ногам. В тот день я ощутил, что заслужил его уважение. Думаю, мы, несомненно, «нравились» друг другу, как могли бы нравиться друг другу Керуак и Берроуз. Он стал моей иконой, я взял за принцип никогда ничего не делать посредственно, делать глубоко и от души. Я стал бешеным. Виной ли тому гормоны, возраст или окружающее безумие. Я, как на коксе, прокуролесил целый год, за который прожил по эмоциям и событиям десяток лет. Моя космическая ракета стартанула, взмыла в атмосферу. Я — её единственный космонавт-пилот.
     К сожалению, мой богический друг в середине года стал появляться всё реже и реже, а в мае… я узнал, что он уйдёт насовсем. Раньше срока. Я принял эту боль и тоску стоически, ведь ни на что не рассчитывал, радуясь каждому моменту общения с ним. Ведь и без него, чего греха таить, я прелестно отрывался, взяв за принцип — брать всё, что плохо лежит.

***
      Хемуль поступила в колледж пищевой промышленности, на вечёрку. Парни из группы явно нуждались в стимуляции. Она позвонила Эльфу и попросила приехать к ней на занятия, встретить. Эльф приехал, как миленький. В этом своём новом колледже-лицее он стал откровенно странным, более буйным и «незатыкабельным». Она, конечно, привыкла к нему за пару-то лет, но, возможно… он стал… крутой? Ведь зачем-то она позвала его и пожелала явить согруппникам.
За окном разлилась темень, над головой мигали неисправные лампы, группа сидела за старыми компьютерчиками. Хемуль провела Эльфа в аудиторию, не отпустила его руки и спросила преподавателя:
— Мой друг. Можно он тихо посидит?
— Можно, — приспустив очки на носу, разрешил препод, оценив «странное явление».
     Пока Хемуль создавала видимость учёбы, то и дело переспрашивая рядом сидящих парней, будто бы не расслышала и не запомнила, Эльф ковырял в носу, потом крутил серьгу на губе, что появилась совсем недавно, как первый манифест инакомыслия. Он смотрел на стены жёлтого компьютерного класса, на серых унылых юношей за пыльными мониторами и размышлял об обывательски простом мире, таком постном, как сухие хлебцы, что крошатся и ломаются при нажатии. В людях этих нет влаги, как нет океана в их тусклых ненаполненных глазах. Аудитория гудит ламповым звуком, шариковые ручки скребут хрустящую бумагу. Как он отвык от такой атмосферы. В его лицее — всегда гвалт, люди на партах, препод показывает походку от бедра, стоя на столе и повторяет: «А теперь — от бедра! От бедра!». А старая режиссёрша Розалия всегда и всех называет умненькими и «такииими талантливыми», не говоря уже о преподе обществознания, который каждое занятие начинает с нового анекдота. Даже физрук у них необычный — большой, усатый, брат какого-то советского футболиста, в столовке даже есть личный стакан физрука с инициалами. Эльф как-то пил из него.
      В окружении стриженных бобриком голов, Эльф казался себе диким диковинным зверем, что забрёл на человеческую стоянку. Половина испугается, половина схватится за вилы и только один, возможно, сочтёт за таинственное явление, примет за спустившегося Бога.
     После занятий и обмена ничего не значащими фразами и сигаретами, Хемуль с Эльфом отправились к ней домой, чтобы написать письмо «Сучьей фамилии», дабы тот не скучал в армии. Завелась у них такая привычка — писать письмо по ролям. Сначала Хемуль выводила аккуратные строчки, потом вклинивался размашистый почерк Эльфа, каждый писал в своём стиле и то, что считал нужным. Может, кто-то лично не знакомый с Хемулем и Эльфом, сочли бы эти письма хамскими, хулиганскими. Не так принято писать друзьям в армию. Армейцев надо поддерживать, а эти «злодеи» писали о непотребностях и откровенно письменно безобразничали. Писать «армейские» послания любили оба, находя занятие весёлым и отрывным. «Сучья фамилия» всякий раз ждал нового письма и, как позже признался, порой читал отрывки писем вслух, чтобы остальные поприкалывались. Частенько вкладывалась в письмо фотография — либо Хемуля, либо парная — с Эльфом. Фотографировали они на плёночную мыльницу, просили приятелей, сотусовочников или случайных прохожих, потом Хемуль бежала с плёнкой в киоск и ждала сюрприз, всегда выставляя: «печать: все удачные», «бумага: матовая», «размер: 10;15». В одном из таких писем Хемуля понесло, и она написала про то, что Эльфа тянет на мальчиков. Далее шла какая-то скабрёзность про армию и мальчиков «Сучьей фамилии». Хемуль смирилась бы, если бы Эльф разорвал то письмо, но он поржал и продолжил прикалываться дальше. Письмо успешно отправилось в военную часть, а «Сучья фамилия» стоически снёс весь написанный в нём идиотизм и незамедлительно ответил в своей классически дружеской манере.
     Эльф перестал навещать её в колледже пищевой промышленности, она же с радостью приходила в гости в его лицей.

***
     Хемуль рвалась всю неделю зайти ко мне, а я не против, пусть посмотрит на наш творческий ад. Сегодня как раз репетиция, я играю Укротителя для «Строптивой» в пьесе по Шекспиру. Сами сели на парах и состряпали «модерн вершн», осовременили, извратили, опохабили, тёлки решили внести «клубнички» — сделать главных героев геями, принесли печатную версию Лариске — она одобрила. Хотя чего удивляться. Уже давно репетируют спектакль на троих по пьесе «Сирена и Виктория» драматурга Галина. Штука занятная. Лариска не любит нафталин, ей пикантности подавай. Сирену — прожжённую бабёнку в летах — играет наша харизматичная «роковая женщина», Викторию — брюнетка-нимфетка, а Константина — наш непризнанный Дон Жуан. Справляются отлично. Выглядит всё современно, несмотря на то, что пьеса ’77-го года, но даже на звук актуальна. Так чего удивляться, что Лариска одобрила и нашу бредозную идею. На роль Укротителя почему-то сразу выбрали меня, аргументировав короткой фразой: «Ты хамло, нам такой и нужен». Нужен — так нужен, всё равно маюсь без дела, как и вся группа, потому что наши три «звезды томительного счастья» заняли собой всё внимание Лариски. Она же понимает, что выводить ей оценки за семестр нам всем, а не артистичной троице. Вот тут-то и началась паника. Перелопаченную пьесу с видоизменениями она прочла, одобрила и потребовала предоставить список, кто из ху. Кое-кого назначила сама. Лично. На роль второго гея никто не отважился идти, все вдруг резко закомплексовали, разве что под сиденьями в зале не попрятались. Она возвела свои горящие гневом очи на присутствующих… и, по-видимому, «потенциальные геи» её не удовлетворили.
— Позвать мне Воронцова со второго потока! — проорала она.
     Воронцов был доставлен девчонками, сначала пытался брыкаться, мол, он не успеет выучить, но Лариска была тверда, как кремень и двухметровый рокер был низвержен на роль «строптивого гея». В спектакле была одна лишь сцена, которую придумала сама Лариска. И сегодня мы её опять репетировали, потому что сцена — козырная, а мы вяленые, паршиво справляемся. В первый раз, когда мы взялись за неё, Лариска орала на меня, как резаная, что я «как мудак стою и пялюсь в потолок, в то время как должен желать его и как актив уламывать и укрощать». Но я справился, и если бы Воронцов меньше забывал свои вирши, а я меньше ржал по пути, то всё стало б совсем замечательно.
      А Хемуль пришла. Мы репетируем сегодня на первом этаже, в перекуре как раз поймал её у подъезда. Декабрь. Колючий мороз не позволяет мне подолгу курить. Выдыхаю облако дыма пополам с паром, бросаю окурок мимо урны, машу ей, чтоб она поторопилась и сразу заходила внутрь. Ещё в дверях она целует меня, оставляет привкус блеска для губ. Приглашаю её в аудиторию — смотреть репетицию. Она сияет, довольная, провожает хищным взглядом наших всевозможных парней, спешащих на перекур. Девицы же шипят ей вслед, сдабривая открытое недовольство кислыми ухмылками. Ещё бы. Она им не нравится. Учись она со мной — оттрахала бы половину лицея. Пусть радуются и молятся своей богине-матери о том, что она здесь лишь «в гости».
     В крохотном зале, кроме преподши актёрского мастерства, — несколько человек,  страдают бездельем, ждут, когда мы начнём. Весь бабский коллектив умотал ловить Воронцова.
Хемуль в зале, сидит во втором ряду и улыбается во весь рот. Я притаился за занавесом, пока на авансцене высоченный Воронцов метает вирши, как молнии, и одновременно мечется туда-сюда, стеная о роке, судьбе и подставе. Я выпуливаюсь из-за занавеса, вмиг взлетаю на нагромождение из стульев и сверху прыгаю на спину Воронцова. Считай, акробатический трюк. Он по задумке бушует, стараясь скинуть меня к чёртовой матери, как бык на родео. А я пытаюсь удержаться, но он по-настоящему рьяный, обычно я укатываюсь куда-то вбок, недавно улетел и ёбнулся на пол. Всё по-настоящему. Отыгрываем драки и сопротивления от души. Если бы мы так же отыгрывали наши два сомнительных поцелуя, прописанных сценарием… Но эта сцена с потасовкой и валянием меня по авансцене всем нравится, она зачётная. Все ржут. Комедия получается вполне. И вот я прыгаю, едва не промахиваюсь, потому что он вечно ходит туда-сюда, вцепляюсь в его спину, он вдруг взвывает. Решаю, что это импровизация — типа решил добавить больше эмоций, но он орёт: «****ь! Нельзя ли помягче?!». Я сбит с толку, отцепляюсь от него, а он вопит, как недовольная чикса, что у него татуировка на спине свежая, я, как обычно, мудак. Ну, извиняйте, мог бы предупредить — наверняка не стали бы эту сцену репетировать сегодня. С чего б я должен, как пророк, догадываться о его «татуировках на спине»? Он взбешён и как будто обижен, уходит размашистым шагом прочь. Вся свита в недоумении разводит руками. Лариска негодует.
— Верните его немедленно! — громогласно требует она. — Как он мне надоел со своими закидонами!
Гляжу — Хемуля след простыл, куда усвистела? Минут через пять возвращает Воронцова в аудиторию, под руку привела. Вот и ответ. Воронцов хмурит брови и выдавливает из себя:
— Давайте, не будем, пока тату не заживёт.
— А ты додумался! У нас на носу премьера! Не мог повременить со своими татуировками? — голос Лариски пульсирует возмущением. — Открывай сцену на 35 странице, — говорит она нашему суфлёру, которая скучает в первом ряду.
     Все давно целиком произведение наизусть выучили — и свои, и чужие роли, а наш Строптивый до сих пор половину текста не запомнил. Даже я частенько в процессе ему нашёптываю ответы. Жесть, конечно, но с ролью строптивого капризного «пидараса» он справляется «на ура», потому что и в жизни капризный, только «гетерас», что, по сути, значения не имеет и строптивости не отменяет.
Хемуль снова в своём ряду, сидит и улыбается, а на сцене расставляют стулья кругом, все действующие лица медленно подтягиваются. Я вполуха слушаю давно заученный текст, доносящийся с разных сторон, жду финального момента. Залихватски подымаюсь с места, желая продемонстрировать присутствующим результат плодотворной работы, и требую от Строптивого поцеловать меня на людях. Он с подлинной, как мне кажется, неохотой подходит, слегка наклоняется ко мне и целует в губы. Короткий миг. Но сегодня что-то случилось, потому что я чувствую, как он обхватывает мою нижнюю губу, я ощущаю влагу его рта. Краткий миг затянулся, но ненадолго, потому что он снова взбрыкивает необъезженным конём и, роняя капризным тоном: «Мне нельзя давать такие роли! Нельзя, я говорил! Я предупреждал!», — снова убегает куда-то.
     Я стою, недоумевая, и понять не могу — что за «менструальный синдром» у него сегодня? Ну, слегка увлёкся, никто ж кроме меня этого не заметил. И если б не его истерика с воплями на весь зал — никто б в жизни ничего не подумал. Цирк-шапито вокруг своей персоны устраивает. Надеюсь, наша комедия от этого лишь выиграет.
     Лариска с глубоким вздохом опускает руки и объявляет перекур. Я отправляюсь в гардероб, потому что Хемуль снова пропала. Я уже знаю, кого она пошла утешать. В гардеробе тусят. Один чувак мне нравится, только ловить с ним нечего. Просто — позволяю своим глазам пиршество. Сижу в раздевалке на столе и смотрю, как он играет на гитаре и поёт свои растафарианские песни на расслабоне, потрясывая короткими дредами. Припёрся Змей — ещё один лилейно-добродушный простак, мелкий и со смешной причёской боксом, как у модников восьмидесятых. Сел рядом со мной, сидит… волосы мне перекладывает и в косички заплетает. Игнорирую сиё приставание, как факт, но разрешаю ему эту лёгкую слабость, хотя сам-то не люблю, когда мне волосы трогают. Ну, да пёс с ним… Пусть думает, что делает мне «эльфийскую причёску». У всех моих сокашников, знающих, что я Злой Эльф, есть неискоренимое желание, как у девушек, так вот и у Змея тоже — придать мне «эльфийский вид». Хотят видеть во мне Леголаса. Может, я и похож чем-то, только черноволосый. Буду считать, что недавняя премьера «Братства кольца» сорвала ему крышу. Подкол такой жизненный: второй «пресмыкающийся» за один год — это слишком. Тот хотя бы качок был, а этот — сплошное недоразумение, хотя он добрый. Даже слишком добрый, как по мне. Я с ним порой треплюсь по телефону за жизнь и как-то шлялся разок по его филёвскому пятиэтажному гетто эпохи Хрущёва: он показывал мне граффити стенки, что не продвинуло его дальше перебирания моих волос.
Зато вот с одногруппником его со второго курса, мы гораздо дальше продвинулись. Курили шмаль, потом от скуки позволяли себе лёгкие утехи парного самоудовлетворения в тёмной комнате, где окна выходили на Нагатинский затон, на реку, где стояли дырявые и проржавелые суда. На белом снежном ковре их покорёженные коричнево-серые станы выглядели соцреалистическим лозунгом старости и бренности существования. Пока мы мастурбировали, они, словно камни, покрывались снегом под молочно-серым московским небом уныния.
     Я навязался этому злому марихуанному наркоману сам. Он просто не отказывался, но и не соглашался. Точно так же, как я позволял заплетать мне в волосах эльфийские косички, он позволял мне ехать с ним после пар. Всем казалось, что мы дружим на почве наркоты. Скорее всего, так оно и было, но даже «дружбой» эту связь невозможно назвать. С толпой мы влезали в вагон метро, я сквозь шум и гул спрашивал его: «Куда теперь?», он не отвечал, а я просто ехал с ним. Нагло, без спроса ехал с ним. Или подходил к нему в лицее, если видел, что он пробегает мимо один, и спрашивал: «Сегодня к тебе?». Он лишь пожимал плечами. Я ему был, есть и буду безразличен во все времена. Мы почти всё время молчали, по обкурке шутили. По обкурке же сосались, до дрожи и колотуна. Пару раз позволили себе парную «членомедитацию». Я видел его отца в халате, слышал, как ругается сестра, гладил по морде его старую овчарку, а потом поздно вечером голодный ехал от него в пустом трамвае домой.
Я бы пошёл дальше с этим оскорблённым жизнью самодуром, потому что на наркоманов, как я уже говорил — у меня чутьё, практически, стояк. У меня есть стопроцентно верная теория о том, что я, будучи по крови потомком выходца из Северной Африки, что мне достоверно известно, купца и «хашишина» (а по той родословной ветке предки мужской линии наверняка баловались и опиатами, уж не говоря, что по русской ветке — сплошь «синяки», да и зачал меня батя, будучи под допингами), — сам я являюсь продуктом с крепким замесом запрещённых веществ в генофонде. Так выходит, что «потребляющих» я чувствую, энергетически. Они притягивают. Мне сложно описать химические реакции в организме, но если проще — то их хочется трахнуть и одновременно страшно. Своеобразный животный страх, физический… Только он меня и останавливает, если останавливает.
      Иду курить, сталкиваюсь с Воронцовым. Подбегает ко мне, давая понять, что разговор есть. Накидываю куртку и нахохливаюсь по-куриному, стоя на крыльце и затягиваясь.
— Кто она? — спрашивает.
— Подруга школьных дней суровых.
— Слушай, она тут ко мне подвалила. А я её что-то не хочу.
— Чувак, ну, не хочешь — не надо.
— Да я сомневаюсь. А что… много теряю?
— Блин, я её с этой позиции не знаю.
— То есть ты с ней не… — он сдабривает разговор разъяснительным жестом.
— Нет, — ухмыляюсь я. — Она не в моём вкусе.
— Вот и у меня такая ж хрень. Чёт не хочу её.
— А что? Сильно напрашивалась?
     Воронцов корчит гримасу. Мог бы мне и не разъяснять — с его-то популярностью у девиц.
— То есть ты не в курсе — фистерша она или нет?
— Без понятия, но предполагаю, что… нет. А это изменит твоё желание?
— Чёт меня заебали уже… сплошные фистерши, а у меня ручка-то… немаленькая, понимаешь, потом такую бабу трахать совсем не в кайф.
— Вон девственниц полно, займись, — киваю я на стены лицея. — Непаханый край.
Он огорчённо вздыхает, бросает сигарету и удаляется в тепло. Мне придётся объявить Хемулю о том, что он не выкинул белый флаг, хотя она, наверняка, сама в курсе. Нахожу её на первом этаже, выясняется, что она уже переключилась на моего одногруппника Мистера Бига. Вот пусти козу в огород. Наш лицей для неё — это целое агросельхоз угодье с высокорослыми разноцветными кочанами, так и хочется надкусить каждый. Собирался подойти к ней, но меня окружают девицы.
— Ты что за ****ь к нам привёл?
     Ох, даже руки в боки! Как задеты! Как огорчены!
— Подругу привёл. А в чём дело-то?
— Вот привёл — так следи и держи свою шмару при себе, а то она пошла тут мужиков охмурять.
Как же веселит меня эта песня! Шмара моя…
— А то… — отрывисто произношу я и покидаю их.
Мой корабль отчаливает и двигается прямиком в бухту «Мандашмара». За пять-десять минут моего курения с Воронцовым, озабоченным проблемами вагинального фистинга, Хемуль уже добилась результатов с наивным Мистером Бигом. Это тот случай, когда в высоченном теле живёт ребёнок. Что может он перед искусительницей хай левла? Вот она уже обнимает его, а он всё по стеночке перемещается, комплексует перед приставаниями на виду. Слишком с многими девочками он дружит, слишком любят его наши «условно временные монахини». Все они ментально очень хотят, но не знают как. Это сложный переход от желаний к делу — шаткий подвесной мост над каньоном «я не знаю себя и не понимаю, чего хочу». Первое преодоление либо разочарует их и напугает, либо окажется лёгким, волнительным и сладострастным до такой степени, что они подсядут на «хождение по шатким мостам» ради дозы дофамина, как Хемуль — с разветвлённой системой трасмиттеров, позволяющих соку либидо свободно проистекать и заполнять собою всё пространство её существа.
Позже мы опять репетируем до одурения, а вечером едем к Хемулю. Мистер Биг с нами. Трясёмся от Кантемировской в крохотном автобусике новой модели — Бигу приходится согнуться, чтобы влезть, распрямиться на задней площадке ему так и не удаётся, бедняга. Почти сорок минут муки в давке до остановки «Почта». Если Бига в ближайшее время — не трахнут, то я — не я, а Хемуль — не Хемуль. Прощай, девственность, Мистер Биг. Забавный он, смешной. Я бы пожелал ему крохотную девочку-улыбайку, под стать его нраву и на контраст росту, но жизнь и сексуальный выбор — это как советский универсам — бери, что есть, а если чего-то нет — всё равно бери. Выбор не велик, есть вероятность превратиться в Семён Семёныча Горбункова и искать халатик «с перламутровыми пуговицами» до глубокой обрюзгшей старости. Мне думается, что она не за горами и надо больше успеть. Так считает лишь половина мозга, вторая упорно полагает, что я «обойдусь диетой и медитацией». Какую сторону слушать — я пока не решил. Тем более сейчас, когда мать Хемуля кладёт мне свой фирменный салат с рисом и крабовыми палочками — имитацией из сурими. Дома такой не готовят.


========== Нулевые. II ==========

«Развлекуха» с марихуанистом затянулась на пару месяцев. Никто и не догадывался, что на самом деле происходило в заваленной неопрятной комнате между Злым Эльфом и таким же озлобленным второкурсником. Он был старше Эльфа лишь на год, коротко выбрит, чёрные волосы, карие глаза, густые ресницы и физиономия выдавали еврейское происхождение, которое тот яростно отвергал, чем лишь доказывал Эльфу верность догадок.
     На стене рваные обои, кто-то написал здесь стихи. Эльф прочитал их вслух и спросил, чьи они.
— Моей бывшей девушки.
— Где она сейчас?
— Она меня бросила.
— Почему? — не унимался Эльф, скребя коротко остриженным ногтём отклеивающиеся обои.
— Оставь эту историю мне. Она тебя не касается. Могу лишь сказать, что девчонкам не стоит доверять.
— А мне ты доверяешь?
— Я никому не доверяю.
— Ну и похер. Хочешь ты того или нет, но я напишу что-нибудь на твоей стене.
     Эльф схватил маркер, валяющийся на письменном столе, где царил такой же беспорядок, как и в самой комнате, и в голове, и в жизни спутника по «обречённости». Сорванный колпачок высвободил чёрный грифель, пахнуло спиртом, пьянящий аромат маркера нравился Эльфу. Он улыбнулся и накорябал на обоях «ЗЛОЙ ЭЛЬФ». Ничего лучшего в голову не пришло. Может быть, если б их отношения были дружеские или же настоящие, более глубокие, он бы нашёл, что написать, но сейчас он не чувствовал ничего, кроме разочарованности и лёгкой обиды. Приятель не выказывал к нему никаких эмоций, кроме безразличия. Хотя наглость «друга» ему даже нравилась. Пока он его не отталкивает, а он не отталкивал, хоть и демонстрировал пофигизм. Утром в лицее, когда Эльф столкнулся с ним и крикнул: «Привет!», тот лишь зло ответил: «Никаких приветов!». Стоя на большой перемене в очереди в буфет, они лишь редко пикировались, но во всё остальное время никак не общались, предпочитая тусовку однокурсников. В метро опять выяснилось, что Эльф едет с ним — удачное стечение обстоятельств — они жили на одной линии метро. Зелёная ветка подземки — единственное, что объединяло их.
— Зайдёшь в квартиру, отец дома — не забудь поздороваться.
Зачем он предупреждал его? Эльф никогда не был невоспитанным. Он всегда громко здоровался, тем более, приходя в гости. Даже эта брошенная вскользь фраза являлась демонстрацией кромешного непонимания, невнимательности и абсурдности их встреч. Пока за окном белело молочное небо, Эльф задавал провокационные вопросы, «друг» отвечал короткими фразами, часто злыми, а сам Эльф, который частенько пользовался саркастичной манерой и был остёр на язык, с ним почему-то запасся терпением. Он не терял надежд, что колючий характер такой ежистый лишь потому, что внутри скребёт обида на мир, а он вылечит её эльфийской магией, он готов перетерпеть язвительность. Они снова покурят вместе, волшебный дым размягчит очерствелый нрав, как это обычно бывает с ним. Горизонт утонет во мгле, они снова запутаются в покрывале на древнем диване, запутаются в конечностях друг друга, спутаются языками, познают тектонику дрожи, внутренних толчков, магнитные резонансы в теле и природу учащённого дыхания. Ради этих сумеречных часов Эльф плевал на свою гордость, на дом, на ждущий его обед, игнорировал голод и прощал приятелю холодность, он подсел на этого парня, как и на «курение». В их тайном ритуале заключался особенный смысл. Дух каннабиса впускал Эльфа в свой мир, туда хотелось возвращаться снова и снова.
Весна ещё не началась, но Эльф заметил, что «травяной соратник» все перемены проводит с двумя девицами с параллельного потока. С ними проводили время многие, и склонный к недовольным минам «друг» вдруг стал улыбаться, смеяться, шутить. Эльф даже назвал бы такое поведение — «бегать». Стратегически верный шаг сработал. Быть реалистом и не проебаться — лозунг эльфа-мошенника, спрятаться в тенях и выждать, пока жертва покажет себя. И «друг» показал. Сногсшибательный игнор вплоть до «никаких приветов никогда» — чем не повод забить. Эльфу хватило недели. Он внимательно наблюдал исподтишка, продолжая активно общаться с друзьями и одногруппниками, шутить с девчонками, что не мешало ему подмечать происходящее. Гордость проснулась и шибанула в висок. Эльфийская магия не сработала. ****ский шаманизм — сильнее.

***
Зима прокатилась снежным комом с фестивалем «Чистая Энергия Nescafe», где Хемуль и Мистер Биг отплясывали под «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра». Одним прекрасным утром Хемуль проснулась и вдруг поняла, что Биг, несмотря на то, что потерял в её умелых половых органах девственность, так и не стал взрослым. Она тихо сделала ноги и бросилась на поиск «взрослых отношений». Эльф пропадал в своём лицее, после лицея пропадал со своим обкуренным уродом, который ей очень не понравился, хоть и видела она его мельком. Хемулю никогда не нравился «эльфийский» выбор, только Уж исключение, да и то… Уж-то как раз Эльфу не особо нравился, а «нравился-нравился» ему гнусный Дед с его премерзкой хамской рожей, нравился ему этот тощий наркот с грудаком, как советская доска для стирки белья, и с ещё более гнусной наглой рожей, нравился ему скейтбордист с голубыми глазами, что потеряли свой чистый цвет от травяных допингов. Последний же и пригласил их на «Чистую энергию».
«Подцепили» скейтбордиста они на Манеге, когда болтались там в один из промозглых вечеров. Чувак, обкуренный в хлам, по всей видимости ещё и слегка подпитой, тут же увидел во Злом Эльфе «дружбана-кумара», как в той поговорке про рыбак-рыбака. Парни обменялись телефонами, решив состыковаться в ближайший выходной на фестивале. Там горе-скейтбордист встал на сноуборд и казался вполне трезвым, работал он в сноуборд-палатке, что не мешало ему покуривать шмаль, уходя за сугроб. Выяснилось, что кроме него в компании ещё двоё сноубордистов, грешащих на тему «вдунуть».
Радости особой от этих тусовок Хемуль не испытывала, потому как чуваки совершенно не велись на амурные чары, они все находились под властью Марьиванны, одурманившей их мозг до такой степени, что те не замечали доступной вагины на расстоянии полуметра! Хемуль разочаровывалась «Чистой энергией» от раза к разу, потому что энергии не хватало, равно как тепла, не говоря уже о «чистоте разума». Кроме заснеженных холмов, гор снега, дуболома, халявного кофе и музыки, там бродило множество парней, не интересующихся простыми доступными развлечениями. Они, как идиоты, дефилировали по склону туда-сюда в обнимку со своими досками, многие таскались с девушками, облачёнными в полную амуницию и тоже со сноубордами. Чудовищное развлечение! И как бы Хемуль ни билась как рыба об лёд — в этой проруби караси плавали «неправильные».
Так вот… Эльф запал на очередного «наркомана», тот играл на саксофоне (что уже звучало неприлично по её мнению) и занимался в джазовом училище. Пафосный какой-то перец, вечно красные глаза, но зато «сексофон» его уж очень волновал Злого Эльфа. Надо заметить, что волновал он его недолго, потому что максимум чего достиг Эльф к концу февраля — это забрался с «джазистом» и ещё одним товарищем на высоченный склон, все трое были невменяемы, пьяны и возможно что-то ещё… Хемуль тогда являла собой целомудрие и трезвость. В подобной компании должен быть хотя бы один трезвый и адекватный человек, способный всех троих перевести через дорогу. Парни втроём долго обнимались, а она исподтишка снимала всё на фотомыльницу, чтобы потом предъявить доказательства «Сучьей фамилии», что Эльф «того». Потом они рухнули в снег, что-то орали, Хемуль поднимала Эльфа из сугроба, потом по-сестрински спустила его с горы и довезла до метро.
— Это дохлый номер… — пробурчал Эльф.
Он покачивался на сиденье в такт шума поезда, ехал молча, наконец, придя в мало-мальски адекватное состояние. Безудержное веселье прошло, сменившись постной миной и загруженной головой.
Хемуль пришла к истине, которую с детских лет она не усвоила: «неправильные пчёлы делают неправильный мёд». И если Эльф «неправильный», то манит его «неправильный мёд». Уложив это в своём сознании, она кивнула самой себе. Хорошо же они смотрятся вместе — одна рассуждает сама с собой и кивает себе же, второй сидит, склонившись, локти на коленях, голова опущена, глядит в пол. Пустой вагон несёт их под чёрным небом по арбато-покровской линии. Оранжевый свет напоминает Эльфу октябрь и его рыжего кота. Хочется домой, согреть ледяные ноги.
Эльф вдруг улыбнулся, тонкие губы расползлись в ухмылке, скрытой за спадающими вниз волосами. Он вспомнил, как бегал по квартире в валенках зимой, словно по деревенскому дому. Жуткий паркет так и норовил занозить руки и ноги, потом всегда становилось больно, занозы застревали глубоко, мать доставала иглу, держала полминуты над горящей спичкой и ковыряла новообретённую занозу. Она не щадила его — порой приходилось копаться иглой до нижнего слоя эпидермиса, а он стойко терпел. Он всегда всё терпел и старался не подавать виду, что ему больно. Ещё она делала Эльфу горчичные валенки, когда он болел. Раз уж вспомнил о валенках, то вспоминай всё. Мать густо намазывала портянки самодельной кашей из горчичного порошка, склизкой и липкой, обматывала его тонкие ножки по колено. Обычно он сидел в этих «лечебных» валенках под одеялом прямо на большом круглом столе, смотрел телевизор и ощущал себя немножко царём. Ох, уж эти советские доморощенные методы народной медицины! Чего стоило «дышание» над паром через бумажную трубку, которую втыкали в носик чайника, кипящего на плите. Ведь для этих целей существовал специальный чайник!
Когда Эльф был совсем мелкий, мать даже делала ему «клизму» в нос при насморке, а он лишь понуро стоял и громко повторял: «Не хочу кибзу в нос!», но всякий раз огребал эту «кибзу» и прочее «море удовольствий».
Однажды летом на даче он познакомился с соседским парнишкой, что жил в доме напротив. Эльф радостно носился босиком, а сосед осваивал катание под рамой несоразмерно большого велосипеда. Парень баловался и наехал на Эльфа, каким-то образом содрав шматок кожи с его ноги. Эльф получил травму и, заливаясь кровью, преодолел улицу, сад, 21 ступеньку крутой лестницы на второй этаж, сел на скамейку в эркере, где так приятно было завтракать за столом, а мать в ужасе носилась в поисках зелёнки, ваты и бинтов. Парнишка, которого звали Ромка, набрался смелости, прибежал и, робко прячась за дверной косяк, наблюдал, как Эльф, стиснув зубы, сидит с вытянутой окровавленной ногой.
— Извините, — пробубнил виноватый, — а можно зайти? Это я наехал.
Эльф оценил честное признание и желание прийти. Сразу стало ясно, что они станут лучшими друзьями. Мать густо поливала стопу изумрудной зеленью, потом забинтовала. Выяснилось, что рана не маленькая, надо часто менять повязки и, по-видимому, Эльфу придётся всё лето ходить в обуви на носок. Пророчество сбылось. Зато Эльф обрёл друга. Вместе они дразнили Ромкину собаку — кавказца, которого мать называла «Собакой Баскервиллей», потому что пёс был огромен как медведь и всегда сидел в клетке, кидаясь на прутья сетки всякий раз, когда в зоне видимости появлялся человек. Гулять пса выпускали строго с четырёх до шести утра, о чём заблаговременно предупредили предков Эльфа, дабы избежать катастрофы. Парни частенько торчали в сарае позади этой клетки, забираясь вверх по крепкому канату, и попадали в истории: например, отплыли на надувной лодке, принадлежащей отцу Эльфа, и не справились с вёслами, так и крутясь посреди озера, как на карусели. Отцу Эльфа пришлось плыть и возвращать их к берегу. В другой раз Эльф спасал Ромку, взболтнувшего лишнее, от грозных цыганских детей, скорых на расправу. Эльф разрулил ситуацию со старшей цыганской девочкой, уверив ту, что смысла бить его друга нет, ибо тот не ведает, что болтает, потому что беспросветно глуп. «Лучше быть глупым, чем избитым», — пояснил Эльф Ромке.
     Вдвоём они лазали на деревья, жрали немытую морковь в палисаднике и даже как-то мылись в одной ванне. Эльфу дали свежую фланелевую пижаму, и он уже отправился укладываться с другом, но… снова явилась мать и всё испортила, заставила переодеться и идти домой спать. Она обламывала все его начинания.
— Ну, пожалуйста, — зло процедил он. — Мне восемь лет! А дом напротив…
— Вот именно, — парировала она, — сложно до дома дойти?
Она никогда не являлась тем типом матерей, которых можно «уломать», уговорить, успокоить, к которым можно подлизаться. Эльф перепробовал всё. С ней доморощенные фокусы не прокатывали. Если она сказала — приходилось делать.
     Сейчас его потрясывало на сиденье вагона, знобило после долгого пребывания на морозе и слегка мутило от выпитого. Он положил голову на плечо Хемуля и прокричал сквозь шум:
— Я ненавижу свою мать!
— За что? — после паузы громко спросила Хемуль, благо ни рядом, ни напротив, ни даже в паре метров от них никто не сидел.
— Она нас сломала…
— Кого «нас»?
— Меня и моего отца.
Хемуль не нашлась, что ответить. Свою мать она обожала и нежно любила… за всё…


========== Нулевые. III ==========

— Какими качествами должен обладать твой лучший друг?
— Он должен быть… красивым, — слегка подумав, ответил я.
Из-за этого необдуманного, но откровенного признания на школьном часе в младшей школе, классная руководительница вызвала мать. Я легко отделался. Мать списала «неосмысленный словопёр» на унаследованный художественный вкус, однако, глянцевую книгу с репродукциями картин Возрождения она всё-таки припрятала. Дядька мой, владелец красочного издания, получил нагоняй, а потом и вовсе пропил её, подарив какому-то своему другу. Когда я думаю, в кого же я такой… педант, поймите правильно… я вспоминаю его — худого, долговязого, с длинными узловатыми пальцами.
Комната его всегда отличалась минимализмом, блестящей чистотой и определённо чувством стиля. Мне нравилось прийти к нему, усесться рядом, пока он пьёт чёрный терпкий чай без сахара из стакана, зажатого в объятиях серебряного подстаканника. На пальце красуется перстень-печатка, идеально отглаженные брюки и пуловер почему-то навевают ассоциативные ряды с «Портретом Дориана Грея». Дядька слыл холостяком, нигилистом, частенько отмачивал философские фразы с сомнительной доктриной в духе лорда Генри, я смело спрашивал его о мироздании, обожал задавать вопросы про космос, галактику, сдабривая их бесконечными «ну, почему же так?». А он отвечал, часто цитировал Ницше и Шопенгауэра. В моменты экзистенциальной хандры он брал больничный, начинал пить и ходить в трусах по квартире. Пил портвейн, страдал, курил, пил транквилизаторы и снова страдал, злился… а потом в одночасье брал себя в руки, говорил: «Всё пройдёт, как с белых яблонь дым», снова облачался в идеально отглаженный костюм, надевал плащ или пальто (в зависимости от сезона), брал трость и шляпу и уходил на работу.
И я не могу понять, как во мне уживаются эти противоположности, но своей задумчивой хандрой я похож на него. Иногда я думаю — может, он тоже был гомосексуалистом? Или… хотя бы бисексуальным? Но эти размышления — лишь порождение эпохи, не всё же крутится вокруг сексуальности. Уж мне ли не знать? Мне… тому, кто долго считал себя совершенно асексуальным.
Мне его порой не хватает, но я не тешу себя мыслями, что всё сложилось бы как-то иначе или мне стало бы проще, будь он сейчас жив. Нет. Он покинул мир вовремя. Он не пережил новый виток своего кризиса. Мне кажется, он хотел уйти… по-английски.
Мне 12, эгоистично скажу, что он подпортил своим уходом мои летние каникулы, а батя тогда показал себя заправским супермэном — влез через соседский балкон, пробрался в запертую изнутри квартиру и нашёл моего дядьку без сознания. Потом я лишь слушал отчёт отца об институте Склифосовского, позже — Ваганьковское кладбище, а я так и простоял где-то в стороне… подальше, потому что мне было страшно. Он ушёл сравнительно молодым, но смерть не была ему к лицу. Я тогда впервые по-настоящему испугался. Он ушёл и всё изменилось. Плащи, пальто, шляпа, портсигар и подстаканник — достались отцу, скрипучий диван, ободранное тремя поколениями котов кресло, квадратный маленький письменный стол и перстень — мне. Вот такое наследство, но всё же мне осталось больше — вся эта заунывная космогония, поиски смысла жизни, ироничный нигилизм в духе Оскара Уайльда, педантизм в вещах и склонность к экзистенциальным кризисам.
А я вот лежу на музыкально-страдающем диване, ноты пружин которого так тоскливы, толстые портьеры закрывают прямоугольник окна, из настоящих друзей у меня только рыжий кот, он как раз открыл лапой дверь и просочился в комнату, да дикая «кошка» Хемуль, но вскоре она усвистит, задрав хвост, и я останусь в своей иллюзорной весёлости творческого коллектива… лишь до поры, до времени… ведь «всё пройдёт, как с белых яблонь дым…»

***
Девушки, липшие к Эльфу, всячески пытались втянуть его в сомнительные предприятия. Одна девица из лицея, состоящая в «АНТИФА», сначала долго соблазняла Эльфа самим движением, чувствуя в нём революционный дух, позже стала постоянно заманивать в тусовку марокканцев. Она хитро сулила Злому Эльфу вещества и обещалась найти ему «симпатичного мулата» — догадалась, зараза. Эльф не повёлся, тонкое предчувствие кололо его всякий раз, когда он разговаривал с ней, заглядывал в её серые глаза, что-то казалось в ней опасным, что-то не нравилось. Он стал избегать её, заставил мать выучить, что когда звонит Котова, надо непременно сказать, будто его нет дома. Параллельно в его жизнь внеслась очумелая Серебрякова, узнавшая о нём заочно от своей старшей подруги, что играла в спектаклях роковые роли и была старше Эльфа на десяток лет. Белокожая, пикантная красотка обладала мощным темпераментом, она умела брать своё, быть навязчивой, уверенной и очаровательной. И Эльф сдался, возможно, потому что Хемуль вновь пропала в очередных новых отношениях. Синеглазая брюнетка с вьющимся коротким каре дала бы фору Хемулю. Она быстро распознала в Эльфе «гейскую сущность», но совсем не огорчилась, он привлекал её интеллектуальностью и ироничностью. Серебрякова была вхожа в негритянскую тусовку, куда она частенько таскала Эльфа за компанию.
Она всегда громко говорила, громко смеялась, носила длинные пальто, влюблялась исключительно в чернокожих, часто звонила Эльфу домой и заставляла его подолгу висеть на телефоне, слушая её возбуждённые монологи.
Порой он уставал от неё и прятался, в точности как его отец прятался от своих обожателей. Семейное. Мать, как цепной пёс, отваживала остро жаждущих, названивающих персон уже не только от мужа, но и от сына. Тётушка Эльфа называла новую подругу «****ью», точно так же, как называла и Хемуля. Отношения с тётушкой у Эльфа накалились докрасна, потому что та помнила его милым и скромным, а сейчас ему звонили «****и», и с этим ничего нельзя было поделать, разве что лаять в трубку и ворчать, проходя мимо, когда он разговаривал по телефону, вальяжно присев на край стиральной машины.
В негритянской тусовке был доступ к лёгким наркотикам, которые доставались почти даром. Многое доставалось Эльфу даром лишь потому, что он был другом самой важной персоны — мисс Серебряковой, которая к тому времени стала постоянной девушкой одного камерунского задиры.
Встретившись с Гангста-Джи или просто Джи, как он прозвал её, что означало — «девушка гангстера», в центре зала в метро, он тут же попал под прицельный эмоциональный трёп. Своего камерунца, Феликса, она обожала, вдохновенно пела тому дифирамбы ежеминутно, к чему Эльф успел привыкнуть.
— Знаешь, что я тебе скажу? — прокричала она, заглушая гул метрополитена. — Не верь нигерийцам. Сегодня придём в «автобус» — я тебе покажу эту подлую паскуду. Всё-таки камерунцы — это не нигерийцы. Камерунцы — отличные чуваки.
— Как скажешь, — хитро улыбнулся Эльф. — Я ващет думал у него взять, раз предложил, — сосредоточенно пояснил Эльф, заходя в вагон поезда.
Люди окинули их недобродушными взглядами то ли из-за внешнего вида обоих, то ли из-за двусмысленной фразы Эльфа, сказанной громче обычного. Так бывает, когда перекрикиваешь шум, который неожиданно смолкает.
— На *** пусть идёт. Съездим с Феликсом в общежитие на Спортивной, там у чувака своего возьмёшь, только не у нигерийца этого. Нахуй! Я тебе не позволю всякое говно курить. — Джи нахмурила чёрные брови и сморщила веснушчатый нос.
— Смотри, — улыбнулась она, подмигнула, как заговорщик, приоткрыв чёрную кожаную сумочку, явив глазам Эльфа пушку, как из фильмов его детства… типа «Полиция Майами — отдел нравов».
— ****ь! Это что… огнестрел? — округлив глаза, спросил он, стараясь заслонить её от любопытных блуждающих взглядов.
— Ага, — одними губами произнесла она, — Феликс дал мне, чтобы я скинхедов на районе пугала, если приебутся. Мне хватило той ***ни, когда мы с тобой по эскалатору вверх бегом драпали от тех долбоёбов.
— Ненавижу скинов. Им лишь бы доебаться.
Выйдя на Театральной, под непрекращающийся вербальный поток, исторгаемый милым ротиком Гангста-Джи, они прошли мимо ЦУМа и направились к «автобусу» — старому синему двухэтажному кафе-автобусу, служившему местом стыковки чернокожего анклава в городе Москва эпохи нулевых. Поднявшись на второй этаж и продираясь через узкий проход к свободному столику на задней площадке, Эльф пожал пару чернокожих рук, его здесь знали. На втором этаже душно, потому что на улице слишком тёплый апрель. Официант-камерунец угощает чаем.
— Для самой красивой девушки и её друга, — с сильным акцентом произносит он.
Эльф сначала чувствовал себя не в своей тарелке, но чернокожие — в своей массе очень дружелюбные. Пугал только Феликс — длинное чёрное пальто ниже икр, чёрная кэнголовская кепка, наглая физиономия, минимум речи, держится так, будто он в своём районе Бруклина, а не в долбаной Москве, где кругом шарятся скины в подвёрнутых портках. Хотя, чего греха таить, Феликса скины откровенно побаивались, потому что он не выглядел как скромный студент факультета Дружбы Народов, официант, курьер или раздающий рекламки чел у метро, он походил на гангста-рэперов 90-х, он выглядел серьёзно. Пожалуй, по всему сразу становилось ясно, что чел, жующий зубочистку, перекидывающий её между пухлых шоколадно-розовых губ, вломит им ****ы на раз-два.
На второй этаж поднялся темнокожий Хоуп, модник в шляпе и перстнях. Он Эльфу нравился, но Эльф лишь визуально пировал, пока тот обнимал за широкий зад свою белокожую подружку.
— Шлюха, — прошипела Джи.
Эльф вопросительно воззрился на подругу.
— И он, и она. Оба — шлюхи. Не смотри на него. Я тебе запрещаю. Он — шлюха.
— А потише никак? Можно тут не намекать? — Эльф напрягался из-за её манеры шумно общаться, да и свою ориентацию палить в этих кругах он был не намерен.
Пока они пили чай, пришёл Феликс с другом, первым делом засосал свою Гангста-Джи, потом долго бухтел на камерунском со своим другом, пока его гёрл на замандила:
— Феликс, хватит, ты знаешь, как меня бесит, когда я не понимаю о чём речь!
— Прости, бэйба… — Слово «прости» Феликс говорил только ей, а когда она нарочито долго и возбуждённо возмущалась, кроя его почём зря, он обычно закатывал глаза, сжимал-разжимал губы, порой вздыхал и коротко отвечал.
— Ладно, — с неподражаемым африканским акцентом сдался он, — не хочешь, чтобы мы обсуждали наши дела, давай обсудим что-нибудь другое. — И он уставился на Злого Эльфа. — Ты не злой нифига… — краем рта улыбнулся Феликс.
— Сейчас, возможно, нет — парировал Эльф, понимая, что нелеп со своим ником на фоне камерунца.
— Давай. Расскажи нам что-нибудь.
— Что?
— Что-нибудь о своих сексуальных фантазиях, — и он рассмеялся широкой белозубой улыбкой.
Эльф усмехнулся и промолчал.
— Что… у тебя нет сексуальных фантазий? Э, как скучно, — добавил он. — Ну, расскажи нам хотя бы, где ты в последний раз занимался сексом.
— Феликс! — резко прервала его Джи. — Прекрати до него докапываться.
— Бэйба, ёб ты… — сочетание американской бейбы и «ёб ты» африканского розлива звучало бесподобно. — Я, например, последний раз трахался возле холодильника.
Друг камерунца что-то произнёс на родном языке и рассмеялся.
— Бейба сидела на холодильнике.
— Феликс! — снова заорала Джи.
— Какой-то низкий у вас холодильник, — съязвил Эльф.
— А ты? — не унимался Феликс. — Какие девушки тебе нравятся?
— Вот эта ничего… — нашёлся Эльф, кивнув на бейбу.
— О, да… Моя бейба всем нравится, — довольно расплылся Феликс, прижав её к себе.
Эльф плавал в опасных волнах, учился словесному сёрфингу, чтобы не смущаться, не палиться, не нарываться, находить общий язык с разными людьми. Практикуя условно «городской сталкинг», он становился кем-то на время ради одной цели — наблюдать. Он не желал становиться одним из… он лишь заходил в приоткрытую дверь, как исследователь, оказывался где-то, фиксировал географические и биологические особенности, проводил ориентировку на местности и тихо удалялся, как тем ранним вечером, когда попал в общагу на Спортивной, где Феликс и его крупный чёрный бро, похожий на Нотариуса BIG, разрывали пальцами жирную курицу-гриль, запихивая в рот большие куски мяса, пялясь в экран телевизора, на котором мелькали гениталии, а видик крутил кассету с чернокожим порно. Джи содержание кино ничуть не беспокоило, как и то, как Феликс и его друг варварски поедали курицу, словно женскую плоть. Эльф вышел на лестницу из комнаты общаги, закурил и снова подумал о том, что жизнь не балует его интеллектуальными тусовками. Вся эта хтоническая похоть и земная суть людей тормошили его внутренние скрепы. Он, как его старый кабинетный рояль, сильно расстраивался от грубой неумелой игры по его духовным струнам. Он в очередной раз желал сбежать, что и проделал.

***
Пиджак нараспашку, нитки от волочащихся клешей попадают под потрёпанный кедос. Тёплый вечер — это не тот случай, когда хочется домой. Я шёл пешком от метро, думая про «моих женщин», про «их мужчин», про порно, что чернее чёрного, про жирную противную курицу… и мне отчего-то становилось дерьмовей дерьмового, что даже выкуренный в общаге косяк выветрился, обнажив оголённые провода моей внутренней коротнувшей электрики.
В клубе, недалеко от дома, сегодня дискотека. Двое парней переходят через дорогу. Сквозь пелену мыслей, разглядываю одного, почему-то сердце замирает, ухает экстрасистолой. Весенняя хроника, сердечное обострение. Со мной такое почти никогда не происходит, а тут вдруг… вступило… и я знаю, что он тому виной, потому что просто perfect. Вся «чёрная тоска» отпускает, давая зелёный свет мимолётной эйфории. Решаю идти в клуб. Отчего-то уверен, что позже встречу там этого пёрфект чувака. В наших краях если кто и появляется, то непременно попадает в клуб, больше здесь делать нечего. Замшевый вечер провожает меня ко входу. Я проникаю внутрь, по обычаю иду на верхний танцпол, где всё люминесцентно-лазерно, узнаю от охранника, что rave-танцпол закрыт. Ну, заебись теперь. Эйфория угасает, как и надежда встретить кого-то пёрфект в моей жизни, но делать нечего — лениво ползу в бар, заказываю чай. Бармен неодобрительно смотрит, а у меня сушняк дикий, что аж горло скребёт, чай раскалённый — как издевательство, заказываю к нему воду без газа, лью минералку в чай, пью чашку за чашкой. Залпом. Бармен качает головой, удивляется.
— А чё… танцпол верхний не откроется? — спрашиваю.
— Не, — коротко роняет он.
Безнадёжно. Поворачиваюсь на высоком табурете, оглядываю нижний танцпол — срам. Попсовая mtv’шная музыка, толстые тёлки крутятся в лучах прожектора, какие-то гоповатые чуваки в чёрных, ****ь, брюках и ботинках с длинными носами зажигают, грубо подкатывая к тёлам. Выкуренный косяк «камерунской травы» не спасёт от этого кромешного российского уёбства. Глупо было надеется раствориться в мерцающей кислотной черноте, как гепард в саванне, чтобы лимонные лучи вонзились в меня, лазером залечивая дыры одиночества. Сижу, допиваю чай. Что там? Рики Мартин «ливин ла вида лока», ёб твою мать? Вот уж не знаю… такого облома не перекроет даже второй «камерунский косяк». Я резко поднимаюсь с табурета и сваливаю из этого места, которое чахнет месяц за месяцем, хиреет день ото дня. Выхожу на воздух, тёплый вечер обнимает меня, домой всё равно не тянет. Иду в крохотный треугольный сквер, где ещё не включен фонтан, а в августе в нём любят купаться залётные вдвшники. Сажусь на скамейку, уставившись в грязный пустой бассейн. В груди — боль, в душе — чернота, под глазами — синяки наебалова.
Краем зрения замечаю, что кто-то прётся, желая нарушить моё «околофонтанное» медитирование. Вижу только ноги в фирменных LA Dub’овских джинсах.
— Чувак, что в клубе сегодня? Не в курсах?
Поднимаю глаза. Был бы старым дедом — за сердце схватился. Тот самый пёрфект мэн в зоне доступа взгляда, в полуметре от моих ног. Твою-то мать, интуиция.
— В клубе… — вздыхаю, — ничего. Рейв-танцпол закрыт по неведомым причинам. Делать там нечего, если только вы не тащитесь с Рики Мартина.
— Мы тащимся с Рики Мартина? — спрашивает пёрфект у своего обычного приятеля-крепыша. Тот мотает головой.
— Блин, а что это у тебя на шее такое? — Пёрфект прям активный какой-то, без комплексов.
Я, как дурак, проверяю — что же там у меня на шее. Замечаю круглые чётки, из можжевельника, которые я ношу как бусы.
— Бусы… — роняю я и добавляю зачем-то, — из можжевельника.
— Ух ты! — воодушевляется он. — А можно понюхать?
— Нюхай, — говорю.
Он ловко оказывается рядом на скамейке, нюхает мои бусы. Меня всего в этот миг пидорасит, как самого сладострастного пидораса в этом грёбаном российском пространстве. Я понимаю, что чел, кажется, под чем-то лёгким. Возможно, как и я. Только у меня сегодня фаза — я заёбанное нудное мудло, а ему воистину хорошо. И эта аура «хорошести» достигает меня в тот миг, когда он слишком близко, нюхает мой волшебный можжевельник. Ноздри его чувственно расширяются, чёрт побери, сука… он любит можжевельник. Как и я. Я уже вижу божественное провидение в сегодняшнем вечере и череде предшествующих событий. Я интуичу что-то, даже не боясь спугнуть то, что интуичу. Это… какой-то космос сегодня… космос… как предчувствие…
— Слушай, извини за вопрос, ты — хиппи что ли? Это клеша у тебя? — он разглядывает меня как собаку неизвестной породы, а приятель его неловко мнётся рядом, не проронив ни слова.
— Это клеша и… нет, я всё-таки не хиппи. Я — по прог-року больше.
— Офигеть, чувак, я клешей на людях давно не видел. Это… круто.
— Это всего лишь винтажный ретро-стиль из советского чемодана, — добавляю я, разглядывая, как зачётно он прикинут.
Модные лэйбаки сразу бросаются в глаза. Смуглый, высокий, худой, жёсткие чёрные волосы по-негритянски кучерявятся. Либо это последствия «камерунской травы», либо у него очень интересный набор генов.
— Был в этом клубе? — сыпет в меня вопросами, как теннисными мячами кидается.
— Регулярно бываю, я живу здесь рядом.
— Офигеть. А мы решили посмотреть, что за клуб, много про него слышали.
— Был, может, он и норм, а сейчас скурвился. Вам бы сюда пару лет назад заглянуть — была б тема.
— Так-то ты не слишком похож на клубного тусовщика… — улыбается он.
— Я налётами… — усмехаюсь я, решаясь заглянуть прямо в его тёмные глаза.
Мне кажется… палюсь дико.
Сидим втроём на скамейке, присутствия третьего не ощущаю. Мир будто сузился до размера куриного яйца, до капсулы, в которую едва помещаемся мы с ним. Он словоохотлив и не боится тактильных моментов, которых я всегда избегаю, тем более с незнакомыми. В какой-то момент признаётся, что у него сильно болит голова. Может, я знаю, где тут на районе аптека? Говорю, что нафиг аптеку, она скорее всего уже закрылась.
— Дойдём до моего дома — я тебе таблетку анальгина вынесу, вообще не проблема.
— А это тема, — решает он. — Веди.
Приятель его как тень, послушно бредёт с нами, пока мы ****им без умолку. Даже неприлично как-то. Хотя по факту — мне похер. Переходим через дорогу, заворачиваем в переулок, идём мимо дома Руслана. Я даже думаю, не встречу ли его тут сейчас, он любит сидеть со своей компанией у исписанного подъезда весенними вечерами. Там на кирпичах сохранились постыдные вирши, которые я писал, учась в 9-ом классе. Бабки пытали его, кто это мог написать подобную похабщину, но он не выдал. Поворачиваем мимо детской площадки, идём к подъезду.
— Слушай, — говорит мой пёрфект мэн без имени. — Я, конечно, понимаю, что это как-то чересчур, но можно к тебе в сортир зайти?
— Да не вопрос. Зайди, если надо, — отвечаю.
Тихий приятель остаётся курить возле моей девятиэтажки, а мы заходим в прохладный подъезд, а у меня от всей этой истории искрит в заду. Ждём лифт. Я смотрю на прожжённую кнопку, светящуюся красным огоньком.
— Прикинь, познакомился с чуваком — играли с ним по сети.
— Это твой приятель?
— Да, сегодня вот… познакомились.
Вот и прояснилось, почему он ходит тихий, как тень.
— Первый раз его в реале вижу, а он мне признался, что он гей. Как-то сразу… некомфортно стало… Понимаешь?
Да. Я-то понимаю, как и то, что это мой единственный чудо-шанс расставить точки над «И».
— Понимаю, — говорю, — сбежал от одного гея, попал к другому. Бывает.
Он ничего не отвечает. Не пойму — чего он ожидал от меня и ожидал ли. Попадаем на мой этаж. Нажимаю на кнопку звонка. Мать открывает дверь.
— Здравствуйте, — громко здоровается он.
Обаятельный засранец, вижу, как мать смотрит на него. Среди моих друзей она лишь положительных задротов видела да скромников типа «Сучьей фамилии», этот выбивается. А своих «наркоманов» я ей никогда не показывал, с чего бы?
— Мам, где у нас анальгин? Зайди, — бросаю ему, — сортир в конце коридора.
Он сбрасывает кеды, чёрт, какой у него вообще размер ноги? 46-й? Проходит по коридору в самый конец, пока я роюсь в ящиках, нахожу анальгин и наливаю ему в кружку кипячёной воды.
Приходит обратно. Обувается, параллельно гладит кота, вышедшего просканировать гостя.
— Классный кот.
— Персик у нас сибиряк, — влезает с разговором мать.
— Персик? Потому что рыжий?
— Ну, ты же персики видел?
— Абрикос… — смеётся он. — Клёвый.
Протягиваю пёрфекту кружку и таблетку. Он доверчиво, не глядя, глотает её.
— Мы пойдём.
— Когда придёшь? — наседает мать.
— Да я рядом тут.
За нами щёлкает задвижкой дверь. Спускаемся по лестнице. Останавливаюсь в пролёте.
— Блин, сигареты…
— Забыл?
— А у тебя есть?
— Есть.
Руки запустил в карманы.
— Неприлично как-то вышло. Первый раз в гости зашёл и сразу в сортир.
— Да ерунда. Забей.
Мы смотрим друг на друга. Пауза с прожиганием сетчаток затягивается. Космос… как предчувствие. Магнитное поле. И как-то так само собой происходит, что мы начинаем целоваться. Нас хрен чем разлепишь. Тело моё не верит в происходящее, а в голове крутится мысль «я предвидел, я что-то почувствовал, я знал». Где-то открывается входная дверь. Мы прерываемся.
— Слушай, он там внизу наверное заждался, — говорю я.
— Да и хрен бы с ним. Chesterfield куришь? — протягивает мне сигарету.
— Курю всё, — язвлю я.
— Блин, а я даже имени твоего не знаю.
— Зови меня Эльф. Злой Эльф.
— О’кей. А я Паскаль.
Спускаемся к скучающему приятелю. Тот явно понимает, что между нами что-то происходит, но виду не подаёт. Паскаль позволяет себе прилюдную тактильность в отношении меня. Мы гуляем по району. Позже я сажаю их на трамвай в сторону метро, Паскаль затаскивает меня с собой.
— Поехали ко мне.
Я понятия не имею, как устоять перед этим зверским соблазном. Время против меня — по-любому надо быть дома в одиннадцать, иначе начнётся материнская паника. Я вспоминаю свой неудачный «квартирный опыт». Смотрю на этого смуглого чёрта и хочу и одновременно не хочу, не хочу, чтобы всё кончилось сразу в один вечер, а меня выбросили на помойку. Мне казалось, я давно пережил тот первый раз, но на деле — нет. Я снова живо представляю, как меня используют и выбросят. Хоть я не верю, что мой чувственный космос обманчив, но мне по-детски страшно. Впервые за долгое время, потому что сейчас происходит что-то особенное, настоящее.
— Я не могу.
— Да, ладно. Поехали. Ну, пожалуйста.
Твою мать… все пассажиры пялятся на нас, слушают.
— Не сегодня. Давай в другой раз.
— А что если другого раза не будет? Ну, пожалуйста. Поехали со мной.
— Будет.
— Хорошо. Когда будет?
— Когда захочешь, тогда и будет.
— Сейчас…
— Нет. Мне надо домой. Я серьёзно тебе говорю.
— Тогда когда?
— Завтра.
— Давай завтра. Но как? Я не помню, как до тебя добраться.
— Ты позвони.
— ****ь. У меня нет ручки, нет бумаги. У тебя есть? — он спрашивает тихого приятеля.
Тот качает головой. Мне кажется, что я начинаю что-то стремительно терять.
— У меня тоже ничего нет.
— Ну, всё… придётся ехать со мной, либо… мы можем больше не встретиться, — улыбается он.
— Нет. Ты запомнишь номер. У меня лёгкий телефон.
— Думаешь, запомню?
— Запомнишь. Считай это квестом.
— Хорошо.
Я диктую ему семь цифр. Он просит повторить, я повторяю.
— У кого-нибудь здесь есть ручка? — разоряется он на весь трамвай.
Какая-то девушка отзывается и протягивает ему ручку. Ещё бы. Он ведь… само обаяние. Пишет на ладони цифры, чернила смазываются, он повторяет номер, как мантру.
— Мне выходить. А вам у метро.
Чёрт, не могу заставить себя вылезти из трамвая, он держит меня ментальными клещами. Всё — или ничего. Но я выскакиваю в последний миг, спиной вниз. Натыкаюсь на капот притормозившей машины.
— Позвони, — отчаянно кричу я в закрытые двери, трогающегося трамвая.
Во всей этой ситуации неимоверная киношность. С первого и до последнего момента. Не думал, что так бывает в жизни. Бывает, видимо. Когда тебе восемнадцать, а ты встречаешь пёрфект чувака с ником на французский манер. Паскаль. Свалился мне на голову. Никогда бы не поверил, что в сраном парке возле клуба встречу того, кто заставит меня поверить в реальность всех самых идиотских мелодрам. Даже больше — не просто поверить, а на себе прощупать. Сука. Приду домой — первым делом к зеркалу — проверю — не блондинка ли я.


========== Нулевые. IV ==========

Думал, что не усну после такого, но какая-то внутренняя уверенность закатала меня в кокон, усыпив нервозную смятенность. И когда я проснулся в воскресный полдень, не успел даже подумать, чем бы занять оставшийся выходной, телефон тревожно задребезжал. Соревнование «кто первым возьмёт трубку» я выиграл без затруднений, потому что старшее поколение потеряло бдительность за телевизорами. Ожидания оправдались. Он не забыл.
— Привет, — бодрый голос на другом конце провода колыхал таинственные эманации в до этого расслабленных чакрах. — Ну, так что?
— Я же говорил, что номер лёгкий.
— Он почти стёрся с руки, но, видимо, я запомнил. Помнишь вчерашнего чувака?
— Помню.
— Сашка. Я обещал ему помочь. Съездить в одно место, но мне влом одному. Поедешь со мной?
— Сомнительные мутки? — усмехнулся я.
— Ты бы скрасил мне компанию.
— Где встречаемся?
— Поближе к тебе… на серой ветке.
Коннектимся возле метро, жду обоих минут 10, опаздывают. На улице жарче, чем накануне, на площади между палатками гуляет ветер. Вижу, парни появляются из подземного перехода. Паскаль быстро находит меня взглядом. Тут же даёт понять, что вчерашнее не забыто и не являлось «накуренной» ошибкой. Объятия его отличаются от дружеских, предельная близость, дыхание его застревает в моих волосах, которые колышет ветер. У Сашки лицо такое же мутное, как было и вчера, он в каких-то лично своих неведомых мне проблемах, которые обещал разрулить Паскаль. Меня в подробности не посвящают, я и не прошу, позволяя себе беспечно жмуриться на солнце.
Потом мы прёмся куда-то на метро, кого-то ищем, что-то пытаемся вернуть, а мне до фени, потому что всё равно куда, важно лишь, что рядом смуглый чёрт, дарящий мне излишки тактильного внимания. Сенсоры в обилии улавливают физическую близость. Никто до него ещё не был так уверен и открыт в невербальном общении со мной. Интимное осязание становилось доступным лишь в тёмных и скрытых от людских глаз помещениях. Если я и сам боялся, то меня научили бояться себя в квадрате, в кубе, в десятой степени. Что с ним? Почему он не такой? Что это? Врождённая свобода? Наглость? Последствия вседозволенности? Мне сложно отыскать ответы на эти простые вопросы. Не врёт ли он, так открыто демонстрируя сексуальные намерения? Только женщины были со мной свободны и открыты, лишь они не боялись себя и своих манипуляций. Я бы назвал это состояние «любовной игрой» — чисто женское умение, которое они смело употребляют на практике, не стыдясь. Я рос в семье, где мужчины были холодны с женщинами. Меня воспитали так, что у мужика на первом месте должны быть свои интересы, потом друзья и их интересы, только на последнем месте — «женщина», как элемент гетеросексуальной картины мира. И ещё подростком я вывел чёткую концепцию — «будь холоден», следи за чувствами, не демонстрируй их напоказ, никакого флирта, флирт — вотчина женщин, наполняй себя «интересами», а сексуально-любовные метаморфозы оставь в тёмном углу, они найдут тебя сами, не отказывайся, когда придёт час. Я старался следовать этому простому правилу, я даже считал, что у меня получается. Хотя и сейчас… я не делаю ничего, просто позволяю ему проявлять активность — качество, свойственное похотливому женскому полу, как я считал. Но, проводя с ним час за часом, я начал замечать, что мои установки летят к херам. Крылатые пенисы псевдонравственных догм устремляются в голубую высь, мне хочется нарушить все возможные законы, заперпендикулярить параллели, отсинусить косинусы и запрокинуть вертикали.
Мы шляемся по Москве весь день, накатываем в метрополитене по странным траекториям, будто ищем что-то. Вечером оказываемся на окраине Москвы, где выясняется какая-то не интересующая меня первопричина. Сашка и его недовольная физиономия сливают, и мы, наконец, остаёмся вдвоём. Я в душе не ебу, где нахожусь, Паскаль, кажется, тоже не слишком-то. Мы находим путь к конечной станции метрополитена лишь когда начинает сгущаться небесное индиго. Садимся в последний пустой вагон и позволяем себе откровенное непотребство, а мне отчего-то явно насрать. На следующей станции в одну из дверей входит кто-то, краем глаза подмечаю двух женщин. Сначала они не замечают нас, или, возможно, длинные хипповские волосы придают мне сходство с тёлкой, если не всматриваться. Но стадный инстинкт подсказывает им сесть поближе к человеческим существам, сосущимся на тройном сиденье в углу вагона. И всё бы ничего, если б его рука уже не расстегнула молнию на моих полосатых клешах. И дама в возрасте, воспитанная и прожившая большую часть своей жизни при Советском Союзе, начала кричать. Голос её был возмущён, а лицо побагровело от возрастающего артериального давления, словно она дочь свою застукала третьей с нами.
— Что же вы делаете?! — возмутилась она.
Громче стука колёс, громче шелеста электропроводов, громче моих сластолюбивых мыслей.
— Вы обалдели совсем? Господи, Боже ж ты мой, ты глянь, что делается! Совсем совесть потеряли? Чтоб ваши матери сказали? Да что ж…
Паскаль лишь немного отстранился от меня, оторвав, наконец, свой рот от моего и спросил:
— Что не так-то?
Дама повторила по кругу свою тираду, ещё сильнее обескураживаясь и заливаясь пурпуром до корней волос, и только тогда я понял, что невменяем. Абсолютно аналогичное состояние по обкурке, только вот я не курил со вчерашнего дня ничего кроме сигарет, а глаза, между тем, в кучу, я даже сфокусироваться на возмущённой даме не могу, меня сексуально развезло в говно. Пожалуй, такого дерьма со мной ещё не случалось. Запретный адреналин и ещё какая-то гормональная поебень. Или… ****ь… по ходу я просто зло****яйски влюбился в этого наглого подонка, и в моём устройстве мира от стояка пробуравилась нехилая такая нравственно-похуистическая дыра.
Поднимается какой-то зловещий бабский хай, и я опираюсь позвоночником о спинку сиденья, приподымаю зад, чтобы закрыть металлическую молнию на джинсах, хотя состояние такое, что от перевозбудрона, меня аж корёжит ломкой.
Станции проносятся одна за другой, мы сидим рядом, бросив попытки заняться этим на людях. Вагон заполняется, приближаясь к кольцевой. И… нам, кажется, пора по домам, потому что завтра понедельник, но я об этом пока не думаю. Сложно думать, когда всё твоё существо — сплошной дрожащий член.
Паскаль выходит со мной и, пользуясь затишьем на станции, спрашивает:
— Ты завтра как?
— На учёбу.
Он кивает.
— Ясно, мне тоже надо бы в школу.
— В школу? — удивляюсь я, смотря на него снизу вверх.
— Да.
— Тебе сколько лет?
— Шестнадцать. А тебе?
— Мне… восемнадцать. Я думал… ты меня старше.
Он смеётся.
— Могу обвинить тебя в совращении малолетних. Ну, так… что? Будешь меня совращать? — ухмыляется, цепляя меня щупальцами намёков.
— Хули нет-то?
Такой расклад заводит меня куда сильнее, плевать на его фактическое несовершеннолетие, физически он сам кого хочешь… совратит…

***
В лицее очередная репетиция, Злой Эльф играет пажа Иродиады в спектакле по Оскару Уайльду. В коротких монологах по сценарию страдает по молодому сирийцу, который в свою очередь страдает по Саломее. Полуобнажённый, завернутый в простынку-хитон, субтильный… он — идеально вписывается в эту эпизодическую роль. Трагедия на устах, влюблённый взгляд, который он посылает на сокурсника, играющего воина.
Концентрированная страсть пажа Иродиады пронзает сирийца, пока тот восхищается ножками, похожими на две маленькие голубки. Возможно, никто и не оценит, как он вжился в роль.
«Молодой сириец убил себя! Молодой начальник убил себя! Тот, кто был моим другом, убил себя! Я подарил ему маленькую коробочку благовоний и серьги, сделанные из серебра, а он теперь убил себя! Ах, не предсказывал ли он, что случится несчастье… Я сам предсказал это, и оно случилось. Я знал, что луна искала мертвого, но я не знал, что его искала она. Ах, зачем я не скрыл его от луны? Если бы я скрыл его в пещере, она бы не увидала его…»
Хемуль наблюдала за Эльфом с третьего ряда. Решила, наконец, навестить его, а то пропал совсем. Она заревновала и немного взволновалась, когда выяснила, что он зависает с чернокожими, поэтому сегодняшний день она проведёт с ним, тем более, что её новые отношения снова потерпели крах.
В роли пажа он казался самозабвенным, либо что-то случилось, о чём она пока не имела представления. Слишком мечтательный, малословный и витающий в своих мыслях, но она его разговорит.
После репетиции Хемуль бесцеремонно внедрилась в ряды переодевающихся, приблизилась к пажу Иродиады, он как раз скинул простыню, служившую хитоном, оголив свой худой торс. «Так и остался мальчишкой», — подумала она. Уж сколько торсов она перевидала, а он не покрупнел за три года, только вымахал. Был ведь ниже неё на первом сентября.
— Давай помогу, — она расплылась в неподражаемой флирт-улыбке, — ты так всё размажешь. У меня есть жидкость для снятия макияжа. Не дёргайся, умоляю, будешь весь в золотых блёстках.
— Можно и не смывать. Отсюда сразу в «Красную шапочку» — бабки зарабатывать, — пошутила одна из сокурсниц.
— Не пройдёт отбор. Там только качки, — хихикнула другая.
— Да ладно, им как раз Эльфа для разнообразия не хватает.
— И ты смолчал… — тихо проговорила Хемуль, — даже не отмочил типа «ты, детка, не понимаешь, я — эталон рокера семидесятых, если ты не в курсе», — Хемуль попыталась спародировать друга. — Я тебя не узнаю.
— Давай свалим побыстрее, я тебе кое-что расскажу.
— А я с Капитоновым рассталась.
— Давно пора. Странно, что только сейчас. Я же говорил, что он только и грезит, чтобы съебать из своего Сарайска и поселиться в твоей квартире. К чёрту военных.
— Ну-у-у… красиииивых, здоровеееенных… — Хемуль мечтательно почти пропела.
Эльф посмотрел на неё из-под бровей, достал сигареты и толкнул тяжёлую дверь, выходя во двор.
У входа в колледж разорялась Галима Падловна, выясняя, почему удрали с дежурства.
— Валим, — тихо процедил Эльф, — иначе эта ****а сейчас заставит нас убираться.
Они быстро скользнули за её спиной и рванули к задней калитке. Выскочив на нейтральную территорию, запыхавшаяся Хемуль довольно призналась, что давно уже ни от кого не убегала.
— Только от парней, — подметил Эльф.
— Ой ли… скорее они от меня убегают с регулярностью.
— Есть мысли, куда пойти?
— На Манегу.
— Не, давай я тебя в одно место свожу, развеешься для разнообразия.
До вечера они бродили по городу. Заморосил мелкий дождичек, и лишь когда они прошли мимо ЦУМа и завернули к автобусу, Хемуль поняла, куда её заманили.
— Предупреждаю — чернокожие — это не моё. Они… слишком чернокожие, я не люблю экзотику.
— Тебя здесь никто спаривать не собирается. Зайдём чаю выпьем.
— У тебя деньги появились или?
— Я сегодня стипендию получил, — улыбнулся Эльф, — уж повышенной степухи-то мне на чай хватит.
Эльф по-свойски поднялся по узенькой лестнице на второй этаж. Приятный оранжевый ламповый свет наполнял помещение теплом. По стёклам скользили капли дождя. Пока Эльф пожимал пару шоколадных рук, Хемуль ощутила себя не в своей тарелке. Уверенность её куда-то исчезла. В этом аквариуме жили слишком необычные морские рыбы, не попадающиеся в широтах «Бирюлёво-Западное».
— Гибби, принесёшь нам чай чёрный с лимоном? — Эльф протиснулся на сиденье у окна, взглядом показывая, чтобы Хемуль располагалась.
Гибби кивает и уходит.
— Ты с кем-нибудь из них спал? — Хемуль шепчет и округляет глаза.
— Нет, — отсекает он. — Я просто знаю их и всё.
— Слава Богу, значит, я ничего не пропустила.
Она вроде расслабляется.
— Просто ты сказал, что этот твой смуглый кучерявый…
— У него казахские корни. Это другое. А вот Гибби, например, одинокий. Обратила бы своё внимание. Он такой типа положительный чувак. Плюс ты много теряешь, не зная, как это целоваться с чернокожим, — он усмехнулся.
Вот и приехали. Он уже над ней прикалывается, подкалывает, что знает больше.
— А ты, значит, пробовал…
— Один раз — случайно, это было типа на спор по приколу, я не знаю ни одного чернокожего гея. И лучше потише… — Эльф метнул несколько беспокойных взглядов по салону, но людей было очень мало, и те — заняты общением.
— Вот и верь после таких заяв в твою мнимую невинность и избирательность.
— Они слишком крупные мужики. Не люблю, когда много тела и весовая категория не моя.
— Ну, а этот твой Паскаль… как его зовут по-нормальному?
— Какая разница. Ты знаешь моё отношение к социальным установкам.
— И ты ещё удивляешься, что я беспокоюсь. Вот кому из нас двоих крышу сорвало — так это тебе. Замутил с десятиклассником в довес к этому… всему…
— Кстати, ты тут пока поторчи, я сбегаю быстро к таксофону, отзвоню домой, чтобы мать не кипятилась.
Эльф залез в рюкзак, выудил мелочь и телефонную карту и усвистел, пользуясь тем, что дождь стих. К столику подошёл Гибби с подносом, поставил чайник на стол, попросил разрешения присесть, неловко улыбался и задавал вопросы, которые Хемуль едва понимала на его ломаном русском с дичайшим и всё-таки неподражаемым акцентом.

***
На хрен нужна телефонная карта, если таксофоны в разнобой, одни — старого, другие — нового формата? Нашёл работающий и позвонил домой. Плановое успокоение материнских инстинктов. Пусть мирно смотрит «Сегодня» на НТВ. Набрал Паскалю. Долгие гудки. Ответил грубый голос. Отец. Сообщил, что того нет. Может, и к лучшему, иначе он бы сразу начал свой околосексуальный терроризм, а я бы просрал все деньги на таксофон. Возвращаюсь в автобус.
Играет медленная музыка, Гибби приобнял Хемуля. Они танцуют в узком проходе между столами. Это так-то она боится чернокожих. Сажусь за стол, сыплю побольше сахара в чай, потому что почти весь день не ел. Сладкий чай — быстрые углеводы. Гляжу — танцующая парочка уже сосётся. Что ж… пусть немного развлекутся. А сам думаю, что пропускаю что-то важное. Капли ещё не высохли на стекле, в них растекаются вечерние огни, а я опять не здесь. Складывается ощущение, что я теряю себя, потому что все мои мысли заполнил один человек, а меня заботит только — не проебал ли я возможную встречу с ним сегодня, сейчас, через час, завтра? Инстинкт самосохранения исчез и подменился навязчивой идеей. Мне страшно, что он — это миф, иллюзия, очередное видение, которое испарится, оставив дождливые капли тоски на стекле. Я смотрю в чашку, где на дне осталось немного чая и россыпь чаинок, и решаю, что с меня хватит. Мне хочется домой, нормально поесть, завалиться с музыкой в плеере на старый диван, и мой рыжий кот обязательно придёт ко мне урчать. В своей комнате — я вряд ли пропущу что-то важное, важнее того, что занимает мои мысли. Странно, но Хемуль согласна двинуть по домам. Мы прощаемся с Гибби, который корявыми прописными буквами пишет в записной книжке Хемуля телефон в общагу, дописывает мелкими буковками «звонить до 11». Они напоследок недолго целуются, и мы направляемся к метро. Впервые молча, впервые она не целует меня в губы на прощание, когда я выхожу на своей станции.
Трамваи почему-то отказались ходить, снова закрапал дождь, а я поплёлся вдоль путей, старательно прибавляя темп. Вечерами в постсовковой промзоне не слишком-то приятно. Цыгане куда-то испарились за этот год, зато пара бомжей валяется на остановке. По тёмному фабричному району призраком добегаю до дома. В подъезде нет света, ни одна лампа не фурычит. Я стараюсь специально побольше шуметь, с силой распахиваю дверь, держащуюся на одной пружине, на пару секунд тусклый свет от уличного фонаря освещает квадратом лестницу, но я быстро погружаюсь во мрак, по памяти отсчитываю 7 ступенек и ломлюсь вверх по лестнице, искренне надеясь не наткнуться на какого-нибудь обблёванного алкаша между этажами. Первая лампочка попадается на третьем, и я облегчённо замедляю подъём. Дома у двери встречает кот. Обнюхивает меня, пока я разуваюсь. Мать занята поглощением новостных программ — весь вечер с канала на канал — жадно хлебает «пустобрёхию» из телевизора. Батя на кухне, ищет заначку. «Столичная» водка в верхнем ящичке, наливает рюмашку.
— О, это ты, — замечает меня, лезет в холодильник, достаёт банку с паштетом, черпает чайной ложкой, отправляет в бородатый рот сначала содержимое рюмашки, потом содержание ложки и уходит обратно в комнату.
У меня поздний обед. Кот дежурит рядом на табуретке, выпрашивает у меня что-нибудь, хотя не голодный, просто за компанию. У меня в зубах откушенный кусок бородинского хлеба. Я подношу лицо к коту, тот аккуратно забирает у меня изо рта кусочек. Вот такой я «мерзкий». Даже с котом играю в «рот-в-рот» игры. Дребезжит телефон. У меня тут же «экстрасистолическая» нервозная реакция. Спешу быстрее взять трубку. На другом конце провода Хемуль. Я, пожалуй, разочарован.
— Привет, — говорит уныло, — чёт я так расстроилась.
— Из-за чего?
— Мне так мерзко стало. Ты не поверишь. Приехала домой — тут же мыться полезла, пыталась смыть с себя…
Молча слушаю её исповедь и тихо прикрываю рукой дверь в родительскую комнату, где орёт телевизор.
— Не могу я с чёрными.
— Ты ж с ним не трахалась… — неуверенно шепчу я в трубку.
— Вот именно, а всё равно прям фу… мерзко так стало.
— Забей, тебя никто ни к чему не принуждает. Можешь спать спокойно.
О, эта мистическая штука — брезгливость…


========== Нулевые. V ==========

Наверное, в жизни каждого человека в пору юности должно произойти что-то такое — шекспировские страсти, клятвы, драма, боль, всепоглощающая страсть. И то, что произошло со мной нельзя назвать иными словами, как «you drive me wild». Я действительно стал по-настоящему дикий, всё животное во мне, спящее до этого, проснулось. То, что я чувствовал к этому человеку, имело сходство с помешательством и навязчивой идеей. Паскаль почти каждый день приезжал ко мне. Это случалось всегда неожиданно, без уговоров, без планирования. Он мог приехать и застать меня в тот момент, когда я только приехал с учёбы и грел в сковороде свой втородневный обед, он мог позвонить в дверной звонок в семь утра в субботу, перебудить весь дом и в прямом смысле упасть в мою кровать, заявиться вечером, когда родители смотрели новости и, узнав, что я шляюсь со старыми школьными приятелями во дворе, пойти на мои поиски и непременно найти. И не смотря на это, он сразу понравился моим родителям, которые, разумеется, были далеки от осознания, что происходит со мной и за моей межкомнатной дверью.
Отец нашёл в нём те черты, что так мечтал увидеть во мне, он считал его «трушным пацаном» в отличие от «маминкиного сыночка» меня, который привык ходить на коротком поводке. Отец считал, что мне не повредит такой «правильный» в его понимании друг. Матери же он нравился, как женщине — прежде всего внешне, но и напористостью, наглостью, которую она так полюбила в моём отце, а потом продолжительно искореняла последующие годы. Тётке вот моей Паскаль не нравился точно, но её никто не брал в расчёт, она всегда слыла критичностью к людям, из-за чего и осталась холостячкой.
Пара месяцев прошла, как один день, я стал одержим темой секса, желая восполнить всё то, что я, как мне казалось, упустил, только вот Паскаль не спешил перейти ко всему «запретному». В целом, нам и так было более чем хорошо, даже с тем наборов инструментов и средств, которые имелись под рукой. Подзадоривал ли меня тот факт, что он оказался девственником, чего я никак не мог ожидать при его уверенности? Пресловутая девственность окрыляла и без того окрылённого меня до такой степени, что я начинал ненавидеть себя за мои предыдущие опыты, за то, что я «спешил-спешил» и всякий раз падал в чью-нибудь не слишком удачную кровать. Иногда меня охватывала детская жалость к себе, что я успел хлебнуть говна. Я отдавал себе отчёт в том, что говна по сути было мало, могло бы быть больше, и я благодарил свой природный внутренний стержень и долго продолжающуюся подростковую асексуальность — они уберегли меня от серьёзных ошибок.
Зато теперь я отдался сумасбродству с самопожертвованием. Мы валялись на молодой траве в сквере почти в центре Москвы, укрываемые лишь зацветающим жасмином, и смотрели в бледно голубое московское небо, где шелестели тополиные листья, шорох которых заглушал гул машин. Мы бродили по подворотням, обсуждали мистические события нашего знакомства, искренне веря в чудеса.
— Знаешь, я тебе не говорил, но мне тебя предсказали таро.
На это даже ответить было нечего. Ведь мне никто ничего не предсказывал — только интуиция и одно единственное желание в тот день, когда он переходил через дорогу. Сам-то я считал нашу встречу «моим грамотным планированием», хоть ничего и не сделал, казалось бы, но ведь я сумел оказаться в нужном месте в нужное время и не проебаться.
А сегодня я собирался ехать на учёбу, но заходя в метро, понял, что не могу, что должен позвонить ему, старые таксофоны так и манили. Я набрал домашний телефон Паскаля, и он попросил приехать к нему. А я готов был бросить всё и нестись на его зов, если потребуется. С учёбой проблем не возникало, спасала заблаговременная пошаговая стратегия. К тому же он зовёт меня к себе, лишь второй раз со дня нашего знакомства.
Ирония судьбы привела меня в Чертаново на пятнадцатый этаж, где из окна открывался вид на небо, боковые квартиры и чужие жизни.
— Ну, вот и у меня побывал, — улыбнулся он.
В большой трёхкомнатной квартире — лишь мы вдвоём. В моей хате такого везения не случалось почти никогда. Количество населения на метр и скученность советской мебели сказывались на наших уединениях.
Я огляделся — незастеленная широкая кровать, окна выходят на север, в комнате сдержанный свет, у стены — ряд аквариумов с пресноводными обитателями. Паскаль курит в распахнутое окно. Даже в этой его привычке чувствуется свобода, которой я лишён. И моя щенячья привязанность к нему, несмотря на то, что я старше, растёт с днём ото дня.
Я бросил взгляд на скомканное одеяло и ощутил, что не просто так здесь, значит, он готов перейти к «запретным» пактам равноправия. Докуривает сигарету, выбрасывает окурок в окно, а комнату окутывает запах никотина. Мне кажется, будто я снова маленький, дома, на кухне, мой отец со своим родным старшим братом пьют водку, трепятся, в пепельнице гора бычков, стены и потолок пропитываются запахом пепельницы, а я сижу рядом в сигаретном дыму и алкогольных парах, слушаю и смотрю, смотрю и слушаю. Когда стрелки часов приближаются к отметке, когда моя мать заканчивает свою работу в музыкалке, они оба поднимаются, распахивают настежь окно, обуваются, закрывают за собой входную дверь и уходят в ночь, а я остаюсь один на прокуренной и холодной кухне, куда врывается зимний воздух. Я не тороплюсь закрыть окно, позволяя морозу колоть мне лицо. Голос Паскаля возвращает меня в реальность, где за окном не зима и нет колючего воздуха, только облако никотина и разбросанная постель. Он лениво заваливается в одежде на кровать. Расцениваю сигналом к действию. Задней мыслью подмечаю, что мне здесь не так комфортно, как дома, хотя никого нет. Просто у меня в квартире до меня никому нет дела, если я дома. А местных родителей я ещё не видел. Я сбрасываю оковы навязчивых сомнений и залезаю к нему. Оказываюсь сверху и сперва смотрю ему в глаза. Мне нравится смотреть ему в глаза, я изучаю коричневые искры в темноте зрачка. В карих глазах есть ощущение уютной тёплой темноты.
— Почему ты так смотришь на меня? — спрашивает Паскаль.
В его вопросе — вся лирика пьесы Оскара Уайльда.
— Я что? Такой красивый?
— Красивый… — отвечаю я.
— Мда… — ехидничает он, — любовь зла…
Я решаю уничтожить ехидство на его губах, смело захватывая нижнюю губу в плен. Знакомый привкус никотина. Превращаюсь в змею, скольжу по его телу, желая, чтобы он сбросил шкуру. Он на редкость пассивен сегодня, хотя я уже не раз видел его таким. Паскаль чувствует грани моей уверенности. Моменты, когда я тушуюсь, он восполняет наглостью, но за закрытыми дверями капитулирует, всегда говоря одно и то же:
— Как скажешь.
Я уже знаю, что он не любит, когда ему трогают спину, потому что его скинули в школе откуда-то, а он упал на спину. Уверен, сейчас его мало кто сможет вот так просто скинуть. Он, как и я, прошёл «пушистый период», был покладистым и тихим, ничего… теперь мы отыграемся на мире за то временное затишье. До спины не добраться, а я знаю рычаги безотказного давления, он закрывает глаза — почему он всегда закрывает глаза в этот момент? Только я не спрошу об этом. Я слишком увлекаюсь устно-тактильным творчеством, хотя хочу перейти к чему-нибудь пожёстче, но всё заканчивается минетом, и если я не собирался на этом останавливаться, то он не собирался продолжать.
— Я уеду на два месяца, — выпаливает он с печалью. — Вот приеду — тогда будешь лишать меня девственности.
— Отчего же не сейчас?
— Считай, это квестом, — отыгрывается за тот мой ответ. — Ты же знаешь, что секс для меня не главное. Это ты помешан на сексе.
Вот так выдал. Я, значит, помешан на сексе, но он-то только одно и делает, чтобы я помешивался. А теперь ещё и новость об отъезде.
— Куда собрался?
— Поеду к бабушке в Казахстан. Оттуда даже позвонить не смогу. Ты же будешь меня ждать?
— А куда я денусь? Значит, поеду с родоками на дачу… буду, как Ленин в ссылке.
Смеётся, а я снова ощущаю облом, но готов испытать свои чувства на прочность и знаю, что с лёгкостью пройду испытание. Придётся временно закрыть мою разбушевавшуюся сенсорику на замок.
Мы ещё какое-то время торчим в пустой квартире, в незнакомой мне тишине, и я изучаю соседние окна. Он ловит направление моего взгляда.
— Вот будет смешно, если кто-нибудь нас оттуда видел.
— Обломался, — говорю я, — ничего интересного кроме неккинг-возни.
Бросаем пару недокуренных сигарет в окно и валим из Чертаново, которое теперь занимает особое место в моей жизни. Само слово стало символом дрожащих век, мурашек по коже и лёгкой неловкости, когда кровати пачкаются результатом юношеских желаний.
Едем на метро в центр, я изучаю кельтский крест, проглядывающий на груди Паскаля в проёме расстёгнутой рубахи. На улице он снова оживляется, попадаем на Старый Арбат. Он веселится, запускает руку в задний карман моих полосатых бессменных клешей. Приходится замедлить шаг, чем тут же пользуется пара юноша-девушка, держащие в руках какие-то листовки.
— Извините, — говорит девушка.
Мы останавливаемся, и Паскаль убирает руку из заднего кармана моих джинсов.
— Можно к вам обратиться? — вкрадчиво спрашивает парень.
Паскаль принимает вызов, весело усмехаясь.
— А что вы думаете про секс до брака?
Мы прыскаем смехом синхронно, переглядываемся. Я готов честно ответить, что считаю сам брак — формальной поебенью, но Паскаль опережает меня и отвечает:
— Мы? Мы очень негативно относимся к сексу до брака.
А сам заглядывает мне в глаза со смехом, но юноша и девушка не вдупляют, что происходит, принимают его тираду за чистую монету, а он тем временем незаметно запихивает пару пальцев под мои вечно сползающие портки и попадает прямиком между ягодиц.
— Мы резко отрицательно относимся к сексу до брака, — повторяет он, как для тупых.
— Тогда… может, вы зайдёте к нам? — неуверенно осведомляется девушка. — Мы — представители Церкви объединения, основанной Мун Сон Мёном.
Моё лицо невольно перекашивает при слове «церковь».
— Может, вы слышали про… мунитов? — спрашивает прыщавый юноша и протягивает листовку, — приходите к нам на лекции.
— А когда можно прийти? — воодушевляется Паскаль.
— Можете хоть сейчас, мы вас проводим.
— Лекция о вреде секса до брака нам особенно полезна, — говорит он, а распространители «корейских идей» верят в фальшивую заинтересованность, что уже и я начинаю сомневаться — не тронулся ли Паскаль умом.
Позволяю втянуть меня в эту сектантскую авантюру, и вот ноги уже ведут меня следом за юными сектантами куда-то в горку по переулку, перпендикулярно растущему от Арбата. Девственные сектанты указывают нам на подворотню и подъезд, а сами ретируются на исходную позицию.
— Какая-то корейская секта. Ты реально хочешь туда сходить?
— Да. Будем тебя перевоспитывать, — улыбается он, но видя замешательство в моих глазах, приближается и быстро целует меня. — Пошли, зайдём. Не бойся.
В ярко освещённом аккуратном подъезде нас встречает дружелюбная девушка лет двадцати семи и сразу спрашивает:
— Вы к нам на лекцию?
Паскаль весело улыбается и отвечает:
— Да. Хотели вот послушать. Я друга привёл, ему особенно полезно будет.
Стебётся, блин. Она радостно приглашает нас пройти в аудиторию. Я ожидаю увидеть в помещении десяток стрёмных задротов и закомплексованных тёлок, но комната совершенно пуста. И я поверить не могу в то, что лекцию будут проводить эксклюзивно для нас двоих. Но как же я плохо знаю жизнь! Паскаль выбирает скамью в последнем ряду. Девушка, что встретила нас, закрывает дверь в аудиторию и приступает к акту просвещения. Если уж пришёл — послушаю, любопытно, что за тема такая. Будет о чём по приколу рассказать в лицее на парах. Начинает девушка с того, что воодушевлённо повествует про корейца-основателя, показывает на доске слайды с его семьёй, женой и детьми, которых я насчитал порядка четырнадцати человек. Крепко сбитый кореец в чёрном костюме и сидящая на стуле кореянка в золотых национальных одеждах широко улыбаются с фотографии. Пока я внимал с серьёзным лицом историю о мунитском вожде-Мессии-идеологе-проповеднике, Паскаль стал веселить себя излюбленным способом — домогаться меня. Стоило было увлечённой проповедью девушке отвернутся к доске и начать писать основные принципы их вероучения, Паскаль распускал руки, распускал язык, засовывая его в недра моего левого уха. Каково слушать про грехопадение, когда грех внутри тебя желает вырваться наружу и обесчестить сию «святую комнату». Быть серьёзным больше невозможно, как и делать вид. Наша весёлая возня не может оставаться незамеченной. Девушка делает нам предупреждение, слыша смешки у себя за спиной. Продолжает расписывать «чистоту отношений» и блаблабла, опять отворачивается к доске, а Паскаль пускается во вкусовые исследования моей шеи. Девушка-лектор резко оборачивается и видит, как он сжимает цепкими пальцами мою коленку и ворошит спутавшиеся волосы, что попали ему в рот.
— Да вы издеваетесь! — вопит она.
Где-то я уже подобное слышал. Кажется, совсем недавно.
— Нет-нет, всё нормально, не останавливайтесь, — отвечает он, отплёвываясь от моих волос. — Мы вас очень внимательно слушаем. Вот ему особенно полезно послушать про греховность внебрачных связей.
— Зачем вы сюда пришли? Издеваться?! — кричит она.
— Нет, мы уже на пути к исправлению, — ему хватает наглости спорить.
— Может, пойдём? — тихо спрашиваю я, видя, как девушку заливает пурпуром.
— Убирайтесь отсюда! — выкрикивает она, замечая, что пальцы его всё так же сжимают моё колено.
Мы медленно покидаем аудиторию.
— Ладно-ладно, — он поднимает руки в знак капитуляции, пока девушка пытается пристыдить нас. На её гомон из соседней комнатки высовывается гладковыбритый чувак лет за тридцать.
— Что тут у тебя происходит?
Девушка, едва не плача, сетует на «издевательства», но мы уже выходим из подъезда, через плечо я вижу, что ещё несколько человек высыпали посмотреть на нас и проводить неодобрительно-удивлёнными взглядами. Я понимаю, что хапнул адреналина, и, пожалуй, мне понравилось, как и в предыдущий раз. Это цепляет похлеще, чем… чёрт, мне даже сравнить не с чем. Цепляет. Оказавшись на улице, я первым делом поправляю член, аккуратно укладывая его, чтобы не тёрли швы от джинсов, и принимаю от Паскаля прикуренную сигарету.
— ****ь, видел бы ты сейчас свои зрачки… — ухмыляется он. — ****ец.
Затягиваясь крепким Chesterfield’ом, я смекаю, что моя жизнь превращается в «****ский цирк шапито-шоу» с грустным клоуном мной и весёлым лицедеем Паскалем. Если с моими женщинами я всегда слыл Злым, то рядом с поистине хаотичной сущностью, будто «подобрел». В глубине души я прежний, но его присутствие нарушает биобалансы моего организма. Я залипаю, начиная воспринимать мир изнутри, не со стороны, как привык, следуя девизу — слушай-смотри, а… как-то иначе. Мой внутренний космос расширился, как расширились зрачки, как расширялись вены, как расширились и желания. Космос… и предчувствие… острое, зыбкое… будто я что-то теряю… но что? Тогда я ещё не осознавал…


========== Нулевые. VI ==========

— Приезжай летом к нам на дачу! — выпалил батя, когда Паскаль в очередной раз торчал у меня.
Тот неуверенно пожал плечами, продолжая наглаживать кота, взгромоздившегося ему на колени. Я в разговор влезать не стал, во-первых, потому что рот был набит бутербродом, который имелась необходимость ещё прожевать, прежде чем применять риторические фигуры. Во-вторых, нельзя нарушать правило: «слушай и наблюдай».
— Я тебе на веранде диван поставлю, — запал альтруизма у моего отца ровно пропорционален выпитому, а судя по всему — сегодня он уже принял недурную порцию.
— А что там делать?
— Рыбалка. Как что?
— Я к бабушке уезжаю на всё лето.
— Съездишь к бабушке, потом к нам.
— Ага, — усмехается Паскаль, — это почти три тысячи километров в одну сторону.
— Далеко собрался. Ладно, передумаешь — диван никуда не денется.
Отец лезет в шкаф и добывает с нижней полки бутылку, прозрачная жидкость — на дне.
— Ёлк! — кричит он с кухни. — У меня водка кончилась. Сходишь?
— У меня ученик сейчас придёт, — доносится из комнаты.
— Ну, вот… и сигареты кончились, — бубнит батяня.
Паскаль тут же вынимает свой Chesterfield и отдаёт отцу, но тот извлекает только одну из пачки, остальное возвращает, потому что «не по понятиям».
— Сходи, принеси мне бутылку водки, — на сей раз обращается ко мне, пока я жую молча.
Уходит в комнату и возвращается с деньгами, у матери взял. Она — у нас банк. Протягивает деньги мне. Допиваю чай и сую мятые купюры в карман джинсов. Батя опять замечает серьгу у меня в губе. Уже не критикует, привык. А мне кажется, ему всегда было до фени. Он ведь человек такой. И я, и моя старшая сводная, и мой старший сводный… все мы — свободные, как суки… и упрямые… В плане свободы я, конечно, в меньшей степени. Моя свобода кончается там, где установлено законом главной женщины в моей жизни — матери. И вот я даже порой думаю, если бы я привёл в дом девушку, которая замахнулась бы на мою свободу, насколько не обрадовалась бы мать? Пока что «все женщины моей жизни» — лишь «гипотетические ****и» в маминой картине мира, мы десятилетие соблюдаем с ней нерушимый мирный договор «делай что хочешь, только следуй простым правилам — будь незаметным». И я… почти незаметный. Либо шляюсь где-то, либо в комнате запираюсь, зато дома в 11. Красавчик. Интересно, как долго всё это будет продолжаться? Советская жизнь форева? Комната в трёшке с тремя динозаврами и котом. Недавно сообщил предкам, что собираюсь на летних каникулах подработать промоутером, сначала мама хай подняла, потом батя подключился. Сказал, что промоутер — это ****ское что-то. Он ещё злой был после бухалова, разошёлся не на шутку. Типа я совсем борзый стал: серьга моя ****ская, хаер мой ****ский, ещё и подрабатывать *****ю собрался. Я ему в ответ: «Ок, бать. Тогда кем?». Мама как всегда безапелляционна: «Учись!». Так что никаких «****ских работ», лишь бы я ****ствовал на улице. Учился… жизни. Ей так спокойней. Стань я завтра зарабатывать деньги, давая отсасывать мужикам — всё норм, ведь она не узнает. Но динозавры верят, что я на такое не способен. Вот уроды, а ведь правы же. Вот и вылезает природная брезгливость и самоощущение «избранности». Интересно, у какого процента подростков из моего поколения комплекс «избранности»?
Паскаль подталкивает меня в спину на выход, вырывает из размышлений. Идём в наше местное придорожное «сельпо». В добрые советские времена моего СССР-детства в этом пятиэтажном доме находилась булочная. Там на полках лежали булки и хлеб, которые все трогали специальной длинной лопаточкой — проверяли мягкость, а на кассе у входа продавалась «Сластёна» в жёлтой упаковке с Крошкой Енотом, который пел в мультфильме в чёрно-белом телевизоре, что от улыбки станет всем светлей, и… я улыбался…
Когда-то давно мне попался в руки журнал «Крокодил», где на карикатуре мужик щупал той самой длинной ложечкой для хлеба огромные «булки» продавщицы. Но сейчас вместо булочной — сомнительный «сельпо», зато вывеска прежняя на доме.
Заходим с Паскалем в магазинчик. Первый отдел — самый востребованный — «винно-водочный», встаём в длинную очередь с сизоносыми и прокуренными «папакарлами» и «джузеппе московского розлива», что посматривают на меня, как на диковинного зверя. В морду не дадут. В очереди пара местных. Я — личность знаменитая, долбаный сука, «звезда переулка»! Звёздный, гнида, сын моего звёздного папаши! Батю все любят, он охуенен, надо признать, он им, по-видимому, про меня ни разу никакой херни не нагнал. Возможно, в тайне гордится мной, что я первый из его детей — кого пока ещё не вытаскивали из подвала при сомнительных обстоятельствах. Узнаю Лёху из соседнего подъезда, который приютил мою бомжовую кошку Шкурку когда-то. Здороваюсь. Покупаю отцу водку. Странное дело — себе водку ни разу не покупал, а вот отцу за водярой с семи лет хожу. Вот что значит отбить желание! Купить — купил, а деть некуда. Паскаль приходит на помощь — предлагает засунуть бутылку ему в широкие штаны. Укомплектовавшись, выходим из душного гетто-сельпо, у магазина к нам тут же подваливает какой-то ясноглазый олдовый чувак. Ему крепко за пятьдесят, небритый, несвежий, но глаза удивительно светлые. Кажется, в них отражается летнее небо.
— Ребят, — начинает он, — вот ****ец житуха. Мелочь есть, а?
— А тебе на что? — спрашивает Паскаль, откупоривая бутылку пива, которую он взял себе.
— Да трубы горят. Опохмелиться б надо.
Паскаль усмехается и протягивает ему деньги. Мужик благодарен, ясные глаза его начинают ещё ярче сиять, и он удаляется в душное облако магазинчика.
Паскаль замечает в моём взгляде удивление. Да. Я не привык давать деньги, потому что сам не зарабатываю, а дома у нас, сколько себя помню, вечно были какие-то бои по их добыванию. Когда учился в колледже даже специально купил в палатке дерьмовый значок с надписью «Денег нет и не будет». Ходил, носил… чтобы глупые вопросы отпадали. И, признаться, я даже за свои бутерброды воевал. Никому не позволял от них откусывать. Лишь Хемуль развеяла мою школьную убеждённость, что все только лишь спят и видят, чтобы сожрать твой завтрак. Собачьи уличные инстинкты плохо искореняются. Вот и сейчас Паскаль заметил, только понял по-своему. Счёл, что я не одобряю.
— Я ему денег дал только потому, что он честно признался на что. Ненавижу, когда всякие упыри ****ят, что им жрать не на что, а покупаешь им хлеб — они такие типа на *** иди со своим батоном.
Я почему-то не могу сдержать смех, вызванный фразой «на *** иди со своим батоном».
— Что ты там опять надумал? — смеётся. — Что за пошлые мозги?
Даёт мне «дружеский» поджопник, а я ему:
— Осторожней! Батино бухло!
Относим бутылку отцу, он истинно благодарен. Натыкаюсь на маминого ученика. Тот ещё жопастый задрот вырос, а ведь мы с ним в детстве часто куролесили. Мама сбагривала меня его родителям, я попадал в их квартиру. Интеллигентная семья, родители — врачи, кандидаты наук, все дела. У парнишки был неимоверный (по моим тогдашним меркам) пазл — С ДИНОЗАВРАМИ! Сами пазлы достаточно крупные, а когда складывалась картинка — занимала всю большую комнату, чётко в размер ковра. Но если честно, то парнишка всегда казался мне избалованным занудой. Вот и сейчас — всякий раз стебётся над моим внешним видом, хотя сам-то далеко не мачо из рекламы Stimorol. Не знаю, какую бабу он склеит. Подстебал снова мои волосы, клеша и музыкальные пристрастия? О, я очень рад. Замечает Паскаля, наконец, и отвлекается на фортепиано. Я тут же вспомнил, как однажды, когда я пригласил приятеля на приставке поиграть, и мы радостно орали и пикировались, используя наши уличные клички, этот деятель культуры выдал учительским тоном:
— Отставить клички!
Мы тогда даже застыли с джойстиками у экрана, а мне чётко привиделся его суровый отец врач из МИНЗДРАВа. Стало предельно ясно, кого он копирует. До сих пор копирует. Интересно… я тоже неосознанно копирую своего отца? Что ж… не самый лучший пример для подражания.
Мы с Паскалем покидаем квартиру, вижу, что и батя засобирался, уже накидывает жилетку.
— Ты-то куда? — интересуюсь.
— Не хочу слушать этого…
Отец не договаривает. Антипатия к задроту у нас обоюдная. С улицы слышны фортепианные экзерсисы, а мы с Паскалем намерены выжать из нашего последнего общего дня все соки. На завтра у него билет на самолёт. В «гейском сквере», где стоит памятник героям Плевны, мы валяемся на газоне, потом идём на Маросейку, заходим в эзотерический shop на Покровке, бродим по городу до позднего вечера и никак не можем распрощаться. В итоге снова оказываемся у меня на районе, я и не заметил, как стемнело. Мы зажимаемся между ракушечных гаражей. Здесь нас никто не увидит, сумерки обволакивают сине-фиолетом, и моя костлявая спина вжимается в рифлёную железную стенку гаража, руки скитаются под одеждой, тёплое дыхание, горячая бархатная кожа, неподатливая молния под пальцами, разбухшие пуговицы застревают в петлях. Наши последние часы — моё запретное время.
В два ночи я, наконец, возвращаюсь домой, поднимаюсь пешком в кромешно тёмном подъезде. Дома меня ожидает могучий ****ец в лице матери и остервенело накрученного ею отца. Какое лицемерие! Сам-то он никогда не соблюдал кодексы, не учитывал мнения, не заботился об окружающих, плевать хотел на чьи-то беспокойства и недовольства. Откуда теперь эта страсть к фальш-дисциплине? Если бы я всю ночь читал книгу в комнате, сидел на подоконнике, свесив ноги в окно, крошил рваными бумагами и орал скабрёзности — он бы и бровью не повёл. Всё своё отрочество я шкодил, хулиганил и играл в такие «игры», в какие хотел, какие только мог придумать мой извращённый мозг! А теперь — дома в одиннадцать! Дома, сука, в одиннадцать!
Да. Мы орали с ним в ту ночь, мы впервые орали друг на друга и я готов был к тому, что он ёбнет мне, как всегда грозился. Манипуляторша-мать — это её рук дело, она его завела и теперь притворно успокаивала. Зачем она этим занимается? Копит в нём ненависть? Копит во мне ненависть? Не боится ли она, что наша ненависть выльется на неё? И она останется в старости абсолютно одна? Чего она так боится? Что мы выйдем из-под контроля?
Наконец, мы расходимся по комнатам. Я знаю, что когда проснусь — Паскаль будет уже далеко. Я зол и не до конца удовлетворён, поэтому мастурбирую под душем. И снова чувствую, что зол, а мне всё мало. Мало. Снова мало. Мало. И всё бесит!
Целительные объятия ночи возвращают меня в новое утро. В колледже сомнительное мероприятие а-ля «субботник». Я опаздываю на мероприятие на полтора часа. Когда моя злая, помятая и снова неудовлетворённая морда появляется возле забора — на территории учебного заведения уже пасутся учащиеся с граблями. Я смотрю на то, как они беспомощно и апатично тюкают ими по чёрной земле, и рот мой ползёт в непроизвольной кривой усмешке. Подхожу к сокурсницам.
— Чо за ***нёй маетесь?
— Принц, ****ь, пришёл! — недовольно сдувая пряди с потного лица, отвечает мне одна.
— Убираем тополиный пух.
— Охуеть бесполезное мероприятие.
Предлагаю зажигалку и спалить тут всё к ***м, но слышу за моей спиной визг Галимы Падловны.
— Пришёл, наконец! Быстро иди в подсобку к завхозу! Быстро!
— Захер?! — ору я в ответ.
Сегодня я слишком зол и неудовлетворён, чтобы терпеть эту суку. Хватит мне доминантной мамаши. ****ые бабы-диктаторши, как они меня заебали!
— Это что за речи такие?! Не с той ноги встал?! Мало того, опаздывает на два часа! Не заставляй меня писать докладную! Тебе мало прошлого раза? Не видать тогда тебе повышенной стипендии!
Начинаю припоминать «прошлый раз». Да. Действительно было. В мае месяце отсутствовал препод по предмету и объявили замену, которую должен был вести наш «Франкенштейн» с проблемой речи, вещать никому не нужные допотопные лекции об аппаратуре и «перфорации», сука, которую он никак не мог выговорить. Разумеется, когда Штиблет Степаныч ловил нас на лестнице, чтобы непременно всех загнать на его доп пары, я хамски сбрызнул. Падловна была свидетелем, орала вместе со Штиблетом мне и ещё нескольким подговорённым вслед, чтобы мы немедленно вернулись, а мы вместо послушания, нагло удрали и гуляли вдоль Яузы, гуляли почти молча, лирично… в духе европейского авторского кино… благо компания прогульщиков подобралась зачётная: нимфетка, что играла главные роли в спектаклях, страдающий по ней бас-гитарист и волей судеб «молодой сириец, покончивший с собой», да один любитель мистических триллеров и грибов, подкидывающий мне регулярно книги Стивена Кинга. Но за всё хорошее рано или поздно приходится платить. На следующий день я стал звездой колледжа. Утром меня встречали доброжелатели, предупредившие о моей новоиспеченной «звёздности». Красная ковровая дорожка ждала меня в кабинете Рояля Илларионовича, как благозвучно я называл директора с редким именем Ральф.
Я тогда не раскаялся. Вёл себя на ковре гнусноватенько, достойно Злого Эльфа.
Так что сегодня я сдался — бросил недобрый взгляд на Падловну и побрёл за граблями. Полчаса выбирал достойные меня грабли, потом полчаса делал вид, что убираю пух, но на самом деле только вслух занудствовал о «бессмысленности занятия». Здорово, когда рядом есть те, кто выполняет указания и следует правилам. Хорошие девочки всё сделали за меня, поэтому я бросил чёртовы грабли и отправился тусить с рас****яями под предлогом «уборки реквизита». Пока мы ржали и кидались тряпьём, мой давний марихуанный друг, как и все старшекурсники, защищал диплом в актовом зале наверху. Я ещё не осознавал, что больше не увижу их под этой крышей никогда, и меня это нисколько не беспокоило.  Среди реквизита мы раскопали советскую мягкую игрушку неизвестной масти. При более внимательном изучении выяснилось, что существо являлось когда-то ушастой чёрной собакой, какое совпадение — я тоже чёрная собака, если верить китайским гороскопам. Интересно, через сколько лет я так же потускнею, а мой природный чёрный выцветет до псиво-коричневого? Не хочу думать о скоротечности жизни и решаю предать советскую собаку тёмному магическому ритуалу, благо моя «некрофилическая» сокурсница в балахоне со скелетом жаждет безумия. Мы и ещё несколько человек хватаем забытый потрёпанный реквизит и несёмся на улицу. Трамвай звенит, входя в резкий поворот. Водитель дребезжащей «Газели» притормаживает на повороте, мы бежим мимо, желая «выкидывать фокусы», нам всё равно над кем — и чёрная советская псина с пуговицей глазом, висящим на дохлой нитке, летит прямиком в открытое окно и падает на место рядом с водителем, где по-настоящему испуганный пассажир отмахивается от неё, как от чумной дохлятины. Мы едва не давимся от истерического хохота, мне даже кажется, что я паду здесь жертвой сардонического надрыва, но здравый смысл заставляет меня драпать с места преступления. Мы скрываемся среди мелких переулков, не переставая галдеть и сходить с ума, потому что в нас кипит городское лето.
На стене метровый плакат с Борей Моисеевым. Я поддаюсь очередному необъяснимому порыву — сдёргиваю плакат, стараясь не попортить Борю. У меня на него свои планы. Я аккуратно сворачиваю цветастого Бориса в трубочку, потом мы возвращаемся в колледж окольными путями, я стараюсь не палиться, пробираюсь в гардероб, зная, что наши частенько кидают там шмотки и рюкзаки. На крючке замечаю ветровку одногруппника, которого жадно окучивают наши скромницы, а он лишь нелепо всасывает воздух и облизывает губы, отвечая им безоружной улыбкой. Мне кажется до одури смешным мой сиюминутный импульс — и я засовываю в карман этой куртки, ждущей хозяина, сложенный плакат с Борей Моисеевым, которому мы уже успели разукрасить поярче глаза и написать какую-то скабрёзную «памятную надпись» на имя сокурсника. Вовремя. Диверсия совершена, я довольно ухмыляюсь, видя, что ничего не подозревающий чувак идёт за своей курткой. Я уже испытываю странную эйфорию, представляя, как он найдёт плакат, например, сидя в пригородной электричке. Я прямо-таки вижу: вот он прощупывает карман, ёрзая задом на твёрдой деревянной скамейке. На соседнем сиденье, скорее всего, играют в карты работяги с ЗИЛа, потому что они вечно занимают по нескольку скамеек на всю свою братию. Вот они уже пускают бутылку водяры по кругу и закусывают, потому что Ерофеев форева. Москва-Петушки — правда долбаной русской жизни, а мой одногруппник в недоумении развернёт там плакат с пожеланиями от Бори. И меня злодейски будоражит при мыслях обо всём странном и «запретном» в антураже соцреализма, но фантазиям не суждено сбыться. Он сразу обнаруживает плакат, разворачивает его при мне, снова втягивает воздух, вздыхая, и печально улыбается, вытягивая губы. Смотрит на меня снисходительно. Понял, чья выходка.
А я хватаю рюкзак и отправляюсь в актовый зал, запоздало желая застать хоть чью-нибудь защиту диплома или хотя бы финальный показ. Эйфория и истерическое веселье резко покидают меня, сменяясь опустошённостью и новой волной неудовлетворённости собой. Что ж… чёрная собака внутри меня будет ждать, безропотно, стоически.


========== Нулевые. VII ==========

В то лето пришлось сменить место дислокации. Дачная хозяйка баба Ксеня умерла, больше некому было вставать в пять утра, лазать через забор, устраивать пожар в пристроенной кухоньке и говорить Эльфу, что пора обниматься с девушками, а не с котами. Злой Эльф ощутил внутри щемящую пустоту. Хоть бабуля и не имела никакого отношения к его семье, но за десять лет съёмной дачи стала почти его личной бабулей. А как она уговаривала Персика, чтобы он заделал красивых котят с её кошкой! Но Эльф тогда лишь зло пошутил, что кошка для его кота слишком стара. И это глубинное чувство тоски — оно родом из детства, когда мать оставляла его с рыжеволосой, коротко стриженой бабушкой одной из учениц. Он потом печально глядел в окно троллейбуса, мчась по пустому ещё тогда Садовому кольцу.
— Как жаль, что мы не можем купить себе бабушку! — эмоционально выпалил он.
Маленький, недолюбленный, недобалованный и вечно печальный, с грустными большими глазами, а «бабушка» в его сознании ассоциировалась с домашним уютом и заботой. Злой Эльф погасил в себе детское воспоминание, как окурок в алюминиевой кружке с водой — с шипением и никотиновым послевкусием.
Родители с трудом и в последний момент, что вполне в их духе, нашли на съём половину какой-то хибары возле леса. Хибара обошлась в 200 баксов за всё лето. Когда Эльф впервые ступил на порог, то впал в состояние острой депрессии, он готов был совершить «эльфийский исход» и навсегда покинуть грязные людские земли. Да, такого свинства он, пожалуй, давненько не видывал, учитывая, что вполне привык жить непритязательно. Отмывая вместе с предками заскорузлый холодильник и плиту, Эльф даже не сразу заметил, что единственная комната не имеет ни одного окна, а диван, который ему определили — кажется, провёл несколько лет на улице, пропах сыростью и был весь в песке. Сортир во дворе отсутствовал, и на резонный вопрос Эльфа:
— ****ь… а… как… как б?
Отец ответил просто и по панку, как обычно:
— Нахрен тебе сортир? Лес рядом!
Логика железная.
Дом разделялся на несколько частей: одна сдавалась семейству Эльфа, вторая — бородатому художнику-дилетанту с семьёй, в третьей жила бригада строителей из Таджикистана, которые возводили дельцу, сыну хозяйки, роскошный особняк с бассейном на заднем дворе, в четвёртой жили молдаване, строившие самой хозяйке коттедж на остатке участка, а в пятой части дома жила она сама. Могло показаться, что дом — резиновый, но это лишь иллюзия. И если со строителями таджиками Эльф и его батя сразу нашли общий язык, то вот алкоголики молдаване доставляли хлопот. С художником-дилетантом батя тоже сразу сдружился, живописные бороды нашли друг друга, но отцовская воодушевлённость таяла с каждым днём, потому что сосед скуривал на халяву батины сигареты, любил напроситься и на стаканчик-другой, но никогда не делился сам, благодаря чему батя в какой-то момент завязал с выпивкой. Эльф, наконец, вспомнил, какой же на самом деле его отец, освобождённый из объятий зелёного змия.
Этим летом Эльф, как никогда ранее, желал исчезнуть в лесах, что ему вполне удалось. Отсутствие сортира вносило лёгкую авантюрную романтику неудобства в жизнь городского раздолбая, учитывая, что населённый пункт не являлся деревней в глубинке, а скорее дачным посёлком в тридцати километрах от Москвы.

***
Просыпаясь всякий раз в тёмной комнате, мне казалось, что старый диван пожрал меня. Всем телом я ощущал песок, который каким-то образом появлялся на простыне по всему периметру, словно я ночую в пустыне. Никогда не спал в палатке кочевника, но отчего-то уверен, что испытал все радости путешественника по аравийскому полуострову прямо на этом древнем диване. Или это снова память прошлых жизней и опыт предыдущих поколений? С каким бы остервенением я ни вытряхивал этот диван, с какой бы ненавистью ни избивал его, сколько бы ни старался наиаккуратнейшим образом застелить его, диван противостоял! Эта паскуда превращала меня к утру в измученного броненосца, которому под пластины насыпали песка. Нынешнее дачное помещение меня морально уничтожало. Я ненавидел чёрный квадрат комнаты, которую делил с родителями. В этой комнате хотелось повеситься, особенно поздними вечерами. В ней я обнаружил, что склонен к приступам клаустрофобии, поэтому старался минимально проводить время в «халупе для стопроцентного обретения душевной болезни». К тому же моя душа итак склонялась... и к грусти, и к бродяжничеству.
Даже зубы не почистил. Первым делом съёбываю к заветной черте, где кончается посёлок и начинается лес, справляю утреннюю лёгкую нужду, потом закуриваю, так и не выходя из долбаных зарослей крапивы, смотрю во двор пограничного дома и думаю: «Как же, должно быть, ***во людям жить, гранича с соседями вроде нас? Две бригады строителей из бывших Советских республик, с утра до ночи строят, копают, кладут… А тут ещё мы… горе-дачники без сортира… кладём… всякое. И вместо прекрасного уютного домика у леса они получают сплошное испытание».
Я недолго философствовал о судьбе соседей, не дольше одной выкуренной сигареты, и отправился восвояси, почистил зубы, пожрал и, когда вывалился на крыльцо, соседский бородач уже бездельничал на скамейке, пока жена работала. Ещё один Обломов, ещё одна иллюстрация инфантильности советского гражданина, не адаптировавшегося под новую среду. Интересно, через сколько поколений мы эволюционируем? И адаптирован ли я? Я бы не был так уверен, потому что сквозь гопническую уличную браваду и напускной нигилизм прорывается моя взращённая инфантильность — как плод любви авторитарной матери, а я ничего пока не могу с этим поделать. Не знаю, хочу ли с этим что-то делать? Готов ли? Надо ли? Ведь все мы знаем, что «всё пройдёт, как с белых яблонь дым», ну, и хули стараться-то?
Сосед так и не дождался халявных сигарет — свалил обратно в хатку спать. Вся эта «дачная мутота» — советский культ моей матери, настрой, что мне нужен летом свежий воздух, хотя я уже не ребёнок, а мне всего-то нужно… совсем немного… О, этот ироничный мир! Дарит мне маленький дачный подарок. У забора вымахал куст дикой конопли. Все его видят, но только посмеиваются. Старой гвардии конопля неинтересна, их умы занимает сорокаградусная, но я бы посчитал само событие — не иначе как «божьим провидением», если бы слыл религиозным. А как иначе? Мой волшебный конопляный куст. Я, разумеется, аккуратно и понемногу от него отчикрыживаю, сушу на подоконнике. Предки фишку не рубят, если и заметили — думают, я гербарий собираю. Да что уж… скажем честно — им похуй, главное, чтобы я учился, ел, пил, срал хорошо и вовремя дома без загулов. Грубо, но точно. А кустик этот я подумывал вывезти в большой московский мир и посадить дома в горшке — приютить беспризорника.
Эффект от подмосковной конопли сомнительный, но иначе на что нам плацебо? Предполагаю, что конопля здесь выросла неспроста. Недавно у таджиков выдался двойной выходной, они, что вечно трезвые - здороваются, улыбаются, хорошо себя ведут - вдруг загуляли. Выражалось это в посиделках, на которые они пригласили моего отца и угостили водочкой. Он, разумеется, травил там анекдоты — душа любой компании, пел песни и хер знает что ещё, я не присутствовал на празднике жизни. Потом к вечеру батя скромно удалился и упал в люлю отсыпаться, а вот молодая часть таджикской бригады по водке не рубилась, зато… знала толк в конопле, которую они мне и предложили, а я не смог отказаться. По ощущениям — лучшие «гарлем» фантазии, прикрой глаза — и ты уже не на застеленных матрасах в маленькой комнатке, где пахнет пловом, а где-то далеко… в «прекрасной киношной Америке» из фильмов девяностых, чья свобода мутила рассудок и портила октябрят. И этот первый за лето «забористый раз» открыл духу каннабиса дорогу в моё измерение. Он сам нашёл меня, вымещая тоску и мою нездоровую «влюблённость».
Со старыми дачными приятелями я виделся минимально, единственно — частила ко мне на окраину одна подросшая девица, младше меня на три года, прежняя соседка. Но интерес её не ограничивался мной.
Всё вдруг стало гораздо веселее, когда я лениво брёл по лесу в компании хозяйского двор-пса по имени Рекс, а на поляне чуваки гоняли в футбол. Я узнал рыжего алисомана, внука бабки Варвары, потом ещё одного чувака, поздоровался и само собой перезнакомился с ещё тремя новыми кренделями, хотя полагал, что за столько-то лет побратался со всеми, но нет — грузино-осетинскую диаспору я как-то мимо пропустил. Выяснилось, что осетины — мои наиближайшие соседи на параллельной улице; в обширном семействе имелись ещё две миловидные девчонки и беспредельщик — грузинский двоюродный брат, приехавший на лето. Вот с ним-то мы и затусили. Годешке, как называла его пятнадцатилетняя «подружка», нравилось моё чувство юмора, которого, как я сам полагал, весьма поубавилось.
— Сушай, — говорил Годе с грузинским акцентом, — ты мне как брат. Пасматри на этих лохов, вэй! — и он указывал на спортивных братьев-осетинов. — Ни одну бабу склеить не могут.
С чего он решил, что я отменно клею баб, я не в курсе — возможно, виновата пятнадцатилетняя или слухи… сплетни… В небольших дачных посёлках, где летом молодёжь крутится как вша на гребешке — все обычно всё знают, что-то додумывают, а слухи расходятся быстро.
— Этот чмо… — продолжал Годешка, — не смог на тёлку залэсть, хотя она там вся из штанов лэзла.
Годешка — конечно, удивительный персонаж, язвительный, злой стёбщик, небольшого роста, но накачанный, старше меня на пару лет, эдакий классический грузин — с орлиным носом и пылающим контуром харизмы, на которую, по-видимому, и повелась моя пятнадцатилетняя, потеряв по итогам лета с этой «харизмой» свою основную девственность, а вместе с ней и анальную. Чёрт его знает, ЧТО тёлки находили в нём. Я так и не понял, явно не внешность. Думаю, цепляла их уверенная наглость.
— Иды, я тебя в волосах спрячу, — говорил он и ржал, привлекая кокетничающую и вечно хохочущую подружку.
Она и впрямь могла спрятаться в его сверхволосатой поросли на груди, а шутки ему прощались любые.
Для коротания пары месяцев одного просранного лета саркастичный грузин-шутник — не худший компаньон. Кроме однозначного плюса с приколами-подколами очень скоро обнаружился ещё один мегаплюс. К Годе с периодичностью раз в неделю приезжал друган, травяной дилер. Можно было сесть у того в машине и вдуть…
Никто не отменял блуждания по лесу и ночные костры — вот и всё касательно разнообразия сельской жизни. Комендантский час, установленный в рамках городской жизни, на 11 вечера, на даче продлевался до 3-х часов утра. В правиле этом я всегда видел особенный шарм: прийти домой, когда предки спят, сесть на веранде со свечой, совершить налёт на холодильник, обязательно случайно прожечь искрой от свечи толстовку, а потом лежать и слушать через открытое окно возню ёжиков в саду и стрекот кузнечиков.
Моей мечте приютить конопляный куст так и не суждено было сбыться, потому что хозяин-делец приказал скосить траву, и пока я спал, вместе с травой скосили и призаборный куст. Я застал его унылую смерть, листья понуро упали, потеряв сочность и живость, завядший он валялся в куче вместе с сорняками. Мой бедный, до невозможности безобидный и одновременно одинокий друг. Возможно, я провёл параллель между ним и собой и счёл, что с меня хватит.
В середине августа, несмотря на то, что август — мой любимый летний месяц, готовящий душевные фибры к меланхолии сентября, я всё-таки сбежал с дачи, сбежал в город, под гнёт тётушки, готовой следить за мной через лупу десятикратного увеличения.
Первые дни я грустил, сидя на подоконнике, выставив магнитофон в открытое окно, потом приноровился гулять один, даже сходил в кино. В кинотеатре «Зарядье», что находился «в ногах» гостиницы «Россия» недалеко от Васильевского спуска, шла очередная «чёрная комедия». Заведомо зная, на какую дрянь я подписываюсь, зашёл в пустой зал, где там и сям валялись стаканы из-под попкорна, занял место по центру. Кроме меня на «Очень страшное кино-2» пришла ещё пара человек. Позже, убитый чёрным в квадрате юмором, я совершил сорокаминутный марш до дома и узнал у тётушки, что мне звонили. И не успел мой пульс зачастить, как раздался уже не телефонный звонок, а язвительно дребезжащий звонок в дверь. Паскаль вернулся…
Эмоции — это метафизика, поддающаяся лишь грамотной работе оператора с наездами, наплывами, расфокусировкой и вниманием к деталям. Тот вечер — будто сон, я помню его исключительно фрагментами, туманными кадрами, мурашками деталей, движением полузакрытых век. С того августовского вечера, дышащего в распахнутое окно тёплым воздухом нагретого асфальта, начался период моих географических открытий. И если Колумб открывал Америку, то я открывал рельефы наших характеров, свои границы дозволенного и наивысшие точки терпения. Жизнь моя стала превращаться в остросюжетный фильм, а я недоумевал и немного гордился непредсказуемостью сюжетной линии.
Как-то в начале сентября я сидел напротив телевизора и поедал «Мишку косолапого», одну конфету за другой, умудряясь переговариваться с батей. Телефонный звонок поднял меня со скрипучего стула из гарнитура красного дерева, купленного ещё до войны дедом «ататюрком».
— Привет! — бодрый голос Паскаля.
Даже слишком бодрый, такой тон он включает лишь в состоянии эмоционального перевозбуждения. Я ещё не успел среагировать на "привет", а он уже выпалил новую, какую-то слишком непонятную информацию:
— Приезжай прямо сейчас. Я в Склифосовском.
— В смысле? Что случилось? — мямлю я, чувствуя, что «косолапые мишки» встали комом в районе кадыка.
— Не приедешь — значит, не любишь.
— Подожди, мне ещё домашку делать… Объясни…
— Приезжай, тогда объясню.
— Да, что случилось-то?
— Не приедешь — значит, не любишь.
— Прям сейчас?
— Сейчас.
— Куда?
— В Склиф, если любишь — найдёшь. Я тебя там встречу. Не найдёшь, значит, не любишь. Ну… пока. — Вешает трубку на моём полуслове.
Из короткого разговора я вынес только две вещи. Первая: мне надо срочно нестись в институт Склифосовского. Вторая: меня открыто шантажируют и не скрывают сам факт. Я, зависая, растерянно собираюсь, пихая в карманы замшевого пиджака проездной и студак.
— Ты куда сорвался? — спрашивает батя. — В девять мать придёт.
— Слушай, где институт Склифосовского?
— На Колхозной, — отвечает батя, но вспомнив, видимо, какой на дворе год, добавляет: — В смысле, на этой… Сухаревской, вроде.
Я киваю, больше вопросов он не задаёт. Мужская солидарность. Я ломлюсь к метро в ярких вечерних солнечных лучах и думаю, как глумливо оно играет со мной. Паскаль, по-видимому, не покалечен, раз собрался встретить меня, передвигаться может, но отчего-то меня всё равно пидорасит нервяком. Я думаю о нём, но ловлю внутреннюю гусеницу, грызущую сочные листья моего эго. Он мной манипулирует. Манипулирует, и я несусь выполнять его квест.
Когда я добираюсь до ограды Склифа, солнце уже не греет и не ласкает теплом, погружая улицы в серо-голубую предзакатную дымку. Спрашиваю прохожих, потому что попёрся не в ту сторону, надо было свернуть с Садового кольца, а не топать вдоль ограды. Встречаю сторожа-охранника на входе, осведомляюсь: «Где тут искать пострадавшего?». Сторож выясняет, что же стряслось с моим «пострадавшим», а я *** знаю, что… и что ему ответить.
— Он сам, наверное, не знает, — отвечаю и чувствую себя дебилом, — звонил, сказал, что в Склифе.
— А, ну типа живой вполне. Вон в том корпусе поищи, — простирает длань, как Ленин.
Я тороплюсь, а пальцы судорожно перебирают мелочь в карманах. Но… о, чудо! Вижу знакомый вальяжный силуэт внутри стеклянного холла. Открываю дверь. Просторный пустой холл, Паскаль смотрит на меня и ухмыляется. Подходит вплотную, как ни в чём не бывало.
— Ну, вот видишь… нашёл же, — он обнимает меня и невесомо касается губами моего виска.
— Что происходит? — роняю я, слегка отстраняясь, потому что уборщица со шваброй странно пялится на нас с недовольным видом.
— Пойдём.
Он двигается в сторону кресел, где раскинула широкие лапы зелёная монстера в кадке. Паскаль разваливается в кресле и нехотя отвечает, то и дело морща нос.
— Короче, я набухался, потом подрался, потом меня вырубило, я провалялся на набережной под мостом *** знает сколько, а когда очнулся… Короче, меня ещё крыса укусила.
Нелепей истории не слышал. Позавчера мы с ним зависали у меня, а сегодня он в Склифе после полутора суток сомнительных приключений и укуса крысы. По-видимому, моё лицо выражает крайнюю степень недоумения, и он поясняет:
— Да, я не помню почти ни хрена.
Я молчу, а он ждёт чего-то.
— Короче, они обкололи меня иммуноглобулином и от бешенства. Теперь ещё валяться тут сколько-то.
А я молчу, сидя в кресле с вельветовым покрытием, и думаю почему-то о своём отце, который всю свою жизнь только и делал, что попадал в сомнительные предприятия: ломал рёбра, руки, ноги, бухал, терял деньги, у него крали лодки, палатки, удочки, он падал с мотоциклов, лазал на строительный кран, нырял с вышки, тонул в море, терялся в горах, пропадал по неделям, ездил к цыганам, пропивал зарплату, охмурял баб одним лишь своим внешним видом, забывал обо всём, кроме авантюризма. Настоящий, ****ь, мужик, сука ёб ты, во всей красе! И что? Какой подъёб судьбы! Всё, что я так ненавидел в своём отце, я, кажется, до припадочности готов полюбить в сидящем напротив человеке. Готов — неверное слово. Я уже. Я полностью зависим. Вот, значит, что цепануло меня в нём с первого взгляда. Я думал — внешняя красота, но что есть внешность, как не сочетание энергетики и характера с материей? Чутьё подсказало мне «знакомые эманации», движущиеся атомами природного магнетизма. Знакомое сочетание орбитальных электронов этого физического тела приводило моё душевное равновесие в диссонанс.
И если моя врождённая осознанность не позволяла осуществлять сумасбродных поступков, а те, что я всё-таки делал — назывались «осознанной глупостью», то он творил вокруг себя хаос только потому, что «весело». И это не одно и то же.
— Приехал… Значит, любишь… — он хитро улыбается одними лишь тёмными глазами, перегибается через боковой валик кресла и легко позволяет руке пуститься на поиски слабых точек под моим пуловером.
Я всё ещё в раздрае. Шиплю на него разозлённым котом:
— Там бабка. Прекрати.
Оборачивается. Видит уборщицу, позади которой блестит мокрый многоугольник пола.
— Похер, — отвечает Паскаль, приближая лицо к моему.
— Мальчики, время посещений давно окончено, — подмечает она, приближаясь со шваброй, тащит за собой ведро с мутной коричневой водой.
— Да ладно, мы не знали, — он пускается с ней в наигранно приветливый разговор.
А я прекрасно знаю эту вербальную игру, этот тон и настрой. Беспомощно вздыхаю, мечтая лишь, чтобы бабка испарилась, а лучше бы испарился я. И я резко поднимаюсь и иду, стараясь обойти геометрическую фигуру помытого пола.
— Извините, где у вас туалет? — спрашиваю уборщицу.
Она молча указывает направление, а Паскаль продолжает с ней пререкаться, но хотя бы я не буду невольным участником очередного цирка. В белокафельном сортире противный холодный жёлтый свет, справа рукомойники, слева кабинки. Захожу в кабинку, думаю, что раз зашёл, то надо бы поссать, хотя совсем неохота, но после некоторой медитации… осуществляю задуманное. Вдруг над левой кафельной перегородкой появляется веселящаяся физиономия Паскаля. Релакс сбивается, от неожиданности я промахиваюсь мимо унитаза. Благо, я уже финализировался. Паскаль лезет на перегородку, явно вскарабкался на унитаз, и продолжает паясничать.
— Ты продолжай, продолжай.
— Бля, что ты делаешь? — возмущаюсь я, но не могу сдержать смеха.
Стряхиваю и застёгиваю джинсы, но в этот момент что-то разбивается за перегородкой, и мне под ноги разливается вода. Я, пятясь в недоумении, ржу.
— Чо за херня?!
— Бля! Бля! Я, кажется, унитаз разбил!
Я заглядываю в кабинку и вижу напрочь снесённый сортир, который, по-видимому, не выдержал его веса и раскололся. И пока он ржёт, а я охереваю от прибывающей воды, которая каким-то образом уже залила половину помещения, в туалет проникает уборщица, привлечённая нашим гомоном.
— Что вы здесь делаете? — она ещё не оценила масштаб катастрофы.
Но по мере округления её глаз, вижу, что срочно пора драпать, а Паскаль продолжает смеяться.
— Унитаз разбили! — причитает она, едва ли за щёки не хватаясь.
— Это не мы.
С Паскаля, что с гуся вода, наглость — второе счастье или феноменальная находчивость?
— Как это не вы?
— Не знаю, — он пожимает плечами, — мы пришли, а здесь уже так было.
— Не может быть! И двадцати минут не прошло, как я тут всё прибрала.
Уборщица продолжает страдать над повергнутым «белым другом», а я стремительно делаю ноги, пока она не додумалась позвать кого-нибудь ещё.
— Ты из какой палаты? — выкрикивает она нам в спины, но мы уже пересекаем холл и выходим через стеклянные двери на территорию.
Опять ситуация, становящаяся в нашем тандеме — классикой, в жанровом кино не обойтись без паяцев.


========== Нулевые. VIII ==========

Когда в сентябре я, наконец, осознал, что мои прежние второкурсники выпустились, и я сам теперь — новая эра, новый второкурсник, только тогда ощутил, что всё находится в постоянном движении и уже никогда не останется прежним. Четыре группы свежеприбывших первокурсников-птенцов зашли под крышу моего безумного творческого «Гаудеамуса», в котором я плавал, как угорь, ловко лавируя между разнообразиями. Теперь уже я отвечал за качество беспредела, я должен стать для них эталоном разъебайства и исключительности. Главное то, что мне бы даже не пришлось ради «исключительности» лишний раз пёрнуть. Молодая поросль меня слегка разочаровала. По крайней мере — трахнуть никого из них не хотелось, или, возможно, я немного постарел или помешался на своей «большой и очень чистой любви». Ближе к октябрю я осознал, что в этих стенах уже ничего безумного не случится. Явно не со мной. Всё, что мог, я взял в тот безбашенный, отрывной год. Оставалось лишь лениво прозябать первый семестр и быстро шлёпать диплом, чтобы, согласно моему стратегическому плану, освободиться от основной работы к апрелю-маю месяцу, к тому календарному времени, когда мне приспичит вновь покуролесить.
Отринув возвышенный арт-рок, я низвергся в пучины панка. Возможно, в этом виноват Паскаль. Он ведь всегда утягивает меня за собой. Так что теперь… я снимался в «его авторском кино». И меня это заводило… сама мысль об особенности происходящего. В одночасье он продал свои дорогие лицензионные диски с хип-хапом, остальное раздал, модные лейбловые шмотки сменил на чёрные джинсы, которые мы с ним вымачивали в хлорке ради живописных белёсых пятен «по панку». Мелодичный хип-хоп, в его случае, сменился «Гражданской обороной», в гардеробе появилась бессменная косуха с нашивкой «Анархии» и коммунистическим значком с ликом вождя пролетариата, чёрные волосы превратились в зелёный ирокез, а лицо и уши обзавелись новым пирсингом. Ко мне в квартиру попала «Поваренная книга анархиста», за которую Паскаль выложил приличные деньги. Из книги мы жадно вычитывали метод выращивания анаши и рецепты вкусной и здоровой пищи с марихуаной, загвоздка состояла лишь в том, что для какого-нибудь каравая требовалось полтора стакана травы, а наличие её в таком количестве совершенно не предполагало возню у плиты и заморочки с духовым шкафом.
Мы изучили теорию приготовления LSD на кухне, выращивания псилоцибина в домашних условиях, экстракцию мескалина из пейота. Поимку ядовитых галлюциногенных жаб в средней полосе мы решили отбросить сразу, а вот от получения лёгкого наркотика из банановой кожуры не отказались. Испортили кастрюлю, испортили бананы, но… безуспешно попытались.
Я спускал стипендию на книги про Че Гевару, зачитывался толстенным трудом Пако Игнасио Тайбо II «Гевара по прозвищу Че». Меня охватила политическая мысль, Арбат, панк-рок и жажда правды и справедливости, к которым так тяготел я в карапузном детстве. А между тем наши отношения с Паскалем носились вверх-вниз, как на аттракционах. Мы истерически признавались друг другу в любви, резали руки в клятвах, он постоянно повторял, что «такую сволочь, как он, нельзя любить», я же… почти святой, почти невинный, почти ангел. Хотя я-то знал, что падший, но неимоверно преданный. Ради Паскаля я готов был на многое.
Во мне бушевали страсти, которые я регулярно запирал на замок, но они нашли выход в социально-ориентированных виршах, которые я сочинял, исписывая тетради и остатки советских обоев. Стихи быстро превратились в песни, потому что Гангста-Джи увидела мою писанину, прочла. Теперь я не мог просто писать тексты в стол, она хотела, чтобы я донёс свою «яростную мысль» в виде музыки. Мы лишь спорили, какая это должна быть музыка, но получалось что-то среднее между рэпом и панком. Джи тоже писала, но исключительно на английском, тексты у неё получались мощные и англограмотные, поэтому наш тандем стал срастаться на почве лирики. В дни, когда Паскаль пропадал в неизвестных местах, я проводил с Джи. Она даже отрыла какого-то диджея, в полтора раза старше нас, он послушал нашу доморощенную кассетную демку, которую мы писали на мой старый магнитофон, и счёл, что с этим ****ецом можно работать, но у него имелись свои представления о том, какой результат должен получиться на выходе. После пары встреч с ним и очных ставок, стало ясно, что он хочет сделать из нас очередной поп-проект, но мы… не то чтобы боролись за идею, скорее развлекались и совершенно не мечтали стать популярными. Он же вцепился в нас клещами, давя свою линию. Последний раз он доболтался до того, что она должна тиражировать сексуальность и читать рэп, как кошка, а я «такой милый парень», что агрессивные тексты мне ни капли не идут. Мы согласились подумать, но предвидели наперёд «фак офф» ответ.
Я только пришёл с учёбы и пообедал, собираясь ехать на встречу с этим ди-джеем, разгребать наши хвосты, потому что Джи впервые струсила и не знала, как послать его на *** с кошкой и патлатым «няшкой» с песнями про любовь. Я уже переодел драные джинсы на свои легендарные полосатые клеша, подмечая, что, кажется, они стали мне слегка коротковаты, а это означало, что я всё ещё расту. Раздался зубодробительный звонок в дверь. Решил, что отец вернулся с переулочных тусовок.
Тишина. Потом удивлённый и одновременно испуганный восклик матери: «Господи, что же это с тобой?». Полуголым я выперся из комнаты и разглядел в дверях силуэт Паскаля.
— Извините, что я в таком виде… как бы…
Мать оторопело отступила, заметив меня в коридоре, и Паскаль предстал передо мной во всей красе. Обнажённый торс, на шее висит обрывок футболки, одно лишь кольцо горловины, джинсы… но эти лохмотья джинсами назвать язык не поворачивался. От портков на нём лишь пояс да застёжка с висячими лопухами-карманами, сами штанины изрезаны на длинные лоскуты, болтаются юбкой, едва прикрывая трусы-боксеры. Сцена как из фильма с Пьером Ришаром, сука! Да я глазам своим не поверил! Мать моя продолжает что-то там охать, отступая и давая мне пройти в тесном коридоре. На все её «что случилось», он разъясняет, но смотрит мне в глаза.
— По Арбату прошёлся, не в тот переулок завернул.
— Да как же так-то? — квохчет мать.
— Ну, как? Как? Попал не в то место, не к тем людям. Легко отделался. Живой же! Вон даже обувь оставили!
— Как же ты доехал? Как тебя в метро пустили?
— Пустили, — смеётся он. — Да ладно… Весело ж…
Я-то знаю — смех напускной. Стараюсь быстрее завести его к себе в комнату и найти хотя бы какое-то шмотьё, которое на него налезет, потому что ростом он, так на секундочку, 186 см в сравнении с моими 170-тью. Нервишки играют, суетливо нахожу ему джинсы, отдаю, от сердца отрываю, свитер с Че Геварой, параллельно прикидывая, как он полуголый брёл по городу. Октябрь в этом году хоть и тёплый, но не настолько. Он замечает, что меня эмоционально поколачивает.
— Успокойся.
— Да я спокоен, — парирую я.
— Нифига, — обнимает меня, зажав в проёме между шкафом-исполином из красного дерева и закрытой межкомнатной дверью.
Хаотичная прыготня химических составов внутри нас высвобождает сексуальную агрессию, стремительно движущуюся к процессу плавления с переходом вещества из твёрдого состояния в жидкое.
— Ты, кажется… куда-то собирался? — он отрывается от меня.
— Да, — выдавливаю я, — мне надо встретиться с диджеем.
— Я с тобой съезжу?
— Ты уверен?
— А ты стыдишься меня? — он хитро смотрит. — Что? Стыдно?
Я оглядываю его, отметив, что мои штанцы ему, несомненно, коротки, как и рукава свитера, что не дотягиваются до запястий.
— А пофиг… кто он такой? Мне-то всего лишь надо сказать ему, что нас не интересует попса.
Мы трясёмся в трамвае на Павелецкий вокзал, потому что стрелканулись на площади. Люди вокруг замечают — «что-то не так», пялятся на странных нас. Мы вылезаем на Зацепа и идём искать красную Оку, припаркованную у вокзала, но диджей замечает меня раньше, чем я его, окрикивает и приглашает присесть к нему в машинку, коротким неодобрительным взглядом окидывает моего спутника, но его больше волную я, по видимости.
— Что надумали? — спрашивает.
— По правде, мы ничего не надумали, — говорю. — Всё, что мы можем — ты слышал.
— Слушай, я не говорю, что у вас плохие тексты, но реально… знаешь, на что похожа ваша кассета?
Он намеренно включает скрипучую демку и тут же показно делает её тише.
— Складывается ощущение, что собрались бухие подростки, выёбываются и орут матом.
— Мы на большее и не претендуем, — пожимаю плечами я, но кажется, будто оправдываюсь.
Пока я слушаю диджейскую проповедь на переднем сиденье Оки, Паскаль сидит рядом на корточках, а я поглядываю и волнуюсь, чтобы на нём не разъехались мои штаны. По правде, он зверски смешон в моём шмотье, я с трудом сдерживаю улыбку.
— Я не хочу сказать, что ваши тексты говно, просто все эти выебоны с политическим уклоном не продашь. Из вас может получиться популярный проект, если сменить направленность.
Я слушаю про успешность и поп-звёздность и думаю: «*** тогда ты, сука, на красной Оке по городу ****яришь? Успешный, ёб ты!».
— Вот послушай… — и он ставит нам какую-то танцевальную херню.
Вторыми Hi-Fi мы быть не собирались. Мне даже ещё смешней становится, и я замечаю, что терпение Паскаля лопается.
— Чувак, — говорит Паскаль, обращаясь к диджею, который опять что-то увлечённо мне разъясняет о популярности и о том, с чем он собирается в грядущем будущем выпустить нас в клуб, — извини, что влезаю. Ты меня, конечно, не знаешь, но я типа его парень, — он кивает на меня, а я уже ощущаю, как мой мозг от такой «прилюдно обнажённой инфы» покрывается цыпками, а диджей разглядывает его несуразный прикид, что мимо Паскаля, разумеется, не проходит.
— То, что я так странно выгляжу, это просто день неудачный, — усмехается Паскаль, — но одно могу тебе сказать — такой ***нёй он заниматься не будет. Мы сюда пришли только сказать тебе «нет».
Вот так легко. Обсуждать больше нечего. Я вылезаю из крохотной Оки, и мы… уходим в закат, а я продолжаю чувствовать спиной взгляд, направленный на нас из машины. Я всё сделал правильно.

***
Хемуль куда-то таяла туманом. Мы виделись всё меньше и меньше, летом даже не переписывались, в сентябре лишь созвонились, но так и не увиделись. Гангста Джи продолжала транслировать мне свои чернокожие детективные истории с мелодраматической составляющей. Феликс мотался из страны в страну, пробивал какие-то визы, пригонял машину из Германии, собирался мигрировать в США, в то время как Джи вляпалась в новый роман на стороне. Она считала, что её новый герой — вылитый Тупак Шакур. Мне же казалось, что сравнивать живого чувака с тем, кто не так давно преставился при сомнительных обстоятельствах — неразумно, но история закончилась буйной ссорой, разборками с Феликсом, якобы тот пальнул в новоявленного Тупака из огнестрела, Джи потом дежурила у его постели… и… чёрт побери, я уже не помню! В этом грёбаном афро-американском сериале мне меньше всего хотелось разбираться, я итак с трудом слушал её трескотню по телефону. Порой я думал, что она всегда всё выдумывала, однако, чёрного гангстера я видел не раз. Ну, не привиделся же он мне под приходом?.. В те редкие моменты, когда она не душила меня трагедией в углу, то втирала, что «мелкий чувак мне не подходит». Мелкий… Понятно, что она говорила о возрасте, но слово не вязалось с Паскалем, на слух не ассоциировалось. Откровенно, ей было насрать на мои отношения, как и мне фиолетово было до её «сериала» с продолжением. Как-то само собой я начал избегать её, и наш песенный тандем развалился из-за её эроманиакальных деструкций.

***
Хемуль объявилась лишь зимой, когда её бурную личную жизнь снова настигла менопауза. О Паскале она слышала не раз и долго окучивала меня, чтобы я их познакомил. Я же не спешил, памятуя о её склонности распускать язык во всех доступных воображению смыслах, но Хемуль всегда добивалась своего. Магическая длань судьбы случайно столкнула их у меня на лестнице. Я выбрал день, чтобы спокойно пообщаться, она заехала ко мне домой, откуда мы собирались направиться в центр, однако, планирование и Паскаль — области взаимоисключающие. Два моих лучших человека на одной лестничной клетке. Они встретились, а я не против. Ему опять безудержно весело, только пришёл, но уже решил, что я ревную, раз не познакомил раньше. Я не ревную. Я лишь ограждаю себя от нечистоплотности, лишней трепотни и нового повода немного поглумиться над моей «смертельной серьёзностью», которую я стал демонстрировать в его отношении. Серьёзность моя обоснована, она равнопропорциональна его припадкам «весёлости». Все наши отношения, по сути, математическое уравнение с двумя переменными, которое рекомендуется решить. Такой… своеобразный «***». А мы… неизвестные. И наше замысловатое уравнение может иметь одно решение, может иметь несколько решений, иметь бесконечно много решений и, наконец, не иметь решений вообще.
Хемуль в тот день насмотрелась на нас вдоволь, позже сказала мне тет-а-тет, что не узнаёт меня, что я адски палюсь, что видно, как я на нём зациклился, и как он мной манипулирует. Она так решила. А что она видела раньше? С чем сравнивает? С платоническим выпускником школы? С одурманенным первокурсником? С обдолбанными походами в клуб? С мимолётными пьяными падениями на чужие кровати? Теперь всё не так, всё обросло смыслом. Можно сколько угодно обвинять меня в том, что я обожествлял наши отношения, я в них верил, и мне казалось, что не я один, хоть мне и не хватало уверенности в себе. Всякий раз, когда Паскаля переклинивало, а переклинивало его часто, я винил себя. Порой настроение его из стабильного плюса, вдруг уходило в морозильный минус, мы вроде бы шли как ни в чём не бывало, а он шутил, потом вдруг бросал мне, как собаке: «Всё, прощай!» и уходил. Я что-то короткое кричал ему в спину, потом понуро брёл один домой и думал, что он больше никогда не вернётся. А позже вечером или через день он звонил и говорил, какой я дурак, смеялся в трубку, в очередной раз называл себя сволочью, которую нельзя любить, баловался словом «прощай», снова смеялся и говорил, как сильно меня любит, потому что я… «такой хороший». Мы много проводили времени вместе, могли почти весь день проваляться в кровати, пользуясь отсутствием моих предков. Каждый из нас являлся мятежной крепостью и воином одновременно, мы поочерёдно проводили дерзкие сексуальные штурмы друг друга, никогда не применяя осадную технику. Всё или ничего! Так, будто завтра уже может не настать.
Тётка моя Паскаля невзлюбила. Как-то раз, придя вечером с работы, высказала ему в лицо, как он ей не симпатичен:
— Вы… — пыхтя и раздувая ноздри, смотрела она на него снизу вверх в узком коридоре бетонной квартиры, — вы наглый, самодовольный! Вы…
— Ну-ну… я слушаю, — с ухмылкой ехидничал он, призывая её продолжать.
— Вы! ПАВЛИН! — почти выкрикнула она.
Он лишь громко рассмеялся в ответ.
— И я знаю, чем вы там занимаетесь! — разорялась она во весь голос, пользуясь тем, что в данную минуту времени она здесь самая старшая.
— Слушай… прекрати, пожалуйста, — встрял я, обращаясь к ней, потому что просить его остановиться всё равно, что просить остановиться несущийся бронепоезд с Лениным.
— Ну-ка, интересно… а с этого места поподробнее…
Да он издевается! А тётка моя уже на пределе, этакая «женщина на грани нервного срыва»!
— Думаешь, я не видела твой голый торс, маячащий в окне, когда с работы иду?
Я не хочу всё это слушать и наблюдать, быстро одеваюсь, желая поскорее убраться из дома. Паскаль продолжает смеяться, но собирается вместе со мной. В эти мгновения я ненавижу его, ненавижу её! И если на него я просто злюсь, то её я остро ненавижу.
Она всегда лезла в мою жизнь, с того дня, как переехала к нам насовсем после случая, когда нас грабанули в начале 90-ых, случилось это сразу после смерти дядьки. Я в шестом классе. После школы забрёл к кому-то на часик, это меня и спасло от расправы, иначе напоролся бы на домушников однозначно. Брать-то нечего было, кроме одной кожаной мамкиной куртки, бижутерии и свадебного золотого кольца с цепочкой, которые они и упёрли, предварительно нагадив в сортире, а я даже не понял. Дверь у нас всегда хлипко закрывалась. Так что я пришёл домой, как ни в чём не бывало, решил, что опять какой-то батин алкоупырь насрал в сортире и забыл спустить. Что такое не спущенное дерьмо в унитазе по сравнению с обоссанным диваном? Был такой *** Ник. Ник… делал нам ремонт, жрал у нас котлеты за так, потом подкинул мне свою внучку, чтобы я её пас на детской площадке, работал спустя рукава и для полного счастья ушёл в запой и обоссал диван. А чего стоил папин закадычный друг Мешок? Вечно припирался в нашу кладовку бухать самогон, потом путал туалет с раковиной и с этой самой кладовкой, у чувака совсем беда была со спиртоаккомодацией. Но не суть… а «ссуть-то всё в песок», как любила повторять Хемуль слова бородатого анекдота про верблюдов. И хоть после переселения тётушки в нашу квартиру «верблюдов» в моей жизни стало меньше, зато много контроля, фырканья, закатанных к потолку глаз, едких речей, ядовитых замечаний и даже исправленных ошибок в моих личных тетрадях с записями.
— Ты никуда не пойдёшь! — проорала она. — Я матери скажу!
— Скажи… — пожал плечами я.
Но она так ничего матери и не сказала.


========== Нулевые. IX ==========

— Нахера ты это делаешь? У тебя же есть деньги!
— Потому что весело! — и Паскаль поднимает с асфальта бычок тонкой слим-сигареты.
Я даже вижу отпечаток бордовой помады на фильтре. Меня аж передёргивает от брезгливости. Глаза его смеются, он протягивает бычок мне, но я категоричен.
— Не будешь?
— Нет! — почти ору я и злюсь.
— Давай за компанию со мной! Или ты меня не любишь?
— Причём здесь это? У тебя есть сигареты!
Пожимает плечами, закуривает этот бычок, а потом целует меня в губы.
— Ну, вот… считай, что скурил вместе со мной. И какой смысл был бодаться?
Если бы завихрение мыслей способствовало кучерению волос на голове, я бы наверняка носил афроамериканскую причёску. Пялюсь в асфальт, считаю шаги, а в сознании отпечаток помады на грязном бычке.
— Злишься?
Не отвечаю.
— Ты злишься! Обожаю, когда ты злишься. Тебе идёт злиться.
Так вот чем он занимается — раскачивает моё эмоциональное равновесие. У него это чудесно получается. Паскудство какое! Только я не ищу в себе злость, она во мне с рождения. Может, я мечтаю избавиться от неё навсегда… И мне даже стало казаться, что она тает и совсем скоро пропадёт. Стану стопроцентным эльфом, не аномальным, не тёмным, не хаотичным, а классическим. Светоносным, солнцеподобным, ****ь. Наверное, это заблуждение. Нельзя просто так взять и стать светлым, если в тебе на дне плещется изначальная тьма. Если ты пришёл в мир, кривя физиономию, с чего вдруг решил, что сможешь «светить» или… светиться? Я даже не неоновый мальчик. Неоновые мальчики светят всем, днём распространяют улыбки, ночью, как ночные насекомые, влекут «концом»; жизнь их ярка, быстра… порой коротка…
— Знаешь… ты мог бы неплохо заработать, — начинает он.
— Чем? — я уже жду подвох в его словах.
— Тебя когда-нибудь останавливали менты?
— Нет. Ни разу.
— Офигенно. Чувак, тебе надо перевозить огнестрел. Есть тема: из Бутово в Свиблово огнестрел перегнать. Возьмёшься?
Я смотрю на него из-под бровей, как баран, и молчу.
— Жаль.
Отчего-то наши диалоги не склеиваются, будто их пишет пьяный сценарист. Мы пытаемся говорить о чём-то, но я везде вижу подвох и не спешу отвечать, лавируя ответами. Паскаль тоже начинает на что-то злиться, но я не могу взять в толк на что.
— Всё! — выкрикивает он. — Прощай! — И убыстряет шаг.
Но я не согласен, хватаю его за руку.
— Прощай, я сказал! — он пытается уйти, а мне нужны ответы на невысказанные вопросы.
— Прекрати бегать за мной! — выговаривает он, оборачиваясь. — Ты, как хвост… Ты как собака, отвяжись уже!
Мне не надо повторять дважды. Я ему не пёс. Моё тёмное внутреннее зло, кажется, готово разорвать мне черепушку, пульсация в шейном позвонке перетекает в виски и затылок. Я стою посреди тротуара и смотрю в его уходящую спину. Ни горечи, ни сожаления. Только ненависть и разъярённая гордость. Кто он, мать его, такой, что считает меня псом?
На улице весна, солнце, тополиные листочки налипают на подошвы кед. Слишком хороший день, чтобы себя ненавидеть. Я звоню Хемулю и еду на Манегу развеяться. Мы снова, как будто ничего в нашей жизни не поменялось, стрелкуем с ней под яйцами коня Жукова. Она сразу врубается, что у меня гнилостное настроение. Видимо, физиономия выдаёт. Ещё бы… такую оплеуху унижения мне отвесили впервые. Я надеваю маску бравады и довольства жизнью, но Хемуль всё равно выводит меня на чистую воду.
— Я говорила тебе. Ты ему многое позволяешь…
Я знаю, что она имеет в виду… Я стал подчиняться, вот что. Я слишком им дорожу, я лишь набираю воздух в лёгкие и жду, когда он снова войдёт в мою жизнь, как морской ветер. И тогда я выдыхаю и снова дышу. Сегодня опять что-то пошло по кривой, я смирился с бычком, смирился ещё с чем-то, пропустил мимо одно, промолчал на второе, не ответил на третье. Провокатор во мне сдох, он сейчас корчится где-то в тёмном колодце моего холодного нутра.
Хемуль берёт меня за руку.
— Господи, руки-то опять какие холодные. Тебя любовь не греет.
Я криво усмехаюсь одними губами. Щурюсь на солнце, медленно плывущее к горизонту, и вдруг сквозь золотые нити замечаю знакомую фигуру.
— Посмотри-ка вон! — я лишь киваю подбородком, но Хемуль уже навострила зоркий взгляд, охотничий инстинкт не искоренишь.
— Твою-то мать… это же Дед! Это твоя первая безответная любовь, — она дико веселится, губы её расплываются в хищной улыбке агрессорши. — Пошли, подойдём!
— Не хочу…
— Прекрати! — она снова включает режим старшей наставницы, а мне после всего уже похуй, потому что она тащит меня за руку в направлении входа в ТЦ.
Дед и ещё пара чуваков, которых я помню ещё с времён путяги, но не знаю имён, сидят на мраморном парапете и курят.
— Привет! — верещит Хемуль.
Дед узнаёт нас, выглядит довольным. Пока чуваки называют свои имена для беспамятных, а Хемуль нежно курлыкает с ними, я смотрю на Деда, замечаю, как он сложил свои тонкие губы в ехидной ухмылке. Разглядываю его в упор, пока он гнусавым голосом что-то вещает Хемулю и слушает радостный девичий щебет, наблюдаю за его лицом и пытаюсь понять, что же так сильно зацепило меня тогда, в конце апреля? Что заставляло моё сердце убыстрять ход? Сейчас я видел в нём чувака, не слишком обременённого интеллектом, речь его тягучая говорила о том, что марихуаны в его жизни случилось слишком много, а быстрым умом он никогда, по-видимому, не отличался. Гопник поганый! Я вдруг разозлился сам на себя за то, что запал когда-то на этого кретина. Я целое лето, сука, потратил на то, чтобы навсегда забыть его грёбаный свитер в полоску. А он сидит тут передо мной со своей стоически наглой физиономией. Вот, ****ь… увидел меня… Смотрит, оценивает, видимо, заметил, что я на него пялюсь, вот мудак.
— Чё за поеботина на губе? — спрашивает меня.
Вот сука! К пирсингу прицепился. Сам-то, ****ь… с пирсой в подбородке сколько ходил, долбоёб!
— Серьга, — жёстко отвечаю я, даже жёстче по тону, чем ожидал.
— Нахуй…
По-моему, он откровенно нарывается. Я сразу вспомнил, как мы с ним познакомились, как он меня взбесил, как…
— А эт чё за, бля? — он ржёт, щурясь от солнца, веснушки на его скулах ползут вверх.
К моим хипповским клешам придрался. Ну, конечно.
— Если парень носит клёш… — он испытующе глядит мне в глаза, — значит, ты парням даёшь…
Я бы стёр с него эту мразную улыбочку. Долбаный детсадовский мудак! Сколько ещё унижения я должен сегодня испытать?
— На *** иди… — отвечаю я и ухожу.
Пусть его усмешки бьются об мою спину и обсыпаются на плитку. Тут же запоздало осознаю, что сам «пошёл на ***», и все там сейчас со смеху давятся довольные. Хемуль догоняет меня, и я останавливаюсь.
— Я домой. Я… нагулялся сегодня, прости…
— Точно?
— Я сегодня не слишком остроумен.
— Ладно, я тогда с ними ещё позависаю.
— Позависай, — отвечаю я без тени иронии.
Мне реально пофиг, поскорее бы остаться одному. Я уже чувствую, что близится приступ самобичевания, ненависти и жалости к себе. Не хочу, чтобы мои припадки видел кто-то ещё. Она целует меня в безответные губы и отпускает.
Брусчатка Красной площади — под ногами, справа мавзолей, слева ГУМ, менты пасутся, провинциалы безудержно фотографируются, наполняя вечернее небо южным говором, а я опять считаю брусчатку, ища в цифрах успокоение, но либо я хреновый счетовод, либо игры эти на меня не действуют. Когда я выхожу к Васильевскому спуску и поднимаюсь на мост, мой кризис прорывается наружу. Злоба кончилась, как расплавившаяся свечка, она догорела, остался лишь дымящийся фитиль жалости к себе и эмоции, я с трудом сдерживаю резь в глазах. Болезненное жжение от набухающих солёных слёз. Они обволакивают зрачок, но я сдерживаю их усилием воли, приопуская голову так, чтобы волосы скрыли моё лицо от прохожих. Хватит унижения на сегодня. Моя попранная гордость обжигает лицо. Все мои трепыхания тщетны, все мои иллюзии не прекрасны, все мои ошибки глупы, все мои действия не замечены, все слова, влетевшие в мои уши — пусты, всё, на что мы обречены — непонимание.
Я тону в пучине своего бессознательного и, переходя дорогу, решаю нырнуть прямо под машину… из принципа, потому что мне нахуй ничего не нужно и насрать. Улица полупустая, я успешно пересекаю дорогу, либо потому что слишком шустро метнулся, либо потому что машина притормозила, либо я на самом деле не имел цели — упасть под неё. А, может, стоило… но из-за того что не убило бы, а покалечило — не имело смысла. Нет способа красиво умереть. Я слишком хорошо помнил, что смерть никому не к лицу, только сегодня было отчего-то похуй.
Я пришёл домой, скинул обувь и сразу в комнату. Ничего, кроме жажды одиночества. Вспоминаю про шкаф, открываю скрипучие дверцы, вышвыриваю из недр постельное бельё и залезаю внутрь. Меня, сука, здесь нет! НЕТ! Я закрываю дверцы изнутри, как делал в детстве, на голову падает пояс от махрового халата и подол тёткиного платья. Даже шкаф и тот напоминает, что в этом мире ничто мне не принадлежит. Что уж говорить о моей жизни, моей свободе, моём одиночестве и… какой-то, ****ь… любви… выдумке для наивных. Знаете, что любовь делает с человеком? Она убивает его свободу, его гордость и самость! Сука ты! Так и остаться в этом шкафу, сдохнуть бы тут! И чтоб нашли… не сразу… Я бы даже поскулил бы здесь тихо… Я же… собака, твою мать… Чёрная, скучная собака с большими печальными глазами цвета орешника. Я себя люблю и ненавижу одновременно с огромной смертоносной мощью. Если что и убьёт меня… то лучше я сам… И гнусные капли жалости уже катятся по моим щекам в кромешной темноте и скрипучей тишине шкафа. И я уже не различаю запах ни старой древесины, ни прогорклых духов от платья тётушки, ни сугубо банный, душный «аромат» батиного халата, потому что нос заложило. Вдруг тьму что-то нарушает, дверца шкафа издаёт пронзительный скрип, полоска света режет, как бритва. Я не слышал ничьих шагов, в комнате предков за стеной по-прежнему вещает телевизор, но меня всё равно пронзает секундный страх, что кто-то застанет меня в шкафу, но… это кот… Персик нашёл меня. Тихо отворил лапой дверь и влез ко мне в шкаф. Урчит, как дурак, лезет ко мне, на живот наступил. Одной рукой закрываю дверцу, второй глажу на ощупь кота. Мои мысли слишком фонили… Он без проблем нашёл меня, ориентируясь на их шлейф. Слишком много жалости к себе, слишком много мыслей о смерти, слишком много уязвлённой гордости, слишком много ничтожности и никчёмности. И мне становится смешно. Вот кот… спал, наверное, на диване, у бати в ногах, и работающий телевизор был не помехой его сну, зато мои мозговые тараканы… Переполнили шкаф, высыпались сквозь щели, побежали по стенам, стали сыпаться с потолка и шуршать у плинтуса…
Кот пришёл. Пытается понять, что я делаю в шкафу, если это его прерогатива. Может, мы с ним сегодня перешли на новый уровень? Может, думает, что я не человек… может… тоже собака?..

***
Удача — стерва. Судьба — сука. Надежда — ****ь. Любовь — врунья. Вера — дура. Жизнь — лярва. Смерть — уродина. Как ни парадоксально, бабы… Их всех я ненавижу! И вместе с тем, как я стал яростно презирать вышеперечисленные понятия женского рода, так… в один прекрасный день я вдруг ощутил, что «все мои женщины» куда-то исчезли. Я остался один. У меня, конечно, был кот, который знал на метафизическом уровне про моих разбежавшихся тараканов. Зато теперь, когда я понял, что не стоит обольщаться, когда выкинул в окно все свои переживания, смог с головой окунуться в учёбу. Я перестал надеяться, перестал чего-то ждать, перестал думать. Дышать ещё получалось плоховато. Из-за… его отсутствия… Я всё ещё задыхался. Зато научился подолгу задерживать дыхание. Ведь он всё ещё возвращался. Мы трахались, мастурбировали, валялись в кровати. Он говорил, что ничего не изменилось. Он даже оперировал словом «люблю». Он появлялся раз в три недели. Я делал вид, что ничего не случилось, я уже мысленно отпустил его. Глубоко внутри мечтая, что если отпущу его, мы сблизимся, он перестанет ощущать, будто я привязываюсь к нему или связываю его. Раз в три недели. В этом временном колебании был порядок. Он уже не прощался, просто уходил, потом неожиданно появлялся, снова пропадал, а я задерживал дыхание. Впадал в душевный анабиоз, как ящерица. Холодные руки выдавали мою «не жизнь», как и холодные фразы, потому что мне стало ничего не нужно. Лишь бы хватило воздуха… только бы не задохнуться.
Я получил диплом среднего профобразования, первый свой красный диплом, который никого не удивил и не порадовал. Он ведь не радует, когда заслуженный. Ты просто осознаёшь, что всё делал правильно. Летом я порыпался по киностудиям, быстро понял, что кругом беспросветная жопа, пошёл и поступил в пед, как завещал батя… Чтобы… меня любили девочки… чтобы опять спрятаться от армии и не думать о ней. Потому что армия — тоже баба… и гнида та ещё!
Зато «Сучья фамилия» вернулся! Он вернулся из армии. Огорошил меня. Я не стал лишний раз думать о том, как мы будем с ним теперь общаться, после того, как Хемуль раскрыла ему мои карты. Он, казалось, ничуть не изменился за два года. Всё та же лисья физиономия, не сходящая с лица улыбка и дружелюбность. Правда, когда я спросил его в лоб про дедовщину и прочую хрень, улыбка тут же испарилась, и он, опустив глаза, серьёзно ответил:
— Давай… лучше не будем об этом говорить… потому что… всякое бывает.
И я больше не спрашивал, его нежелание рассказывать я прекрасно понимал. «Сучья фамилия» не вернулся в институт, хотя мозги у него были, только вот амбиции не терзали. Он тупо пошёл работать в троллейбусный парк, сразу впав в череду любовных историй. Мне он выкладывал подробности, а я слушал. Так уж получается по жизни, что я служу большим ухом для тех, у кого бурная личная жизнь. Я — удобное ухо, неплохая жилетка, терпеливый слушатель… Честно говоря, я — недурной друг. Да. Раз уж мы выяснили, что я собака… то да… А собака, как известно, друг человека. Друг я верный. Ненавязчивый. В том смысле, что меня не надо веселить, развлекать, поить… или уж тем более… кидать мне палки. И если кто-то считает, что дружбу сексом не испортить. Я так не считаю, поэтому со всеми, кому я пытался быть другом, у меня незапятнанные отношения. И если вначале «Сучья фамилия», возможно, слегка опасался за свой анус или за то, что я начну клеить к нему свои «гей-клешни», учитывая мои воздержания, то быстро смекнул, что моя асексуальность — пожалуй, не легенда. Он стал часто зависать у меня, заодно дарил моей маме и тётке конфеты и фрукты.
— Не надо ничего покупать, блин! — протестовал я, но всё тщетно.
— Я не тебе покупаю. Уймись! Не могу же я в гости приходить с пустыми руками.
Тётка моя его обожала. Называла учтивым, приличным и воспитанным мальчиком. Вот, наверное, что в нём нравилось девицам. Потому что внешне он неказистый, ростом ниже меня, в поведении его нет маскулинных качеств. Тогда как во мне их с избытком, отчего тёлки всегда ко мне клеились. А он… неклассический типаж — тактичный, улыбчивый, вся его маскулинность — лишь в гетеросексуальной блудливости и настырной навязчивости.
Мы сошлись с ним на почве фэнтези литературы, играли за моим компом, он притаскивал игры, часто тусил у меня. Я понимал почему… Дома его ждала крикливая мать, серьёзный отец и младший брат, которые уже имели закостенелое минусовое отношение к нему и… скорее всего, как это обычно в семьях, не слишком заслуженное.
— Зайдём в кафешку? — предложил «Сучья фамилия», заметив, что я прячу нос в поднятом воротнике пальто.
— Не… ты же знаешь, я без бабла.
— Слушай, прекрати!
— Блин, Лёш… ты итак постоянно моих предков балуешь. Может, харэ?
— Всё. Не обсуждается. Зайдёшь — сожрёшь пирог, бедный студент.
Меня долго уговаривать не надо. На втором этаже тепло и уютно. Я осознаю, что первый раз в своей жизни в кафе. Приучен с детства, что кафе и рестораны это баснословно дорого. Меня никогда в кафе предки не водили. Был я до сих пор, разве что, в Макдаке… И то — Хемуль затащила и практически насильно купила мне там самурайский гамбургер. Хотя припоминаю, что когда мне было лет 13-14, и мы ездили по бесплатной путёвке в подмосковный пансионат, я там стусился с одной русской испанкой. Нравился я чем-то той тётке, может, потому что стоически терпел выходки её капризной дочери-говнюхи. Один Всемогущий, я даже до сих пор помню её вычурное имя… дочери этой — Хозепина Александра Дорошенко-Бобадилья. Звучит как! Словно горячие каштаны во рту перебираешь. Так вот маманя этой бешеной Пеппи, которая периодично всех третировала, потащила меня как-то поздно вечером в бар. Мы сидели за столиком, на стене висели горящие лампы в форме губ, а она заказывала мне жюльен с грибами… кажется, трижды. И варёный телячий язык. Чёрт возьми… Из меня получился бы славный альфонс, прям как мой батя. Батя, правда, не целил в альфонсы, просто не морочился на зарабатывании денег и всё всегда спускал на тусовки и выпивку, бабы его никогда не интересовали, как самоцель.
И вот я в кафе… спустя какие-то… семь лет? Лёшка заказывает мне пирог и чай. Пока мы ждём, рассказывает про своё новое наваждение. Попал он, конечно, понимаю я. Тёла из тех, которая изведёт и мозги набекрень вывернет… судя по тому, что он мне рассказывает про неё. На скатерти передо мной возникает чёрно-белая фотка, словно вырванная из студака или паспорта.
— Посмотри. Вот она. Зараза. Всё нутро из меня вынимает.
Я разглядываю фотку. Не удерживаюсь и говорю с иронией:
— Чувиха с еврейским происхождением?
— Зришь в корень.
Опять ощущаю себя домашним психологом и параллельно мистиком-оккультистом, потому что Лёшка просит меня рассказать по фотке, что я о ней думаю.
— Непростая тёлка. Интеллектуалка. Склонна с садомазохизму, наверное. С чего я так решил? Скрытая печать издёвки во взгляде, чёрноволосое каре, волос вьющийся, не красотка, внешность сложная. Симпатичной не назовёшь, но сила какая-то во взгляде.
— Вот ты прям сказал как отрезал. Ни хрена не красотка ведь. Дурнушка по сути, — говорит «Сучья фамилия», — но так запала… прям…
И он сжимает руку в кулак, что аж краснеют костяшки пальцев. А мне уже принесли пирог, и я его пробую и думаю, хватит ли мне воздуха до следующего раза? И настанет ли он… этот очередной раз? Потому что промежутки между появлениями Паскаля стали увеличиваться в геометрической прогрессии.
— А что там твой Одиссей? — усмехается Лёшка. — Снова отправился в дальнее плавание?
— Это ты меня сейчас Пенелопой обозвал так тонко, да?
— Нет, — смеётся он, — прости, я только хотел сказать, что вообще не понимаю, как ты так спокойно к этому относишься.
— У меня нет выбора.
— Найди кого-нибудь нового.
— Ты бы тоже нашёл, хули на еврейку запал?
— Твоя правда.
И мы упаднически смеёмся, жуём свои торты-пироги, потом ещё недолго гуляем и под промозглым липким дождиком разъезжаемся по домам.
А дома у меня сюрприз в виде Паскаля. Ждёт меня у меня в комнате, слушает плеер. Я захожу и закрываю за собой дверь на щеколду.
— Что слушаешь?
— Infected Mushrooms.
Поднимаю одну бровь, припоминая, что это что-то кислотное.
— Я скучал, — говорит.
Сегодня он серьёзный. Самое время спросить.
— Не надо меня жалеть, — говорю. — Если ты там влюбился или ещё чего, скажи как есть. Что-то ведь изменилось?
— Нет. Ничего такого… — отвечает он, а я не могу не верить, потому что самое время набрать в грудь воздуха побольше.
— Тогда почему?
— Я не знаю. Правда. Я не знаю почему…
Он протягивает мне плеер.
— На. Это тебе.
— В смысле?
— Это тебе подарок. Выброси свой старый в помойку.
Я разглядываю плеер. Walkman, какой-то крутой, космический. Блестящий и полностью на автомате, даже кассеты вынимать-вставлять не надо, проигрывает во все стороны.
Потом он сетует на то, что он так мечтал поступить на ихтиологический или хотя бы на кафедру аквакультуры в Тимирязевский, а мать заставила поступить на экономический… туда же… потому что она платит, а он обязан. Даже звучит как издевательство. Потом он рассказывает, как зависает в общаге, что всякий раз, когда собирается добраться до меня, появляется водка, амфетамин или ещё что-нибудь. Всегда что-то мешает.
Нам всем… всегда что-то мешает. Сама жизнь.


========== Нулевые. X ==========

ЗлойЭльф: *набирает в грудь побольше воздуха и несётся вниз со склона наперерез шайке орков. Главное, обезвредить огра-шамана, он уже занёс свой посох и, гремя черепушками, привязанными к остову, начинает совершать первые пассы
Маркус666: Злойэльф, останови его, во что бы то ни стало! Дай мне время на заклинание!
Беовульф: *прыгает и опрокидывает воина-орка, но тот успевает защититься, клыки лишь зря вонзаются в деревянный щит.
Демонесса: Вам не одолеть меня! *усмехается и сексуально выставляет обнажённое бедро
Багыр: Демонесса, всё ради тебя, госпожа! *преграждает путь ЗломуЭльфу, размахивая огромной шипастой булавой
ЗлойЭльф: Проклятье! *произносит сквозь зубы и скользит на влажной листве, пригибаясь к земле, чтобы избежать удара орка булавой.
Беовульф: *яростно клацает зубищами и перекусывает шею незадачливого щитоносца, прыгает, уворачивается от булавы и отвлекает внимание на себя, чтобы ЗлойЭльф достиг шамана.
Маркус666: *заклинание уже почти готово, полы плаща тревожит магический поток…
Маркус666: ЗлойЭльф, давай же!
Злойэльф: *прыгает… кинжалы стремительно появляются из ножен, быстрый росчерк стали
Демонесса: ЗлойЭльф, *язвительный смех, орк-шаман исчезает. — СЛИШКОМ МЕД-ЛЕН-НО! *хохочет
В чат входит Космонафтка
Космонафтка: Хай, терпилы!
Космонафтка: Демонесса, зря оголяешь свои куриные бёдрышки, они здесь все импотенты ***вы! Или ты мужик?
Космонафтка: Маркус666, полы твоего плаща тревожит твой пердёж, долбоёб!
Космонафтка: Беовульф, зубы б свои ты уже давно обломал о щиты, пёс смердящий!
Демонесса: личное сообщение Беовульф, опять она… я так не могу. Встретимся в аське.
Демонесса покидает чат
Маркус666: Конус холода срывается с пальцев, земля в радиусе действия покрывается льдом, мгновенная заморозка настигает сразу трёх орков
ЗлойЭльф: *уворачивается, чтобы не попасть в радиус заклинания, и, видя, что в портале пропадает Демонесса, но на её месте материализуется междумировое существо в невиданных металлических доспехах, прыгает и роняет только появившуюся нечисть на землю. Тварь барахтается в жухлой листве и беспомощно сучит конечностями
Багыр: *видя, что предводительница исчезла, орк-шаман дематериализовался, а численный перевес не на его стороне, бросается атаковать неизвестное существо из портала (после того как прикончу эту тварь, займусь паршивым эльфом)
Космонафтка: ЗлойЭльф, Милый, наконец-то ты меня заметил! Вечно материшься и убегаешь. Я польщена. Запрыгал-то… как ****ый кузнечик! Прелесть какая! Ты так ретив, потому что дозрел, чтобы трахнуть меня?
Маркус666: ЗлойЭльф, брось её, ты не пробьёшь доспех этой твари! Она может быть опасной! Дай, я пущу в неё мощный фаербол, чтобы она тебя… не очаровала!
Беовульф: *рычит, широко расставив лапы, соображая, куда бы её куснуть, чтобы убить наверняка
ЗлойЭльф: Маркус666, я сорву с неё этот поганый шлем и перережу глотку!
Космонафтка: ЗлойЭльф, зачем так пыжиться? Попроси, и я сама всё сниму, милашка. Как мне нравится твоя бешеная агрессивность!
Космонафтка: личное сообщение ЗлойЭльф, пошли в личку ;)
ЗлойЭльф: нахуйдуйбля *находит в себе неожиданное новое тайное умение — создавать тёмное заклинание…
В чат входит Хаген
Хаген удаляет из чата Космонафтка
Хаген: Беовульф, почему не забанил? Я для чего тебя модератором сделал? Ты устав читал?
Беовульф: *делает печальные волчьи глаза
Хаген: ЗлойЭльф, добавлю сегодня тебе возможность банить уродов. Прими поздравления, ты теперь модератор.
ЗлойЭльф: Хаген, не много ли модераторов на один пиксель интернет-пространства?) Я как бы уже нашёл к ней подход *прячет кинжалы в ножны и ухмыляется
Хаген: ЗлойЭльф, на твоё усмотрение. Будет мешать — бань. А то Беовульф постоянно на расслабоне.
Беовульф: *поскуливает…. ЗлойХаген…
Маркус666: Хаген, Тан, вы как всегда вовремя. Без Хранителя Башни закрыть портал такого уровня… я бы не справился *улыбается и склоняет голову в приветствии. — Рад редкой встрече с легендарным основателем.
Хаген: Маркус666, и я рад.
Беовульф: личное сообщение Хаген, ты чо? На встречу-то в пятницу пойдёшь? Народ хочет тебя узреть. Даже Олмер собирался.
Хаген: личное сообщение Беовульф, не, я ща с папой машину чиню, буду в пятницу опять под ней лежать.
Беовульф: личное сообщение Хаген, жаль.
Хаген: Да пребудет с вами Тьма… *создаёт портал и уходит покорять другие миры
Хаген покидает чат
Беовульф: в пятницу первый сбор Тёмной Цитадели, если вы в Москве, то в 19:00 у метро Октябрьская кольцевая. Пойдём тусить на Эгладор, форма одежды свободная)))
Багыр: Жаль. Я во Владивостоке, блин.
Маркус666: личное сообщение ЗлойЭльф, а ты где?
ЗлойЭльф: ок)
ЗлойЭльф: личное сообщение Маркус666, Москау
Маркус666: личное сообщение ЗлойЭльф, пойдёшь?
ЗлойЭльф: личное сообщение Маркус666, наверное, если никаких форс-мажоров…

***
Если бы старый дворовый приятель Руслан не приткнул меня работать в конструкторское бюро, я бы, возможно, приткнулся в ряды АКМ или Антифа. Я, конечно, прекрасно понимал, что никогда не стану «командным игроком», слишком люблю свою свободу и ценю независимость (мать-тираншу в расчёт не берём). Вместо активного противостояния я лишь плотнее засел в интернет-пространстве. Когда слишком много времени для размышлений и самокопания, ощущаешь необходимость к кому-нибудь примкнуть.
Руслану я сообщил, что ничего не умею, а ещё я учусь, прогуливать не собираюсь. Он лениво махнул рукой и сказал, что ему не мешают учиться, конструкторская «шарага» пойдёт на любые уступки, потому что им нужен дизайнер-верстальщик, а у меня есть самое главное — «чувство прекрасного». Сука, так и сказал. Единственное, чем я обладаю в совершенстве — так этим ссаным «чувством прекрасного», чтоб его! И я согласился, взвесив все плюсы. Работа у дома, я — «никто», но всем пофиг. А пофиг, потому что ещё вчера никто не слышал о таких профессиях, а сегодня вдруг стало резко нужно, люди приходят с нулём и втыкают во всё на месте.
С утра я пропадал в пединституте, где вечно не было то одной, то другой пары, и мы занимались тем, что сидели в буфете злые, потому что становилось не совсем ясно — а какого *** вообще припёрлись на пары к 8:30 утра? В обширном разносортном бабьем коллективе затесалась пацанская шайка-лейка. Самым странным и «неприличным» опять оказался я. Один чувак — после армии да ещё и окольцованный, второй — интеллигентный сын художника, фанат арт-рока, третий — «уставший рокер», любимец девиц, четвёртый — никакой, а пятым стал я. После инста или иногда вместо я пропадал на сомнительной работе, которая, ко всему прочему, решила отправить меня на курсы в Бауманский универ на занятия два раза в неделю, частично за мой же счёт, вычитаемый из зарплаты. Так что прогуливать инст я всё-таки стал, отдавая предпочтение халтурной работе и не менее халтурным Бауманским курсам веб-дизайна. Первая моя в жизни ЗП составила 3 000 рублей за вычетом 13% и оплаты курсов. Я купил себе классную бархатистую толстовку с капюшоном в палатке на Добрынинской и самые дешёвые скейтерские кеды в палатке на ВДНХ. Мне ещё хватило на кассеты, поэтому я понёсся в магазин «СОЮЗ», который располагался на последнем этаже ЦУМа, где богатенькие дамы пялились на нищеброда меня, пока ехали внутри хромового лифта. На вторую ЗП купил себе самую дешёвую Моторолу. У людей уже появились малогабаритные телефоны, а у меня «труба», как в 90-ых, в карман не положишь. Все ржут только от её вида, так что не стоит упоминать даже, что она мне в принципе-то не нужна — только «матери звонить». Предполагал, что наличие «трубы» облегчит поздние приходы домой и уменьшит долгие и затяжные объяснения. Пожалуй, в наличии телефона — огромный минус — она теперь может мне названивать, и попробуй не ответь.
На работе, кстати, оказался не самый худший коллектив. Когда наша психическая начальница Люба углублялась в стучание по клавиатуре, мы играли по сети в «Герои III. Дыхание смерти». Сначала я наивно считал, что озлобленная Люба такая сука, потому что очень много работает и целыми днями стучит по клаве, с остервенением составляя какие-то неебово важные документы, но Руслан рассмеялся и пролил свет на истинность её занятий — переписку в icq. После такого прозрения, я решил, что имею полное право висеть на работе в чате Тёмной Цитадели и поигрывать в сетевые стратегии с соратниками сис-админами. Был, правда, неприятный инцидент, когда в конце месяца статистика показала, что сайт РАСУ.ГОВ.РУ я посещал в несколько раз меньше, чем положено мне по статусу, зато какой-то сомнительный чат побил все рекорды даже самых заядлых просиживателей штанов. Руслан отмазал меня и посоветовал раз в минуту вместе с чатом обновлять сайт, который я должен был поддерживать. Я последовал дельному совету и ночью спал спокойно, днём продолжая чатиться в Цитадели.
На первую встречу «тёмных» в реале я собирался прийти непременно. Причины на самом деле нашлись две. Первая: Одиссей-Паскаль «ушёл в кругосветное плавание», его визиты раз в три месяца стали растягиваться на более длительные сроки. Вторая: на улице уже пошли распускаться почки, началась настоящая тёплая весна, приближались майские праздники… И, в конце-то концов, мой девиз — «Не проёбываться!». Последний раз Паскаль падал ко мне в постель, как снег на голову, в начале февраля, но упав, сразу же заснул. Нет, я не счёл, что он пришёл ко мне, чтобы выспаться. Просто моё общество его расслабляло, ему не было необходимости строить передо мной кого-то. Я сидел возле него, пытаясь понять, что творится в его голове, что им движет, что мелькает под его закрытыми веками. Он вздремнул часика три, проснулся, словно бы удивившись своему местонахождению, мы перекинулись ничего не значащими фразами, я проводил его до трамвая… и всё. Чёрная пустота внутри меня распускалась бархатными бутонами, плёнка с моим «авторским красивым кино» порвалась, испортилась, мои идеалистические иллюзии утонули в волнах «непонятной ***ни» происходящего. Я не понимал почему, уже даже не пытался. В одночасье растерять идеализм и максимализм не так-то легко. Единственное, что мне оставалось — писать свои остросоциальные идеалистические злые тексты в стол, немного грустить, вздыхать и занимать себя «делом». Я старался отдаться веселью с сокурсниками, «глубоко» подружиться с кем-то, но веселье носило привкус сарказма, а дружба с духовными связями не получалась. Мне почему-то не встретился ни один «особенно странный» человек с правильной формой пазла. Возможно, это я — бракованный пазл. Мои холодные руки и улыбка ящерицы не способны никого согреть.
В пятницу я постарался свалить из института пораньше, потом на работе нервно ёрзал на стуле, видя, что за окном яркое солнце, а я крашу глобус на каждом кадре «гифки» в голубой (по желанию заказчика) и жду, когда Светлана Анатольевна, падла, наконец, соизволит принести мне свои дебильные новости, которые вечно вызревают только к шести часам, для того, чтобы я радостно воткнул их на сайт. И в тот самый момент, когда я уже мечтал сорваться и понестись навстречу ветру и приключениям с иллюзорными кинжалами за спиной, началась гроза. Полноценная. Настоящая. Я кусал губы и смотрел в окно, прикидывая, насколько всё это небесное непотребство может затянуться. Но мне повезло — гроза закончилась. Повсюду, правда, лили ручьи, но выглянуло вечернее солнце. Люба умудрилась омрачить последние рабчасы, наорав на нашего эмгеушника-админа. Причины, чтобы так орать, кроме разве что её месячных, другой не было, но когда она визгливо заверещала: «****ь, Дима, сука!», — мы вчетвером подпрыгнули на своих офисных креслах, а я подумал, что если бы эта паскудная девица из Комсомольска-на-Амуре назвала меня «сукой», я бы… с трудом ей не ёбнул. И выдающийся харьковский отличник, а ныне уже почти выпускник МГУ Дима, робко хлопает глазами, краснеет пухлыми щеками и заикается под её непрекращающимся потоком гневного ора. Хотя, если на чистоту, я эту молодую мегеру тоже обходил стороной, стараясь не смотреть в её сторону. Почему бабы-начальницы такие сволочные создания?.. Самоутверждаются на работе, а потом идут домой и подставляют вагину какому-нибудь хую с комплексом царя и называют его «котик».
Я лишь вздохнул, повязал на голову бандану, накинул поверх свитера с Че Геварой старую косуху, которая пару лет как стала мне мала.
— Да к чёрту! — сказал я тихо и ушёл вместе с Чертовым Романом, нашим новым студентом и по совместительству обладателем «говорящей» фамилии. Он — к метро, я — на автобус.
Дурманящий послегрозовой воздух наполняет лёгкие, я с трудом лавирую между лужами, чтобы не промочить ноги, добираюсь до Октябрьской-кольцевой, встаю в арку под сводами исполина советского метростроя и оглядываю народ. Гадаю, кто может быть тёмным. Думаю о том, что гроза многих испугала, не факт, что кто-нибудь явится, плюс сам рановато пришёл, но вижу, что ко мне аккуратными приставными шажочками подбирается коренастый парень, обычный такой, коротко стриженый, похож на моих «коллег», студентов пятикурсников.
— Извини, — решается, — ты не на встречу чата?
— Да. Я Злой Эльф, — отвечаю я.
— О, прикольно. Я Беовульф.
Жмём друг другу руки.
— Я думал ты… более мохнатый, — язвлю я.
Он смеётся и добавляет, что я похож на эльфа, потом замечает кого-то знакомого, выясняется, что причалила девушка — темноволосая, на смуглом лице озорные карие глаза. Думал — Пиратка, нет — Демонесса. Беовульф поясняет, что видел её фотографию, но по тому, как они переглядываются и хихикают, смею предположить, что у этой парочки виртуальный недороман скоро перерастёт в настоящий. Если б поставил на это деньги, непременно выиграл бы. Затем появляется розовощёкий, ясноглазый, улыбчивый «хоббит», который оказывается чатовским Назгулом. Я прифигиваю. Как этот приземистый весельчак примерил на себя роль Всадника-нежити? Мысли мои чешутся от когнитивного диссонанса, а я гадаю какие ещё сюрпризы меня ждут сегодня. На встречу приходит натуральная эльфийка в зелёном самопошивном плаще и вычурном фэнтезийном платье, с самодельным луком, длинные волосы украшают тонкие косички.
— Приветствую… — на автомате выдаю я, разглядывая детали её костюма.
— Тауриэль, — представляется она, — я вообще-то светлая эльфийка, но решила к вам заглянуть, — улыбается.
То, что она светлая — видно невооружённым взглядом. Мне кажется, Назгула — агента добродушных хоббитов, нам тоже подкинули. Потом появляется крупный высокий парень в теле, выясняется, что это Хранитель Башни. Говорит с лёгкой ноткой манерности, жесты его порхающих рук наполнены высокородной артистичностью. Через десять минут томления у метро и активного знакомства, выясняется, что он и Назгул — оба закончили медицинский, оба — начинающие психотерапевты, а я уже опасаюсь за своё психическое здоровье.
— Что же получается? Отчего же наши досточтимые админы решили не почтить нас своим присутствием, а, Беовульф? — спрашивает Хранитель Башни.
— Ну, всё для нас же, чтобы мы общались, — пожимает плечами, простой, блин, как веник.
— Мы без них тут устроим чудесную тёплую встречу, пусть потом локти кусают, — веселится Назгул, лицо его так и рдеет пятнами от благодушия.
Мы нацеливаемся на шумный переход вдоль Ленинского проспекта к входу в Эгладор, как появляется ещё один персонаж — рост выше среднего, худой, неформальность его выдают кожаные штаны и «чегеварка» — чёрная беретка набекрень поверх кудрявой головы. Тип лица — впалощёкий «наркоман» с ясными серо-голубыми глазами, в ухе серьга.
— Маркус, маг полуэльф, — представляется он.
«Так вот ты каков, человек-фаербол», — думаю я.
Все ещё не преодолели первую неловкость, не избавились от скромности, но двигаемся к её потере семимильными шагами. У Назгула идея купить Кагор. Демонесса рьяно поддерживает:
— Сейчас вечереет, в парке промозгло, бррр, — она ёжится, поглядывая на тормозящего рядом Беовульфа, туго считывающего её «тайные» знаки.
— Это подойдёт? — Маркус открывает казуальный рюкзак, показывая бутылку массандровского портвейна.
Хранитель Башни оживляется, импульсивно вскидывая руки. Итак, мы всемером движемся вдоль проспекта, перекрикивая шум автомобилей. Впереди шагает крупный Хранитель Башни, громко общаясь с миловидной Демонессой. Беовульф недалеко, навострил уши вперёд, хотя и идёт рядом со мной. Маркус сзади что-то активно обсуждает с довольным Назгулом. Тауриэль решила, видимо, взять меня под прицел.
— Злой Эльф, почему ты злой?
Я вздыхаю, снова слыша этот извечный тривиальный вопрос. Она, наверное, думает, что поставила меня в тупик и предлагает варианты:
— Ты дроу?
— Моя кожа обсидианового цвета? — спрашиваю я вопросом на вопрос.
— Нет.
— Чтобы быть тёмным, я должен непременно быть дроу?
— Полагаю, нет.
— Но ты хочешь знать, как я докатился до такой жизни. А что светлая эльфийка забыла в Цитадели Тьмы? Я тебя видел в чате пару раз от силы.
— Мне же не нужен повод, чтобы прийти к вам, — обезоруживающе улыбается она.
— Ты читала Чёрную книгу Арды?
— Чёрный Сильмариллион? Мелькор — хороший… ну, да… — она дважды «заковычивает» своё высказывание, давая мне понять, что так не считает.
— Но он и не плохой… Так что считай, что я Злой, потому что сложный. Мир нельзя поделить на Свет и Тьму, как и на Добро и Зло. Всё что вы, «светлые», называете Злом — лишь сложно для вашего понимания.
Сзади кто-то кладёт мне руку на плечо. Это Маркус. Он перебивает мою «философско-детсадовскую» тираду обиженного миром эльфа.
— Ты реально стреляешь из этого лука? — обращается он к Тауриэль.
— Стреляю.
— Ну, так выстрели ему в сердце, чтобы он подобрел.
Она смеётся и переключает внимание на Маркуса. Наверное, стоило сказать ему спасибо за избавление.
В Нескучном саду висит влажный воздух, он почти тактилен, глиняные дороги с вкраплениями брусчатки и обломков кирпичей горят цветом английской красной, а мелкие камушки гравия насыщены «маджентой». Кривые силуэты деревьев хватаются разветвлёнными корнями за склоны, внизу сквозь ветви виднеется вода Москва-реки, она блестит на закатном солнце серебром, как рыбья чешуя. Мы добираемся до летнего домика графа Орлова, устраиваемся прямо под колоннадой у входа, и пока Маркус открывает бутылку массандровского портвейна, я изучаю головы рогатых львов на чугунных чёрных вазонах. Сначала мысли мои кружат вокруг мифических существ, мантикор, потом перебрасываются на львов настоящих, мысль заруливает куда-то в цирк, и я вспоминаю, как недели две назад в один из одиноких вечеров своей жизни я решился и зарегился на сайте знакомств, мне даже написал какой-то темноволосый «циркач-акробат». Я пытался разгадать, что он за человек, но по его слогу и писанине, понял, что сложно ожидать от циркача серьёзных базаров или чего-то больше акробатических трюков в кровати. Я разозлился сам на себя и удалился с сайта знакомств. Даже и не вспомнил бы об этом инциденте, если б не львиные головы. Что-то толкает меня на поиски людей, в которых я, казалось бы, не нуждаюсь. Иначе… почему я здесь? Как бездомная собака рыщет по городу с печальной физиономией, где бы найти и стол, и дом, так и я… бегаю по городу, попадаю к людям, психологически «обнюхиваю» их и торопливо чешу дальше. Людей ли я ищу? Или одиноких волков?
Мне комфортно в новой компании, я почти готов их всех полюбить, и не массандровский портвейн тому причина. У запасливого Маркуса с собой даже одноразовые стаканчики, но меньше, чем необходимо, поэтому остатки портвейна Беовульф допивает из горла. В сгущающихся сумерках и под весёлый гвалт мы поздравляем друг друга с почином и решаем, что отныне каждую пятницу после работы будем обязательно собираться на Октябрьской и гулять. В темноте все устремляются в обратный путь к метро, но я прощаюсь с ребятами на Ленинском, собираясь идти коротким пешим маршрутом к дому мимо Шабловской. Маркус подрывается со мной, потому что ему удобно ехать по оранжевой ветке вниз до дома. Мы перетираем тему музыкальных пристрастий, он рассказывает про свою несметную коллекцию лицензионных CD-дисков, что-то порядка семисот штук, с радостью готов подогнать мне диски, но я отвечаю, что мне не на чём их слушать. Он, кажется, удивляется.
— Только кассеты, — улыбаюсь я, — без вариантов.
— На чём ты музыку слушаешь?
— На плеере.
— Блин, это несерьёзно вообще. И всё?
— Ну, у меня есть два старых проигрывателя, один без иглы, второй хрипит, как чахоточный дед, есть ещё старая «Ригонда», но я её использую как прикроватную тумбу, потому что она ловит только Европу-плюс, — смеюсь.
— На неделе время есть? Можем встретиться, я тебе прогрессив-рока подгоню. На кассетах, — смеётся.
— После работы… да.
— Кем работаешь?
— Делаю вид, что верстальщик.
Он задумчиво роняет взгляд под ноги и произносит:
— Я тоже… делаю вид…


========== Нулевые. XI ==========

Весна снова внесла в мою жизнь свежий воздух. Зимние посиделки у компа с «Сучьей фамилией» закончились, он ещё иногда позванивал мне вечерами, рассказывал про свои похождения, про секс на троих и как это круто, когда с тобой две тёлки сразу, но наслаждаться и далее смелыми подвигами ему, по-видимому, не предвиделось, потому что провинциальная малярша из Майкопа «села на лицо», села на другой орган и, видимо, очень скоро осядет и в его квартире. То-то порадуются предки, потому что на днях «Сучья фамилия» собирается обрадовать их, что женится. Сначала я удивился быстроте принятого решения, потом вспомнил, что мне-то нет дела до свадеб, благо приглашать меня он не собирался. Не люблю я официозы, праздники, даже дни рождения. Самые подставные дни в году. Сначала их ждёшь, что-то предвкушаешь, фантазируешь, настраиваешься, ждёшь веселья, ждёшь сюрпризов, ждёшь от жизни чего-то, накручиваешь важность и значимость, а когда знаменательный день настаёт, вдруг осознаёшь, что всё это — одна огромная профанация. Я ненавижу праздники.
Сразу вспоминаю мать, которая бегает весь день, ставит тесто для пирогов, готовит, пыхтит, потеет, нервно накрывает на стол, и, когда пора сесть и чем-то насладиться — сил уже нет. Родственники пришли только ради того, чтобы пожрать, считай, одолжение сделали. Батя, конечно, будет звездой вечера, расскажет массу баек, непременно споёт. Вспоминаю времена, когда я пролезал под длинным, накрытым скатертью, столом между чужими коленями, а мать обязательно играла на рояле, я же сидел под ним и прикладывал ухо к деревянному трепещущему нутру, иногда запускал руки в его внутренние сопла, из которых высыпались мелкие опилки и пыль. Батя пел, позже говорил: «Ёлка, где мой баян?». Мать ненавидела баян, прятала инструмент на антресолях. Потом заставляли петь меня. И я пел. Последний раз, когда мне уже стукнуло 15. Ездили в новую квартиру моего дядьки Игоря — спортсмена с «маленьким ключиком», как любила пошутить мать. Крутой перец дядя Игорь сделал себе нехилую хату из двух квартир. Мне как-то особенно запала викторианская кровать в спальне с балдахином - эталон беспощадной роскоши. А потом довольный дядька Игорь показывал видеосъёмки с Кипра. Тогда, сидя на кожаных диванах и пялясь в новый видак, я остро ощущал, насколько в отличном мире живём мы. В моём мире, возможно, никогда не будет Кипра, огромной хаты, «мерса», в моём мире нет даже видика. Я утешал себя мыслью, что всё это не нужно. Лишнее. Я — сын своего отца, наш лозунг — трусость, лень и инфантильность. Просто тогда я этого ещё не осознавал.
Потом мать, по классике жанра, засаживалась за пианино, и начинался вечор русского романса, но им вечно становилось мало, и батя просил, чтобы я спел для всех Шуфутинского. Это так постыдно, когда тебе 15, ты терпеть не можешь Шуфутинского, но приходится петь про то, что «не наточены ножи»! Не люблю праздники. Может, виной тому тот факт, что я не получал подарков и знал, что это лишь один из официальных дней в году, когда мой отец открыто наберётся. Был, правда, Новый год, который мне приятно запомнился. Мне семь. Мы бросаем дом, и едем со своими пирогами к лучшей подруге матери, которой уже нет… В квартире высокие потолки, ЦВЕТНОЙ телевизор и сиамский кот! На столе — куча вкусностей, какие-то «орехи» из теста с мягкой карамельной начинкой, телевизор всю ночь без остановки показывает мультфильмы. Я сижу со взрослыми до пяти утра, потом меня отправляют в другую комнату, спать. Меня моментально срубает в чужой прохладной постели, а, проснувшись, обнаруживаю, что сплю подмышкой у семнадцатилетнего парня — сына хозяйки дома, который вернулся под утро. Мне отчего-то и волнительно, и приятно. Я тихонько вылезаю из кровати, одеваюсь и прокрадываюсь вон из комнаты; уже светло, но в квартире тишина. Я прохожу в гостиную и вижу, что мой батя дремлет в кресле, а сиамский кот-злодей, который никому не даётся, спит у отца на коленях. Даже этот когтистый говнюк с узкой мордой сдался перед батиным обаянием. Потом ещё был молочный коктейль с натуральной живой клубникой и печальный зимний лес с тоскливо кракающими воронами.
Из-за здорового скепсиса свой День рождения я почти не справляю. Нет, мать, конечно, печёт «вечные пироги» для проформы. Раньше ко мне хотя бы заходили пара приятелей со двора. В последних классах школы — Хемуль и Руслан с Людмилой, потом моим «Днём рождения» стал Паскаль, каждый его визит рассматривался как нетривиальный день. А теперь надежды остались лишь на вечер пятницы и встречу Тёмной Цитадели.
После первого «созыва» мы стали собираться каждую пятницу. На вторую же встречу сочли, что раз в неделю — слишком мало, поэтому самые активные в разных составах встречались по выходным, совершали вылазки вечерами в будни. Тень модераторства только подзуживала меня тусить. В компании я отвлекался, немного радовался «избранности» и тому, что я им скорее нравлюсь, нежели наоборот. Я вёл себя раскрепощённо, впадал временами в весёлый неадекват. Хранитель Башни и Назгул, как начинающие психотерапевты, жадно следили за мной, посмеивались, спорили, подбирая мне индивидуальное лечение. Сегодня они сошлись во мнении, впервые, кажется. Я уже обнимал белоснежную берёзу, крича, как мне необходимы берёзы и деревья вообще.
— Элениум, три раза в день.
— Три! Коллега, вы правы, — поднял указательный палец вверх Хранитель Башни.
— Всенепременно три, — повторил Назгул.
С Маркусом мы не ленились прошвырнуться и в будние дни, спелись на почве музыки. За пару недель среди «тёмных» сложился костяк, перешедший из интернета в реал. Мне казалось невероятным то, что среди «тёмных» все напрочь охуенные! Я надеялся, но не верил. Зря. Они помогали мне, как заядлому наркоману, побороть зависимость от одного человека. Мир мой схлопнулся до размера спичечного коробка, где я хранил обгорелый остов своей привязанности. Я забыл обо всём на свете, лишь молился на спичечный короб, мечтая, всякий раз, открыть его и убедиться, что в нём всё так же лежит мой влюблённый труп, потерявший голову, чёрный снаружи, чёрный внутри. Я бы попытался вырастить на золе чувств что-то новое, только всему нужно время.
А пока… я поддавался желанию валять дурака. Все мы дурачились, как в советском мультфильме «Маугли», потому что пришла весна. Я сидел на парапете на набережной, болтая ногами, рядом Беовульф обнимал Демонессу (да, мои пророчества сбываются, только не в отношении меня самого), Хранитель Башни с Назгулом опять дискутировали о моём поведении, а Маркус нежился на закатном солнце, задрав голову, пряча глаза под тёмными очками.
Мобила в рюкзаке начала трезвонить. Мать никак не уймётся. Отвечать лень, как и лезть за своим «позором из 90-ых», но я, сука, покладистый сын. Достаю телефон со дна рюкзака, отвечаю недовольным «Алло», в трубке радостный голос Паскаля.
— Привет. У тебя телефон появился?
— Да.
— А у меня сел как раз. Я с твоего домашнего звоню. Пришёл, а тебя дома нет.
— Ну, нет. Да, — односложно отвечаю я, замечая, что волнуюсь и торможу, хотя ещё секунду назад был благожелателен и расслаблен.
— Ты где?
Мне неловко, я спрыгиваю с парапета на землю и отхожу в сторону, пытаясь вести разговор, поглядываю на ребят, которые беседуют и смеются.
— Гуляю.
— Где? Я приеду.
— Ну… давай я встречу тебя на Октябрьской.
— Хорошо, до встречи.
Я сжимаю в руках «трубу» и думаю, как раньше было проще. Никакой связи. Вот ты есть, вот тебя нет. Береги момент. Скорее всего, фейс мой выдаёт тревогу, потому что психотерапевты навострились, зыркают на меня, но создают видимость «всё идёт как надо, ничего не случилось». Может, ничего и не случилось для них, для меня случилось. Элениум мне бы точно не помешал. Тревожность зашкаливает, да меня, кажется, пидорасит уже.
— Что-то случилось? — осведомляется Маркус.
— Не. Ничего. Мне надо решить одну проблему.
Тут уже все взгляды направлены на меня. Все видят, как Злой Эльф из резвого козла вмиг превратился в тупого осла.
— Мне надо отойти. Встретить одного человека. Но я вернусь. Я вернусь, — повторяю я, словно для самого себя, потому что уже ни в чём не уверен.
Я разворачиваюсь и иду, но меня нагоняет Маркус. Скорее всего, не хотел говорить при всех.
— Всё нормально?
— Да. Всё нормально, — отвечаю я.
Он не верит.
— Может, с тобой сходить?
— Нет, не надо. Всё нормально. Правда.
— По тебе не скажешь.
— Слушай, я просто встречусь с человеком и приду потом, — я даже натужно улыбнулся для пущей уверенности.
Маркус отпускает меня, только вот взгляды «тёмных» буравят спину. Таким они меня не видели. Я прибавляю темп, быстро шагаю по мостовой, дохожу до метро и жду Паскаля. Будто ему не пару остановок на метро проехать, а с другого конца Москвы. Уже подсчитал всех срущих на голову голубей. Он, наконец, появляется. Ирокез сбрил, довольный. Подходит быстро и обнимает так, будто не виделись целую вечность, что не так далеко от истины. Мне на секунду мерещится, что всё как прежде, но червоточина этой ситуации слёту бросается в глаза — Паскаль явно под чем-то. Под чем-то конкретно.
— Куда? — спрашивает он.
— На набережную, наверное.
— С кем гулял?
— С ребятами из чата.
— Что за чат?
— Цитадель Тьмы, — бесхитростно отвечаю я, как школьник из начальных классов.
С Паскалем происходят молниеносные метаморфозы, он начинает истерически ржать, даже остановился. Смеётся в припадке истерии посреди тротуара, прохожие обходят нас и поглядывают искоса, с опаской. По Ленинскому несутся машины, но даже сквозь дикий шум я слышу его хохот, куда более дикий, чем городской шум.
— Ну, конечно, — прикалывается он, — я забыл — ты же Злой Эльф. Ты ничего нового лучше не придумал?
Сарказм его бьёт меня прямиком в солнечное сплетение. И если в тот раз я был глупой псиной, то сейчас я уже не щенок. Я хмурюсь и продолжаю идти, меряя взглядом серый грязный тротуар. Внимание Паскаля непостоянно, его кидает из одного состояния в другое. Сейчас он вроде унялся, вещает о своём, у него психический подъём, он активно жестикулирует и быстро говорит. Сдаётся мне, он не под Марьиванной, под чем-то иным, чего я явно не пробовал. Напряжение и тревожность во мне лишь нарастают. Зачем я веду его к ребятам? Будет ведь только хуже. Вся ситуация абсурдная, но, тем не менее, я продолжаю двигаться в выбранном направлении. Я же обещал… вернутся, как Карлсон. Разница лишь в том, что сроки сжаты. Карлсон такой же долбоёб, как Одиссей. Он не вёл счёт времени, а я… всё-таки лучше собаки. Мы шагаем аллеей вдоль набережной, слишком быстро преодолеваем Зелёный театр Стаса Намина. Набережная здесь почти всегда пустынна, потому что Парк Горького прозябает в полуразрушенном состоянии. За синтез пустующих советских аттракционов и новомодных американских трэшей, где люди того гляди обоссутся или распрощаются с обедом, надо платить деньги за вход. Паскаль всё ещё буянит, видимо, не доволен, что я не слишком «тепло» с ним общаюсь.
— Я знаю, чего ты хочешь, — бравирует он.
Хватает меня за предплечье, но я не останавливаюсь и, чёрт возьми, вижу, что впереди маячат мои цитадельные друзья, ушли с насиженного парапета, перекочевали поближе на мост над гротом, ради меня, безусловно. Ждут, сидят.
— Да ладно, — Паскаль снова хватает меня, но уже за плечо, я останавливаюсь и мгновение зло смотрю на него.
Впервые, наверное, так смотрю. Отдёргиваю плечо, он хватает меня за шею, притягивает к себе по-господски, ещё бы, он ведь крупнее меня. Впивается губами в мой рот, так настырно и яростно. Я отталкиваю его, но он выкручивает мне руку.
— Прекрати! — рявкаю я и высвобождаюсь.
Косуха негодующе гремит ремнём, вид у меня взъерошенный после мимолётной стычки. Как котище подзаборный — шерсть дыбом, даже волосы в рот попали. Разозлился так, что кровь в голове раскочегарилась, и вечно холодные руки закололо от горячности.
— Раньше ты не просил остановиться, — он криво ухмыляется, уже не смеётся. Вижу, как настроение его меняется, словно ветер.
— То было раньше.
Я оглядываюсь, не решил одну проблему, а зреет вторая. «Тёмные», по-видимому, всю эту котовасию видели воочию, смотрят, как спектакль. Паскаль замечает их, от него не ускользает всеобщее внимание.
— По ходу, надо подойти поздороваться.
А мне уже похер. Я мысленно попрощался с цитаделью, пусть узрят правду про Злого мудака Эльфа с его потаённым тёмным дерьмом, чёрными тайнами и голубым нутром. Психотерапевтам — запись в историю о пациенте! С виду примирившиеся подходим. Атмосфера натужной сдержанности.
— Привет, — радостно выдаёт Паскаль. — Сигареты есть у кого-нибудь?
Демонесса достаёт и протягивает пачку.
— И зажигалку, пожалуйста.
Такой тишины во время наших тусовок я не припомню. Паскаль затягивается, присаживается на камень.
— Блин, даже не познакомились. Паскаль.
— Маркус, — пожимает его протянутую руку.
— ****ец. Вы все чокнутые, мне по ходу тут делать нечего, — он вдруг снова вскакивает и уходит, бросив через плечо, — вот и познакомились.
И «ПРОЩАЙ!» — это уже лично мне.
Короткий взгляд на удаляющуюся спину. Я через подобное не раз проходил. Ничего сверх нового для меня. На ребят стараюсь не смотреть, ожидаю вопросов или ещё каких-то реакций, но они переводят стрелки, говорят о своём. Маркус перенацелил внимание на Сильмариллион — одну нашу новую девочку молоденькую. Демонесса с Беовульфом милуются, психотерапевты дискутируют на свои темы, я лениво прусь по холмам следом. Забрались куда-то в заросли, упёрлись в забор, через прутья которого я узнаю домик из телепередачи «Что? Где? Когда?». Внимание, знатоки… а теперь вопрос… Какого ***?! Единственное, что приходит на ум.
Мы гуляем по Нескучнику до кромешных сумерек. Сегодня я решаю не идти пешком, а поехать со всеми на метро. В пролёте между Октябрьской и Добрынинской, Беовульф вдруг спрашивает меня, почти крича на ухо.
— Ты в порядке?
Я удивлён, киваю.
— Всё нормально, ребята, — я смотрю им в лица, желая запомнить этот день.
Может, им действительно не всё равно. Я выхожу на станцию, провожаю взглядом уносящийся в тёмном туннеле поезд. Если они не захотят больше со мной общаться — я не обижусь. Я, пожалуй, пойму… Я готов оставаться злой чёрной собакой, я ведь уже не щенок, у меня отрастают клыки. Не все же созданы стайными животными. Разве я не знал до того, что одиночка?
Мне снова гнусноватенько, я дожидаюсь следующего поезда и еду на Павелюгу, дошёл бы и от Добрынки по приличной дороге, но мне всё ещё мало говна в моей жизни, хочется усугубить, и я долго шагаю вдоль трамвайных путей промзоны. Какие-то хачи на машине попутали меня с тёлкой из-за волос и клешей. Посвистели и покатили дальше. Дежавю. Кажется, всё это уже имело место… Снова кто-то выкрутил лампу на первом этаже, хоум, свит хоум.
Унылый заваливаюсь на диван и думаю, что теперь Паскалю придётся сделать что-то очень «кинематографически охуенное», я даже фантазирую, что завтра он обязательно объявится, может, выкинет какой-то бешеный, но с моей точки зрения положительный поступок. Только знаю, что фантазии — не реалии, но всё равно… Даю ему две недели. Только две, ни днём больше. Я заебался. Я растерял всю гордость, всю самость, я не становлюсь лучше, я индульгирую, я стал слабый, скучный, пустой, вся моя алчная агрессивность и интеллектуально-творческие задатки перепрошились в подавленную податливость. А это не я! Ничего общего со мной не имеет! Пародие.
Моторола вибрирует. Смс от Маркуса: «Ty domoi dobralsya?».
Отвечаю: «Dobralsya».
«Kto eto bil? Tvoy paren???»
«Dumau, 4to uge ne moi»
На этом переписка оканчивается. За стеной бубнит батя. Последнее время он пьёт перманентно, неостановимо, ежедневно. Скорость — полторы батла водки в день. Ночью бубнит. Жалуется на жизнь. Считает себя недолюбленным. Ночью из него лезут демоны, скопившиеся за всю жизнь, он переполнен ими, они находят вербальный выход, как газ во взболтанной открытой банке пепси. Шипит, пузырится, пенится. Тихо. Безобидно. Нудно. А я заебался. Мне не вырваться из моего совдеповского мира уныния. Мне, наверное, просто лениво, страшно и… инфантильно. Да и в принципе. Похуй. Я не рассчитываю на блестящее будущее.
До сих пор в косухе, валяюсь ничком на диване.

***
Субботний день заманчив летней погодой. За стеной мать мандит с отцом, Персик свалил, открыв лапой дверь, естественно, не закрыл, через двадцатисантиметровую щель доносится ругань. Тётка считает, что я ещё школьник, заглядывает и недовольно сообщает, что уже двенадцать дня. «Вставай-вставай, порточки одевай!» — ещё б добавила, как задорно говорила мне когда-то, приезжая утром на дачу со всякими вкусными презентами и новыми книгами для меня. Мы потеряли непосредственную доброжелательность вместе с моей потерей этой пресловутой «детской непосредственности».
— Ты почему в куртке? — спрашивает.
Вместо ответа подползаю по дивану вниз и ногой толкаю дверь, чтобы захлопнулась.
— Хамло, — отзывается она и, шаркая тапочками, удаляется.
Набираю сообщение Маркусу.
«Poshli gulyat?»
Не знаю, ответит ли, но почти сразу отвечает: «Poshli».

***
Встречаемся у памятника Ленину на месте, где в Ильича стреляла Каплан. Я брожу по квадратному скверу, понимаю, что куртефан явно лишний, придётся таскать весь день на плече, да и чёрная футболка Pink Floyd, купленная в «Культуре» на Сухаревской — не лучший вариант. Клейкие тополиные листочки облепили все подошвы. Я даже к тротуару прилипаю. Маркус опаздывает, а я разглядываю гуляющих хозяйских собак и вспоминаю, как последний раз час прождал Паскаля у метро, а он так и не приехал. Потом позвонил на следующий день и в своём духе, простецки так подметил… типа: «Извини, водки стало как-то слишком много, поэтому я решил остаться».
Двадцать минут. Маркус появляется, и мы идём бродить по городу. Он показывает цифровой фотик фирмы AGFA. Первый раз такой вижу. Странная штуковина с экраном. Говорит, что с****ил на работе, но на самом деле фотокамеру списали, а он забрал. Сегодня он рассказывает о себе, будто счёл, что мы пересекли какую-то невидимую разделительную линию. Выясняется, что он старше меня на десять лет, хотя на вид я бы не дал ему больше двадцати четырёх. И то с натягом. За плечами у него восьмилетний брак. Детей от жены бывшей нет. Сам воспитан бабушкой. Мать залетела от спермы с носового платка. Так что Маркуса никто не ждал, его в принципе не должно было родиться, но он родился, потому что бабушка запретила аборт. Семь лет его жизни мать искала ему «папу», а нашла Петровича, быстренько родила ещё одного сына и вскоре оставила первенца-подростка бабуле. Маркус рос вседозволенным, абсолютно свободным разъебаем. На его счету несколько лет «школьного панка», бессменная любовь к группе «Аквариум», многолетняя беготня от армии, такие же многолетние марихуанные тусовки, нудизм, буддизм, ночёвки в гробовой мастерской какого-то православного женского монастыря, купание голым в московских городских прудах, поездки дикарём в Крым, череда панкух и хиппух с детьми, на которых он почти готов был жениться и усыновить их нагуленных детей. По итогам — несложившаяся личная жизнь, отсутствие образования, не потому что он глупый или бесталанный, а потому что проёбщик, которому ничего не надо в связи с мировоззрением. Единственная постоянная координата — работа, на которую его устроили по знакомству ещё в эпоху 90-х. Больше всего прочего Маркуса занимал Карлос Кастанеда, учение Дон Хуана и, конечно, музыка.
А раз марихуанист марихуанисту глаз не выколет, я выдал ему кое-какие личные подробности, посетовал на «суку-жизнь» и подтвердил прозрачные догадки всей цитадели, что вчера они узрели «очень большую и, разумеется, чистую любовь Злого Эльфа».
Нет, мы не жаловались друг другу на судьбу, не плакались в жилетки, мы просто общались на различные темы, делились опытом, делились мнениями, рассказывали «байки». Так комфортно не было ни с Хемулем, ни с «Сучьей фамилией», ни с Гангста-Джи, ни, тем более, с Паскалем. Что-то объединяло нас в общей различности. Парадокс заключался в том, что интересы при глобальном исследовании — не совпадали, мнения — различались, но мы снова встречались вечером, даже в будни и гуляли. По пятницам мы снова виделись в составе Цитадели. «Тёмные» подозрительно косились на нас, считая, что мы тихо сблизились за их спинами. Да, мы сблизились, но не в том смысле. Между нами ничего не было, кроме дружбы. Такую дружбу я бы назвал словом «настоящая».
Две недели, что я условно дал Паскалю, — прошли. Одним из солнечных утр я написал ему смску, желая поставить финальный акцент, заключительную точку.
«S segodnyashnego dnya nas nichego ne svyazivaet, ti idesh svoei dorogoi, ya svoei»
Ответить он не удосужился. Ничего иного я и не ожидал. Спасибо, ты был неплохой учитель, я освоил с тобой технику «подводного» плавания, наступило время нырять за кораллами. Меня ожидали долгие поиски короля кораллов, которым являлся я сам. Самый сложный и продолжительный поиск.


========== Нулевые. XII ==========

Сегодня нам беспредельно весело. Я получил свои пять тысяч зарплаты, тут же радостно спустил их целиком в магазине «Обувь XXI века» на Никольской, купив «мартенсы» со швейцарским флагом. Теперь могу безболезненно бить бутылки, наступать в кислоту, даже готов целовать песок, по которому сам же и ходил, потому что есть такое понятие — эпическая обувь хай лэвла. Есть истины, произнесённые однажды моей матерью. Одна из них: «Обувь не должна быть дешёвой», потому что, мать её, это ОБУВЬ! Маркус бродит среди полок и залипает на кеды Yellow cab, я подначиваю его потратиться. Всё-таки зарплата у него отнюдь не равна моей, он мог бы себе позволить, только в его голове сидит мудацкая псевдоистина его чокнутой мамани: «Одевайся в секонд-хенде или в мормонском приходе». К счастью, он — не какой-то кретинический маменькин сынок, он умудрился отхватить в сэконде рубаху из конопли. Но сила «демона-искусителя» влиятельнее «установок мормонов», и Маркус покупает себе новые кеды. Мы тут же переобуваемся и, уложив в картонный «гробик» изношенную натруженную обувь, оставляем у ближайшего мусорного бака на радость метнувшемуся к добыче алкогольному бородачу.
Предвкушая неминуемые мозоли, мы совершаем упрямый марш-бросок по старой Москве. Голодные врываемся в один из Макдональдсов. На ступеньках кто-то уронил картошку. Ломтики рассыпались, создавая хаос.
— Что ж… теперь картошка по-настоящему фри, — замечает Маркус.
Мне сносит крышу это удачное замечание, и, кажется, я уже искренне рад за картошку, потому что знаю цену понятия «feel free». Мы берём жратву на вынос и находим невдалеке детский сад. Веранда кажется вполне уютной, но там негде сесть, а вот песочница вполне неплоха, но ещё лучше скамейка-машина. Деревянные борта в облупленной красной краске, я сдуваю песок и сажусь, забирая из рук Маркуса шуршащий картонный пакет из Мака.
Мы не готовы освободить свою картошку, хотя и дурачимся, отправляя её друг другу в рот. Потом я делюсь с ним половиной жвачки «Wrigley» и отправляюсь маяться дурью на лазательный комплекс, он слишком короткий для меня, перекладины упираются в подбородок. Маркус внимательно изучает, как я цепляюсь за железяки, а потом стряхиваю ржавую пыль с покрасневших ладоней. Он будто выжидает, и, поймав, наконец, лишь одному ему нужную, конкретную секунду, спрашивает:
— Знаешь, чего я хочу?
Я улыбаюсь как дурак, не слишком схватывая, к чему он клонит. Может, желает пойти купить ещё картошки и «освободить» её, подбрасывая в голубеющие небеса.
— Что? — как и положено вопрошаю я.
— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал…
Возможно, я ждал чего-то подобного, хотя не предполагал и даже не фантазировал. И… он сумел застать меня врасплох, неготовым к подобного рода предложениям. Меня никогда никто раньше не спрашивал. Всё происходило само, инстинктивно, по наитию. Моё выцветшее сердце испуганно дёрнулось. Оно ведь не собиралось впускать в себя новые страсти, и пока оно частило в сомнениях и наливалось кровью от неловкости, мозг перехватил инициативу: «Да ладно, слабо что ли? Хуле-то не привык? Ты же не против? Ну, так сделай же!».
Не знаю, насколько он заметил «недоумение», оставалось надеяться, что не воспринял его на свой счёт. И вот опять появляется мой внутренний «школьник», оказывается, у меня есть скрытый комплекс. Я считал, что искрящийся воздух — это магия без слов, чистая сенсорика, природная интуиция. Только я потерял дар распознавания частиц, способных к возгоранию. Я ещё несколько секунд всматриваюсь в его лицо, желая проверить, шутит ли он, но убеждаюсь, что не шутит… по глазам. Слегка нервничает, и я понимаю, что если и дальше буду тянуть с физическим ответом, то вся эта ситуация станет для обоих некомфортной. Лицо его на расстоянии локтя, медленно приближаю голову к его, зависая на подступах, он методично ждёт, в бой не рвётся. И только когда касаюсь его губ, он отвечает, аккуратно, без агрессии, которой мне так не хватает, и уже агрессирую я, пряча жвачку между большими коренными зубами и языком, отправляющимся на освоение неизведанных территорий. Недолго, нежадно. Отстраняюсь, оценивая ситуацию. Мы слишком много дружили, чтобы в одночасье всё испортить. Я всегда старался «не путать божий дар с яичницей», в моей методичке планирования, если таковое и имелось, сначала предстояло попасть под копьё Одина в жертву себе же на чувственном поприще и подвесить себя на древе желаний, а только потом взращивать на нём дружбу, но никак не наоборот.
В Маркусе читается неловкость. А я бы продолжил взламывать его нетронутые поныне устои. Но сказать ему: «Так к тебе или ко мне?» у меня язык не поворачивается, я же убью его «возвышенные мотивы». Почему я так уверен в «возвышенности»? ****ь, да просто лицо у него такое, что-то тактично женское в нём, вкрадчивое и неспешное. Нечто энергетическое, что я не могу облечь в слова. Какой-то всеприемлющий спокойный дзен, лишённый алчной жажды побеждать. Мне сложно понять его, мне чертовски сложно соответствовать. Но при всей моей дефективной активности, я не попру впереди паровоза. Пусть подумает, что он делает и зачем. А пока мы валим с территории детского сада, чтобы не будоражить бдительность охранника.
Какой же я невнимательный мудак! Всю эту маркусовскую «тактичность» и внимательность я трактовал как общечеловеческую любовь, потому что сам навесил на него хиппи-ярлык. Почему раньше не вычислил заинтересованность? Потому что мой эмоциональный анабиоз затянулся. Как там говаривал Боромир? Нельзя просто так взять и быстро выйти из крио-сна. Сначала непременно вытошнит прежними отношениями, после чего придётся поголодать в профилактических целях. Я, по ходу, решил сократить терапевтическое голодание по минимуму, потому что не заметил, как оказался у него на квартире, расположенной где-то на юго-западе столицы недалеко от МКАДа. В коридоре познакомился с его бабушкой. Её мало волновал я. По-видимому, она привыкла к куда более внештатным ситуациям.
Тёмно-зелёный линолеум в коридоре затёрт временем, едва читается желтоватый орнамент эпохи семидесятых. На стенах «кирпичные обои», а на кухне дощатые, точь-в-точь, как у меня дома в сортире. Мы пьём чай на кухоньке, хранящей запах советских дсп’шных шкафов, за окном с 16-ого этажа открывается вид на бескрайнее небо, которое с воплями прорезают стрижи, а Маркус оживлённо вещает.
— Представляешь? Решили отпраздновать окончание первого курса колледжа. Я со своей компанией нацелился затусить дома на квартире, но кто-то попросил черкануть адресок. И эта бумажка с адресом пошла гулять по рукам. Все, кто хотел продолжить бухание, ехал по адресу из бумажки. В течение часа приезжал народ по пять, по восемь человек. Люди заходили, не успевали в коридоре разуться, а уже было слышно, что на лифте приехала следующая порция гостей. Постоянно звонил дверной звонок, дверь решили не запирать, получился проходной двор. Сначала люди помещались на кухне, потом народ наполнил и комнату. На тот момент все чашки, стаканы, кружки уже были разобраны, в ход пошли миски, турки, баночки и прочие сосуды, в которые разливали алкоголь. Наполненную посуду передавали по рукам в коридор всё прибывающим гостям. При этом, кстати, присутствовали бабушка, которая пыталась выходить из своей комнаты, проверяя, кто пришёл. И когда лифт привёз очередную порцию гостей, и это оказались 30-летние мужики инкассаторы с водкой и суровыми лицами, бабушка поняла, что это уже всё — и заперлась у себя в комнате. Это была какая-то мега-тусовка. Большего количества народу одновременно в этой квартире не собиралось никогда.
— Как твоя бабушка это выдержала?
— Она же не простая бабушка, а подготовленная, — улыбается Маркус. — Однажды она всё-таки не выдержала и вызвала ментов.
— На родного внука? — я поднял левую бровь.
— Я не предоставил ей выбора, видишь ли. Произошла семейная сцена с моей бывшей женой с криками и мордобоем.
— Жесть, — я продолжал частить междометиями, не зная, что и сказать.
Я не спешил делиться историями своей семьи, пафосная школа научила меня стыдиться и скрывать подобные вещи, но Маркус легко рассказывал мне обо всём, не прятал в шкаф даже свои прежние любовные отношения, упоминание которых теперь ощутимей били меня под дых, напоминая, что я — это, возможно, лишь новый эксперимент в его разгульной жизни. Так-то… в однополых связях он замечен не был или просто не рассказывал.
— А я никогда особенно людей не любил, тем более в таких количествах и на своей территории. Ну, на хер! — сморщил нос я. — Особенно я пьяных не люблю. Они неадекватны, непредсказуемы и… вечно гадят — физиологически и морально.
Я заметил, что раздражаюсь и снова встаю в оппозицию. Как по накатанной. Все наши разговоры — это полюса. То, что его восхищает — например, нудистский дикий Крым, мне не понять, не оценить. Я опоздал на десять лет. Возможно, я всё ещё как пятнадцатилетний закомплексованный подросток, но меня не цепляет лейтмотив «дикарей».
В моих самых смелых фантазиях всегда был комфорт, роскошь американских фильмов, уют европейского кино. Я бы стал прекрасным богемным буржуа, но христианский Бог даёт штаны лишь тем, у кого херовая задница. Я ненавидел советские реалии, я презирал реалии перестройки, я не доволен пришедшим миллениумом, потому что ничего вокруг меня не меняется — все те же поганые постсоветские интерьеры, дешёвая дсп’шная мебель, затхлые «стенки» и хрусталь, на которые молится моя мать, потому что она, ****ь, «играла в чёрную кассу», а я в душе не ебу, что это на самом деле означает. Помню лишь, как она таскала меня с собой выбирать треклятую «стенку», а когда привезли, батя должен был «стенку» собирать, но пришёл бухой в нулину и упал спать. Или ежегодные сборы на съёмные дачи — всё та же до боли знакомая картина. Или вот даже недавняя история с новым пледом. Пока мать отсутствовала на работе, он вздумал разбирать рыбацкие принадлежности, разложил свой «рыбацкий сундук», пахнущий сушёной воблой, в большой комнате, начал клеить поплавки, у него лопнул клей «Момент», и всё содержимое тюбика хлабызнулось на плюшевый плед. В этом сказочном непоколебимом идиотизме — вся наша жизнь, которую я так ненавижу. Маркус будто читает мои мысли и рассказывает про своего отчима:
— Петрович прямо посреди комнаты собирал машину, в другой комнате у него был гараж, где я, по его наставлению, перебирал двигатель мотоцикла, даже пару раз заводил его, открыв окно настежь. Мама всё время жаловалась, что воняет бензином. С помойки он таскал запчасти, складировал по квартире, проливал электролит и масло на паркет… Вот ты прикинь — человек поднимается на 16-й этаж и вдруг попадает в деревенский гараж. Сейчас в новой квартире у него то же самое, только ещё и клопы завелись.
— Это твоя мать виновата, — во мне снова проснулся прокурор. — Она попустительством занималась.
— С ним бесполезно бороться.
— Почему она его не бросила? — спрашиваю я, потому что все истории об этом персонаже приводят меня к единственному логическому финалу.
— Она считает, что он — её крест.
— Это, бля, ****ец…
Не удержался, христианские маразмы — сродни маразмам политическим, всегда выводят меня на эмоции. А сам вдруг вспомнил, когда мне было шестнадцать, отец резко и надолго запил, запил перманентно и неостановимо, превратив питиё в систему и образ жизни, я спросил свою мать:
— Почему ты с ним не разведёшься?
— Он твой отец, — безапелляционно ответила она, — и он добрый.
Интересно, что за ген садомазохизма в советских женщинах? Кто их растил такими грёбаными «терпилами»? И если у Маркуса — отчим, что объясняет похеризм его семьи, то мой батя просто избегает ответственности. Я никогда не ждал его разрешения что-то делать, а если и спрашивал, то он всякий раз отсылал меня к матери — типа «ты её сын, не мне решать, а так бы… я б сделал из тебя человека…». Уникальный российский колорит Емели на печи, Ивана-дурака и Обломова — национальный кретинизм, породивший во мне здоровый пессимизм. Это как в бородатом анекдоте про двух близнецов — оптимиста и пессимиста. Родители решили в день рождения как-то уравновесить своих отпрысков. Пессимисту подарили деревянную лошадку, а оптимисту лошадиный навоз. Утром пессимист видит у кровати деревянную лошадку и нудит: «Ну, вот… деревянная, а я хотел настоящую», на что оптимист радостно сообщает: «А у меня была настоящая, только она убежала!». Но я из тех пессимистов, которые не рассчитывают даже на деревянную. Я готов к вездесущему навозу. Я же в России. Мне не страшно, только очень злобно.
После моей эмоциональной тирады, он берёт короткую паузу, чтобы глотнуть чая, и детальнее рассказывает мне про свою мать:
— Во времена перестройки, в конце восьмидесятых, когда дали зелёный свет различным антисоветским течениям, мама увлеклась чтением эзотерических и мистических текстов, таких как «Карма» Блаватской и дневники Сведенборга. Читала она в основном в ночное время при свете тусклой лампы, отчего в голове её рисовались всевозможные видения, картины снисходили из темноты. Таинственные собеседники и ангелы, сошедшие с небес, беседовали с ней на душеспасительные темы. Естественно, всё это привело к принудительному лечению в месте, прозванном в народе "жёлтым домом". Она до сих пор раз в год ложится на лечение.
— Мастер и Маргарита какая-то, — удивляюсь я.
— Потом, — продолжает он, — чтобы чем-то заткнуть образовавшуюся брешь в её сознании, лучшая подруга пригласила маму на собрание мормонов, где она нашла простые ответы на мучившие её вопросы.
Он так спокоен к косякам предков, может, оттого и независим? Повезло. Я допиваю чай, и мы перемещаемся в комнату. Оцениваю книги в шкафу и несметную, по моим меркам, коллекцию аудиодисков. За окном сумерки, но даже в серо-сизой синеве по состоянию комнаты видно, что он педант. Мне отчего-то грустно, и я не знаю лучше средств развлечься, чем…
Он не против, судя по стремительной возне на икеевском диване. Я спешу, не давая ему опомниться, слишком мы затянули с экспериментом. Он нежен со мной… Возможно, он всегда такой, зато я не нежен, считаю, что пора бы уже расчехлиться. Я готов, а он нет. И, несмотря на то, что я веду себя естественно, как и всегда в таких случаях, Маркус всё равно не готов, тело его не отзывается, не реагирует. Я лишь ощущаю его ментальные вибрации и возбуждение на эмоциональном уровне. Будто бы всё в его голове и более нигде. И я не знаю, что с этим делать, потому что никогда прежде не сталкивался.
— Ты мне нравишься, — говорит он вкрадчиво, — прости. Ты мне, правда, очень нравишься. Но я импотент по ходу, кому я нахрен такой нужен?
Я выслушиваю его абсолютно серьёзную тираду и после короткой паузы разражаюсь диким хохотом. Происходящее — вне зон моей сексуально-социальной юрисдикции. В моей жизни — подобное впервые, но я принимаю вызов. Мне даже немного жаль, что я так зло заржал в такой ситуации. Меня его искренние переживания рассмешили, а не безответность системы. Я забыл, что такое заинтересованность, забыл, как это… когда кому-то не наплевать. Я откидываюсь на спинку дивана и говорю:
— Ты не умеешь отключать голову, — как эксперт заявляю. — Забей, значит, мне предстоит вылечить тебя от импотенции.


========== 2003-2017, I ==========

В июле я злобно сдал сессию, оттарабанил практику, посрался с преподом, который хамовато поставил мне ультиматум: «Ты уж выбери — учишься ты или работаешь!». Параллельно я с ненавистью работал, осознавая, что зарплату мне не повысят никогда по той причине, что «всегда найдутся студенты, готовые превращать говно в канарейку за три копейки», как говаривал босс. Бонусом к прочему я стал целителем «намбер уан» от импотенции. С моими талантами мнимый ярлык был сброшен на следующий же раз, состоявшийся в весьма сжатые сроки. В августе я выбил отпуск. Маркус тоже взял отпуск со мной за компанию и позвал к себе пожить.
— Меня месяц дома не будет, я в отпуск уезжаю, — выпалил я матери.
Мне надоело теплить её иллюзии относительно затянувшейся юности.
— Друг пригласил. Я не собираюсь в центре Москвы весь месяц проманывать.
— Куда?
— У него квартира возле леса. Лучшего же варианта нет?
Она ничего не ответила. Впервые. Сдалась без боя.

***
В широкое окно его комнаты нагло вторгалось солнце. Утром оно появлялось с левого края шестнадцатиэтажки и проходило полный путь, пропадая у правого края; бросало в стёкла слепящие фаерболы, золотило крашеные серые стены, расстилалось по мелковорсовому ковролину цвета асфальта, забиралось на крохотный тёмно-синий диван, аккуратно дотрагивалось до чёрного журнального столика и книжного шкафа, щекотало листья одинокого лимона, росшего в горшке, и яростно рвалось сквозь плотную хлопковую тканину, служившую шторой. Это была самая икеевская комната из всех, которые я когда-либо видел! Вечерами серо-сине-чёрная с тёмным прямоугольником окна — она нагоняла на меня экзистенциальные мысли. Они неслись к чёрному небу, разбивались о яркие точки звёзд, рикошетили в мигающие огни самолётов и падали к кромке тёмного леса. Густая космическая темнота гнала меня на кухню, я включал тусклый красный светильник и кипятил чайник, потом возвращался и ложился рядом на низкий матрац. Сон — не тот гость, который посещает меня посреди ночи. В этой комнате — слишком много неба!
Тёплая спина Маркуса шёлковая на ощупь. Дотрагиваюсь до неё и невесомо провожу по ней вниз. Мне хочется сравнить, насколько шелковист я по сравнению с ним, но меня ждёт разочарование. Моя кожа скорее велюровая. Я снова дотрагиваюсь до него, чувствуя подушечками пальцев разницу, прижимаюсь всем телом, утыкаясь в него сразу в двух точках. Носом — в затылок.
Жёсткие кудрявые волосы покалывают лицо и пахнут шампунем. У нас с ним даже часы активности не совпадают. Я бужу его среди ночи, он достаёт меня с утра. Ёрзаю и дышу ему в затылок и, наконец, решаюсь очертить овал вокруг его соска. Он резко втягивает воздух, а я улыбаюсь в темноту, зная его самое слабое место. Проснулся, неужели?
— Какой же ты неуёмный… — он поворачивается ко мне.
Я сползаю чуть ниже, скомкав одеяло, и захватываю зубами его сосок, попутно теребя второй. Не кусаю, кусаться нельзя. Он слишком чувствительный, не любит, когда на меня нападают «кусачие агрессивности», приходится проявлять тактичность, к которой я не склонен, и молча поработать острым языком. Он прерывает меня, вытянувшись, как струна, в поисках выключателя. Загорается тусклый свет ночника, я щурюсь и свожу брови.
— Мне тебя не видно.
— Обязательно надо видеть? — ухмыляюсь я.
— Мне — да.
Я всё ещё жмурюсь и падаю спиной в смятое бельё.
— Я люблю смотреть на тебя.
Он трогает себя одной рукой, второй — меня. Я закрываю глаза, отдавшись во власть навязчивой тактильности и оранжевым пятнам под веками под джазовый шелест простыни подо мной и ветра, врывающегося в открытое окно. Ритм сердца синкопирует, когда его тёплое дыхание сползает по мне ниже пупка. Пальцы мои впиваются сначала в матрац, потом на ощупь находят его разгорячённое плечо, шею, спадающие на плечи волосы. Так и подрывает направить его, чтобы получить необходимое в полном объёме прямо сейчас, но я выбираю вариант немного продлить. Самую малость. Подаваясь вперёд, навстречу ему, я втягиваю воздух сквозь зубы и задерживаю дыхание.
Я, кажется, не тот, кто умеет растягивать удовольствие. Змеиное шипение на выдохе, как финальная кода перед развязкой. Он слегка отстраняется, наблюдая за тем, как я кончаю, и ложится рядом, очерчивая пальцем мои выступающие рёбра.
— Тебе хорошо было? — участливо спрашивает он.
— Нормально, — отвечаю я и протягиваю к нему руку, — а ты?
— Мне не обязательно кончать. Мне и так хорошо. Даосы не рекомендуют делать это так часто, как мы.
Я хрипло смеюсь.
— Я не даос.
Мы тихо проскальзываем в потёмках в ванную. Он пропускает меня в душ первым, параллельно дискутируем насчёт даосских практик, я иронизирую. Потом иду на кухню пить, поглядывая на минималистичный пейзаж, обрамлённый оконной рамой, снова думаю о темнеющем у линии горизонта лесе. Уже светает.
За разговорами мы встречаем рассвет. Я зеваю и, наконец, ложусь спать. Сплю до полудня. Меня не беспокоят ни детские визги, поднимающиеся на высоту 16-ого этажа и птичьим гомоном влетающие в окно, ни телевизор за стеной, что с самого утра смотрит бабушка — та самая бабушка, которая в пятнадцатилетнем возрасте собирала «Катюши» на московском заводе «Компрессор», пять лет проработала в Китае, ходила в турпоходы, сплавлялась на байдарках, бегала за Маркусом с ремнём и была ему матерью в гораздо большей степени, чем мать физиологическая.
Я лениво просыпаюсь за полдень, оказываясь в самой светлой за всю мою жизнь комнате. Бабушка уже активно хозяйничает на кухне, собирается обедать, а я закидываюсь бутербродами, пока Маркус складывает раскладной диван, служивший нам сценой ночных действий.
Мы идём гулять, уходим в леса, перебираемся через ручьи по трубам, преодолеваем грязные болотистые низины, где поблескивают на солнце лакированные слизни, попадаем в заросли борщевика, что выше нас ростом, бродим по глухому заМКАДью. Пока я отливаю посреди колышущегося поля, подставив спину шаловливому ветру, Маркус прикалывается, кричит с тропы:
— Пожалей мышуков! Устроишь им потоп, мышам негде будет жить!
Зажав тлеющую сигарету между зубов, я криво ухмыляюсь:
— Значит, придётся переехать.
— Кому?
— Мышам, разумеется, — сообщаю я, застёгивая ширинку.
— Хочешь переехать ко мне? — вдруг спрашивает он.
— Предлагаешь мне остаться и далее занимать твои жилые метры? Серьёзно?
— Ну, я рассматриваю вариант, если ты позовёшь меня к себе, но у тебя предков в три раза больше…
Я склоняю голову набок в раздумьях. В плане отношений — я рисковый чувак, такой вызов меня не пугает. Взятая мной пауза, кажется, слегка настораживает Маркуса.
— Не, мы, конечно, можем у меня на хате в комнате посквотировать. Если кто о чём и догадается, так это мать, батя мой под допингами, тётка — ханжа, да и им всем похуй в принципе-то.
— Можем и у тебя, но у меня потише. Можешь кота привезти, если хочешь.
— Ага, ща мне мать так просто взяла и отдала его. Бабы — они ж знаешь, если решили, что кто-то им принадлежит, то ты обратное не докажешь.
— Так что?
— Да легко. Потусим у тебя, раз бабушке до фени.
Чувствуется, «отпуск» затянется, а пока мы скрываемся в тени смешанного леса. Уходим по широкой дороге, которая постепенно предлагает нам варианты и другие маршруты. Мы уже ломимся сквозь чащу по какой-то узкой и грязной тропе, уводящей к оврагу. Сквозь поредевший ельник замечаем бегуна, провожаем его долгим взглядом.
— Странный дядька такой. Зачем ему палка в руке?
— Я тоже подумал. Она ещё и в пакетик как будто упакована. Может, это не палка вовсе, а оружие? Типа снизу палка, а в пакетике наконечник — ***чить по головам гуляющих. Может, он оттого и упакован, следы крови скрыть. Очередной битцевский маньяк.
— Бля, — Маркус оглядывается. — Ты сажаешь меня на измену. Вот нас двое — он мимо и пробежал, а будь тут одинокая женщина или две…
— Хватит стебаться, обычный старикан-бегун. Палка — противовес. Сомнительно только, что она в пакет упакована.
Мы, посмеиваясь, идём дальше, пока не замечаем чувака в белой футболке, как будто прячущегося в кустах.
— Что он там прячется? — напрягается Маркус.
— Может, уже закапывает «расчленёнку»? — похихикиваю я.
— А там вон тоже… видишь? — не унимается он. — Идёт по тропе с пакетом.
— Однозначно в пакете отрубленная голова, — продолжаю я. — Не, всё-таки одному ссыкотно по лесу шариться. Знаешь, я бы чувствовал себя спокойно со старым добрым огнестрелом. В ****у все эти шокеры и прочую ***ню. Ножом надо невьебенно умело пользоваться. Иначе есть опасность найти его в своей же жопе. Это же касается электрошокера. А пуля — она на расстоянии бьёт. Завидел мудака, сразу так типа «put your finger on a trigger», — пропел я в духе глэмстера 80-х, — и если чо по коленям стрелять.
— Вот ты агрессивный. А я же маг, я — миролюбивый, предпочитаю проповедь.
— Мне ли тебе объяснять, что хорошую проповедь надо подкрепить пулей или холодным оружием.
— А я рассказывал тебе «страшную историю» про заМКАДье из 90-ых?
— Чёй-то я не припомню такого.
— Так вот… Решил я как-то в одиночестве пройтись в лесок за МКАДом. Места эти знал хорошо, уверенно пересёк поле и свернул на дорожку в лес. Иду, значит, весь в своих мыслях, а вскоре мимо меня навстречу пацанчик в капюшоне прошёл. Я сначала значения не придал, а потом что-то почувствовал, как будто интуиция подсказала. Обернулся, а пацанчика на дороге уже не было. Застремался я, начал прислушиваться и озираться по сторонам. И точно! Вижу — из глубины леса, ломая ветки, быстро приближается ко мне несколько человек: сначала одного шкета увидел, потом за ним ещё трёх постарше, а дальше ещё группа. И, как будто окружают меня. Как только мелкий шкет просёк, что я их заметил, он крикнул: «Эй, парниш, закурить не будет?!». Я по своему опыту знаю, что это стандартная фраза гопницких разводов, чтобы человека с толку сбить. Ну, и тут уж я быстро действовал, как у зверей заложено: рюкзачок зажал подмышкой, чтоб не мешал, и ломанулся в сторону опушки леса. Сзади слышались требовательные крики остановиться, свист и хруст ломающихся под ногами веток. Краем глаза заметил, что гопники-то меня почти окружили. Кто-то бежал справа, буквально на расстоянии нескольких шагов. Спасло меня только то, что я быстро среагировал и рванул в правильном направлении. Выбежав из леса, я продолжал ломиться прямо через поле к МКАД. И только недалеко от окружной сбавил темп и обернулся. В поле меня уже не преследовали, но у кромки леса я насчитал порядка пятнадцати голов.
— И кто это был?
— Типичная заезжая шпана, которая днём промышляла в городе, а к вечеру собиралась в свой лесной лагерь делить добычу.
— По типу классических лесных разбойников?
— Ну, да. А я растревожил их, как осиное гнездо. Первый пацанчик в капюшоне явно был на шухере и оценил, что я пришёл в лес один.
— Больше я с тобой за МКАД не хожу, — пошутил я.
— Не хочешь за МКАД, давай про центр города расскажу, — улыбнулся Маркус.
— Блин, ты и в центре попадал? Суровое у тебя было отрочество!
— Это времена моего 9-ого класса. Конец восьмидесятых — начало девяностых. Мы с чуваками из школы в первый раз отправились подзаработать на мойке машин. Набрали тряпок, стеклоочиститель и приехали в центр. С одного перекрёстка нас прогнали гаишники, на другом мы проторчали целый час, но так ничего и не заработали. Все нас шугали, никто не хотел платить. Мы плюнули на эту затею и двинулись гулять в Парк Горького. К тому моменту, когда нас осталось трое, сзади окликнули какие-то чуваки. Диалог был примерно такой:
— Э, пацаны, тормозите! — Маркус отлично пародирует гопников.
— Чё надо?
— Вы с какого района?
— Да тут недалеко.
— А здесь чё забыли?
— Да просто гуляем.
— А сигареты есть?
— Не, мы не курим.
— А если найдём?
 Короче, так слово за слово проходим мы мимо подворотни, пацаны эти делают резкий выпад в нашу сторону, и один из них крепко хватает меня в обнимку за шею, будто «добрый друг», только не вырваться. — Маркус демонстрирует захват на мне, однако я выкручиваюсь. — Ну а второй попытался схватить сразу двух моих корешей, но там у него вышла промашка. Они метнулись в разные стороны и убежали. А меня пацаны потащили в подворотню за ТЦП, обшманали. Вывернули карманы, залезли в рюкзак. Типа:
«Нафига тряпки?»
Я смеюсь, представляя себе скомканное старое тряпьё в руках мелких гопников.
— Пытались подзаработать.
— И чё не подзаработали?
— Нет.
— Вообще что ль денег нет?
— Ну, на метро…
— Гони сюда.
В итоге, отдал им мелочь, а сам поглядываю в сторону улицы — не идут ли меня мои кореша выручать? А там нет никого. — Маркус усмехается.
— Куртефан снимай!
— Чего?
— Куртку! Куртку сымай, чё!
— Хорошо, сейчас сниму, только можно значки снять?
А у меня на куртке десятка два значков.
— А чё за значки-то? — спрашиваю я, не в силах припомнить, что за мода была, когда я пошёл в первый класс школы.
— Ну, в те годы была мода панковская — кучу значков разных нацепить, там и фанатские были типа КИНО, Алиса, ДДТ, Бригада С. Кто-то слушал более экзотическое типа Аукциона или Звуков-Му, кто-то попсу типа Весёлых Ребят или Бит-Квартет Секрет. По набору значков можно было судить про увлечения и друг про друга. Ещё у нас в тусовке была мода носить разные «цивильные значки». У меня, например, были нацеплены «Сдал нормы ГТО», «Клуб любителей кактусов» и «Московский хлебозавод», а мой друг носил «Главпочтамт» и «Ударник коммунистического труда».
— Прикольно. И что? Куртку снял?
— Я стал сначала значки снимать — время тянуть, всё надеялся, что мои кореша подоспеют. Пацаны тем временем нервничали, по сторонам озирались, потом один из них вынул из-за пазухи нунчаки, крутанул ими пару раз и спрятал обратно. Видимо, для понта. Я, наконец, все значки отстегнул, в рюкзак убрал и куртку снял. Второй пацан мне на ноги посмотрел и сказал: «Может, с него и кеды снять?». И мне: «Какой у тебя размер?». Тут я сильнее напрягся, представив, как еду домой в носках, и ответил, преуменьшив на пару размеров: «Тридцать девятый». Второй решил: «Не, нафиг, маловаты будут». Короче, надев мою куртку поверх своей старой кожанки, один из пацанов сказал мне: «Ты давай дуй к своим и скажи, что мы их тут пасём, если ещё появитесь. У нас тут контора рядом. В следующий раз так легко не отделаются». И ушли быстрым шагом вглубь двора, а я домой поехал. У метро встретил своих корешей. Они обрадовались и такие: «Мы уж решили тебя не ждать дольше». Я им: «Так вы меня у метро ждали всё время? Ну, вы и друзья!» Реально обиделся и в метро пошёл.
— Заебись кореша.
— А прикинь, позже выяснилось, что подворотня, где меня обули, примыкает непосредственно к МВД. Там куча ментов. Там даже камеры в те годы уже были. И у истории этой есть продолжение. Я когда домой вернулся, меня отчим спросил: «Где куртка?». И я в сопровождении охов-ахов своей мамаши пересказал всю эту историю, после чего он без лишних слов посадил меня в машину и отвёз в тамошнее отделение милиции, где я в течение, ****ь, трёх часов листал и разглядывал несколько толстенных альбомов с рожами местных забулдыг, хулиганов, тунеядцев и алкоголиков в надежде найти тех самых двух. То ли память меня подводила, то ли рожи все были какие-то одинаковые. Участковый только поздно вечером получил-таки от меня список из пяти-шести похожих лиц, предложил походить с ним по району и в том числе по ЦПКИО, чтобы опознать парней живьём. Сразу предупредил, что вероятность найти их небольшая, они, скорее всего, уже сменили дислокацию, сами залётные, а мою кооперативную куртку носить точно не будут и, возможно, уже её толкнули.
— Вот не знаю… иду и думаю: отдал бы я куртку? — хмурюсь я. — Да ***! Нафиг ты с ними сам пошёл? Надо было ещё до подворотни взбрыкнуть, сука, они же руки тебе не скрутили? Да на крайняк бы за плечо укусил или ещё лучше за ухо!
— А я не знаю, пошёл почему-то. Наивный был.
— Либо ты реально в более стрёмные времена рос, либо во всём виноват «спальный район» и твой «интеллигентный» фейс. Мне дано преподать тебе уроки «агрессивного зырканья исподлобья», а то ты вечно, как блаженный, ёб тэ. Такой типа — пису пис, все люди — братья. ****ец мировоззрение. Пацифист хренов, — осклабился я.
Не уверен, что он по классу маг хаоса, скорее бард. Он совсем не склонен к разрушению и сиюминутным настроениям. В колоритных историях читался его богатый личный опыт. При всей его внешней моложавости, внутри него жил какой-то Гэндальф Серый со страстью периодично поучительствовать, позанудствовать и разложить тебя по полкам, как психоаналитик, — чисто фишки магика. Бард в нём брал верх, когда он впадал в двухчасовую импровизацию, лишь взяв гитару в руки. Он, в принципе, находил подход ко всем инструментам без разбора, знал наизусть кучу песен БГ и «компании», а своих не писал. И если я учился музыке несколько лет и рос в «музыкальной» семье, но был совершенно лишён дара музыку сочинять, то Маркус…
Музыка — она сродни магии, либо выходит из рук, либо нет, в нём она пульсировала, требуя выхода. Он даже показал мне хитрые гитарные аккорды, которые он не выучил в каком-нибудь тупом самоучителе, а знал, просто знал, как будто это можно знать априори. Когда я забросил фортепиано в детстве, мать не могла смириться с тем, что её отпрыск хоть и музыкален, но стоически не усидчив. Её этот пункт бесил, она даже отправила меня заниматься флейтой, считая, что ещё не поздно взрастить духовика и отправить меня, на худой конец, если не в консерваторию, то в джазовое училище. Но с флейтой не получилось. Я всегда злился, когда что-то давалось мне с трудом, и через пару месяцев я сломал казённый инструмент, выданный мне музыкальной школой, об рояль. Может, это и выглядело смешно… но да… ЗлойЭльф ёбнул флейту о фортепляс, блин. Я ударил ей раз со всего маха со всей бурлящей во мне злобой и отчаянием, она тут же погнулась, но мне этого показалось мало, и я ебашил ею о крышку фортепиано, пока окончательно не погнул. Рояль выстоял, а выдувать мастерски музыку я так и не научился, зато дунуть любил при первом же удачном случае. Дуть — да, но не играть. Марихуана — мой лучший музыкальный инструмент. EVER!


========== 2003-2017, II ==========

Быстро кончилось лето, наступила плаксивая осень. Я скучал на своей бездарной работе и под хаотичный стук клавиш, доносящийся из-под пальцев начальницы Любы, погружался в заоконную сырость и умудрялся писать короткие рассказы, чего не делал со школьной доски.
Я переехал к Маркусу, вернее зависал у него чаще и подолгу. Дом тянул меня привязками типа «плотно поесть», повидать кота, отметиться у матери, забрать учебники и тому подобное. Я много прогуливал учёбу, ощущая себя не тем человеком, не в том месте. Тусовки с Тёмной Цитаделью продолжались, несмотря на непогоду. Мы всё так же собирались на Эгладоре, бродили по розовому гравию, попадающему в ботинки, сидели на скамейке под теряющими листья клёнами, иногда смеялись, иногда нет, иногда пили кагор, иногда курили что-то крепче сигарет. После одной из историй, когда я в чате начал обсуждать с одним нашим новоприбывшим «тёмным», где что взять и почём, получил потом от Маркуса по башке, потому что тот заподозрил в пришлом студента «фээсбэшника», типа «хули он интересуется так активно». Мне был даже введён запрет на трепотню о «траве», особенно после случая со старой знакомой Маркуса, к которой пришли на хату представители закона и изъяли то, что они и должны изымать в таких случаях. Девяностые прошли, двухтысячные уже устаканились, и кое-что стремительно изменилось. Незаметно, но кардинально. Если кого-то отмазывали деньги, то один старый приятель Маркуса сел в тюрягу из-за идиотической истории. Он, по-видимому, был тем, кого слишком расслабили девяностые. Чувак регулярно ходил в мой любимый магазин «Союз» в ЦУМе, куда я бегал со стипендией за кассетами, а он систематично хаживал в отдел с CD-дисками и ****ил их… весьма аккуратно. До момента, когда его сцапали, вычислив и заметив математическую точность в его визитах. И всё бы ничего, но у чувака с собой оказался грамм гашиша на кармане. Двухтысячные не щадили никого. Всё стремительно менялось.
В сентябре, съездив к Хемулю в Бирюлёво повидаться после долгого отсутствия, я обнаружил её на восьмом месяце беременности. Мы гуляли с ней по прудам. Она — в джинсовом комбинезоне, зрительно делающим её похожей скорее на Мумми Тролля, чем на Хемуля, рассказала мне про своё «нарайонное» увлечение в лице 15-летнего десятиклассника, с которым они… (у меня уже дежавю) трахались в лифте. Судорожно припоминаю. Кажется, я уже слышал похожую историю. И вот она с объёмным животом, десятиклассник как бы в курсе, но ему это всё нахуй не надо. Мама Хемуля аборт ей запретила. Так что… уже совсем скоро Хемулю рожать.
Вот оно. Все мои тусовщики разлетаются по «взрослым жизням». Я тут же припомнил «Сучью фамилию», который исполнил угрозу и женился. И… кажется, тоже уже «забеременел». Кошмар взросления тыкал меня копьями со всех сторон, а я ощущал себя впервые «вырвавшимся от мамы ребёнком». Да я только жить, можно сказать, начал! А они уже все женятся, рожают, заканчивают образование, поступают на престижную работу и покупают свой первый «Роллс Ройс», как мой бывший одноклассник. И ведь купил, ****ь! Да ещё и бордовый!
И я сам не понимаю нахуя… но иду на встречу бывших одноклассников — на эту грандиозную попойку у одного нашего мажора дома. Пригласил типа самых-самых. Тут-то я и узнаю, что я каким-то образом вылез в «самые-самые». Нехуёво, учитывая, что меня с этими баловнями жизни ничто не связывает, кроме 9 лет гимназистского уебанства и сидения «цветком» на последней парте. Но меня позвали. Я иду, даже пью с ними. Слегка, потому что алкоголь — не моя тема. Слушаю, как наш двоечник стал топ-менеджером и уже заработал свой первый миллион. Там же рыба-Людмила, но без Руслана, мистер «бордовый Роллс Ройс», дочь актрисы, сынок представителя «Мишлена» в России, МГИМОшник и я. Стою, курю на кухне под потолками в 3 метра с балками и барельефами, на столе боттлы дорогущего алкоголя и гора фруктов, а я охуеваю: «Что я здесь делаю?». Мне и рассказать им нечего. Привет! Я — тот, кто шмаляет и долбится в зад, тусит с гопниками, даёт отсасывать чувакам и сам не прочь, бегает по лесам, представляя себя тёмным эльфом, моей зарплаты хватает на одну пару Мартенсов, я этим летом первый раз не ночевал дома, я ненавижу ответственность и хочу проебать свой остаток жизни. Но это не встреча анонимных ****острадателей, наркоманов и суицидников.
И если топ-менеджер высшего звена в школьные годы казался мне высоким и сухощавым, то сейчас возвышался надо мной лишь на пять сантиметров роста, но на целые годы этой долбанной «взрослости», он стал коренастым отрастил пузцо. Все они сквозят респектабельностью и серьёзностью, а я ведь всегда чувствовал эту незримую разницу между объёмистым «они» и легковесным «я». Теперь эта разница очевидна. Смело можно напиться и плакать. Но при подобном раскладе — я повторю историю своего отца, а я решил не повторять.
Как бы я не любил осень, эта осень решила испытывать мои убеждения. Сначала Маркус сообщает мне мимолётом, что его друзья считают, что выбор его в отношении меня слишком быстрый и сомнительный. Я спрашиваю: «Кто эти ДРУЗЬЯ, которые так считают, ни разу меня не видев?». Выясняю, что бывшая жена и ещё какой-то перечень баб, вместе с той, к которой приходили на хату менты из-за шмали. А мужики-друзья ничего не считают, потому что привыкли не делать быстрых выводов, но полагают, что он меня ото всех прячет. А я и не слишком рвусь в их тусовку, я много слышал рассказов о том, какие они охуенные. Маркус частенько с остервенением спорил со мной из-за каких-то морально-нравственных догм. Когда он рассказывал про любовные четвероугольники и обмен жёнами, а я из духа противоречия и моногамной доктрины, спрятанной в моей далёкой прикорневой системе, сообщал, что не понимаю такой херни, мне «грязно» и неприятно такое слушать. Он что-то доказывал и, по-моему, сам не понимал что. Ведь позже прояснялось, что он, в принципе, не считает такое поведение эталонным. Я с трудом ломал свои детские стереотипы, но осени этого показалось мало.
Потом неожиданно позвонил Паскаль. Поздно вечером, почти ночью, спонтанно. Я в тот момент торчал у Маркуса. Ответил на телефонный звонок. Номер мой не поменялся с тех пор. В трубке радостный Паскаль со своим «ПРИВЕТ!». Как ни в чём не бывало. Я ответил ему приветом. Он спросил, как дела. Я закрыл дверь, пользуясь тем, что Маркус на кухне, и, запинаясь, сообщил, что живу другой жизнью.
— Я же написал тебе… — промямлил я в трубку, — что мы идём разными дорогами. Я пошёл своей.
— И?
— Что «И»?
— И какой же такой жизнью ты теперь живёшь?
— Я уже не один, — хоть не хотел, но сообщил.
— Нашёл девушку и женился? — усмехнулся Паскаль.
— Можешь считать и так.
— Не гони! Девушку?
— Ну, нет. Не девушку.
— Чёрт, — голос его теряет весёлость, — я не верю. Почему так быстро? Разве можно так быстро?
— Что «так быстро»?
— Ты мне врал?
— На счёт чего?
— Что любишь.
— Нет, не врал.
— Тогда… — он запинается, — почему так быстро?
— Жизнь не стоит на месте.
— Тогда скажи, что ты меня разлюбил.
Я молчу. Отчего-то язык не поворачивается. Слишком долго и слишком часто я говорил обратное. Я не врал. И сейчас соврать не мог. Поэтому молчу. У меня свои причины. И любовь здесь не причём, как и нелюбовь.
— Просто скажи мне, что ты меня не любишь, и я от тебя отстану.
Но я молчу. А Маркус уже вернулся с кухни, смотрит на меня, озабоченно спрашивает кто, а я лишь морщу нос, желая, чтобы от меня отстали, потому что с обеих сторон требуют ответы, а у меня провода коротнуло, я молчу и сказать ничего не могу. Мне кажется, что Паскаль уже веселится, как раньше, почувствовав мою неловкость и нерешительность.
— Кто это? — требовательно спрашивает Маркус.
Выглядит озабоченным и злобным — настоящий, сука, маг.
— Это Паскаль? — не унимается Маркус. — Дай, я с ним поговорю.
Я охуеваю от этакой бестактности. Ещё вчера он мне тут про свою бывшую жену заливал, о её «неуверенности в том, что Я — не ошибка и не желание нового сексуального опыта», а тут он решил меня задоминировать, типа сам разобраться. Но я-то вижу, что его вдруг трясти начало нервно. Таким я его ещё не видел, будто он вдруг осознал, что вся его нынешняя картина мира летит в тартарары из-за ночного звонка. Вчера он лишь разводил демагогию на тему «уверен-не уверен», а сегодня не уверен я, а что это может означать для него… лишь одно — я хватаю монатки и бегу псом обратно, как только меня позвали назад. Но Маркус ошибается. Моё молчание — не есть роспись в капитуляции. Я просто не привык врать. Но его реально колбасит и продолжает трясти, он эмоционально выхватывает у меня телефон, внутри которого усмехается Паскаль.
— Отстань от него, — говорит Маркус.
— Пусть он сам мне это скажет, тогда и отстану.
Нет, я не слышал эту фразу, но точно знал, что именно так Паскаль и сказал. В своём духе. Наверняка, ещё и рассмеялся.
Маркус неловко бросил мой телефон на письменный стол.
— Почему ты ему не сказал?
— Я сказал.
— Нет, не сказал.
— Сказал, что считал нужным.
И вот мы опять собачимся. Если в начале нашего общения, он был внимательный и давал понять, что мы на равных, то сейчас не перестаёт учительствовать с позиции возраста. Хочет доказать мне что-то или самому себе. Самоутвердиться? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Мне лишь жаль. Жаль, что он усомнился. Я начинаю привыкать к тому, что всё порчу, потому что сказал лишнее или наоборот не сказал вовремя. Тормозной дурак внутри меня не умеет оперативно реагировать, будто спит на ходу, и никогда не хватается за стоп-кран, предпочитая, чтобы резко тормозящий поезд кидал его по вагону, набивая синяки.
Я сижу на унылой советской кухне под красной лампой, которая навевает сюрреалистические грёзы об СССР и проститутках одновременно.

***
Когда тонкая корка инея сковала сморщенную землю, а с тополей опали последние жёсткие листья, Хемуль родила. Её мать позвонила мне, сообщив радостную весть, когда я скучал на парах в институте. Можно подумать — я отец. Не знаю, на что я рассчитывал, когда вылез из метро Пролетарская и забрёл во двор роддома. Ощущая лёгкое стеснение и неловкость, я заглянул в регистратуру, где по случаю субботы толпились люди с подарками и передачами для других новоявленных мамаш. Путём простого умозаключения счёл, что внутрь меня не пустят, да и передать мне нечего. Ведомый странными иллюзиями из собственного детства и рассказами предков, я встал под окнами, тщетно смотря наверх. Как будто Хемуль могла увидеть меня из окна, или кто-то из её палаты заметил меня и сказал бы, как в дешёвой мелодраме: «Там чувачок какой-то стоит под окнами. Уж не к тебе ли?» Полчаса я тупо стоял, задрав голову вверх, но блёклое здание было молчаливо. Холод, продирающийся сквозь куртку и подошвы ботинок, погнали меня прочь. Приехав к Маркусу и зайдя в его комнату, которая за последние полгода стала заодно и моей, я обнаружил его сидящим на подушке на полу, напротив него точно так же на подушке сидел крупный парень с большой головой и тонкими длинными волосами, обрамляющими зарождающуюся лысину.
— Познакомься, это Слон, — сказал Маркус, разливая зелёный чай по крохотным пиалкам.
— Приветствую, — салютовал я по обычаю Тёмной Цитадели.
Про Слона я слышал разные истории, все они были смешные или нелепые. Одноклассник Маркуса, живёт в соседнем доме, говорит высоким фальцетом, неестественным для его физиологического XXL размера. В детстве он носил очки, его обзывали Свин, потому что он хрюкал и визжал как свинья, когда одноклассники били его по ляжкам или раздавали поджопники. Слон действительно походил на слона. Он много улыбался, сжимая в руках профессиональный фотоаппарат, который тут же навёл на меня. Первое моё столкновение с друзьями Маркуса. До сих пор мы находились либо вдвоём, либо в окружении наших «тёмных», которые вопросов не задавали, а выводы делали сами, благо парочка психотерапевтов всегда имелась под рукой и в онлайн режиме. Слон казался безобидным, но я слушал и наблюдал, аккуратно сев на ковролин рядом с ними.
— Подушку возьми, — скомандовал Маркус и бросил мне одну в этнической наволочке с вышитым слоном.
Я усмехнулся совпадению.
— Блин, кошкой воняет, — лицо Маркуса приобрело недовольное выражение.
— Да? А я не чувствую, — прохрюкал Слон.
— Ты чувствуешь?
— Воняет, — подытожил я. — Может, Зоська нассала? Ты дверь закрывал в комнату?
— Вот зараза, — опомнился Маркус, вспомнив про бабулину кошку. Подленько просочиться в дверную щель и напакостить в наше отсутствие — зоськин стиль. — У тебя чуткий нюх. Определишь?
Я повёл носом, принюхиваясь.
— У меня такое ощущение, что прям здесь где-то, — я очертил в воздухе петлю вокруг Слона.
— Ты на чём сидишь? — опомнился Маркус.
Слон снова захрюкал и, приподняв задницу, обнаружил, что подушка мокра, подскочил как ошпаренный. Я сразу разглядел на его джинсах отпечатавшееся пятнышко от кошачьих проделок и не смог удержаться от приступа смеха. Пожалуй, такое первое знакомство я точно не забуду. Главное, что все те нелепости, которые сквозили из рассказов Маркуса про Слона, тут же материализовались вместе с ним в этой комнате. Этот забавный большой человек, будто Хагрид из Гарри Поттера, постоянно влипающий в дурацкие передряги, стал первым, с кем я познакомился. Он частенько стал заходить к нам на чай, вещать про фотоаппараты и объективы, слушать прогрок, съедать кусок торта, который он же сам и приносил, и иногда украдкой щёлкать затвором, наводя на меня объектив.
Вторым фотострадателем был Жора — наикучерявейший хиппарь с шапкой волос, в бессменных клешах, которые импонировали моим личным клешам, которые, кстати, пришлось отправить в утиль из-за их уже очевидной коротковатости. Жора любил Крым, дикий Крым, любил нудизм, любил девушек, слишком любил девушек, полигамно, бесконтрольно и «беззащитно», в связи с чем всякий раз после дикого Крыма попадал в венерический диспансер.
Был ещё Дюша — бард-менестрель в очках, малословный, интеллигентный и вечно поющий под гитару. С ним часто приходила прелестная Тома, эксцентричная, любвеобильная, вдохновлённая и романтичная, так любящая рассказать обо всех своих бывших любовниках, добавив фразочку из «Здравстуйте, я ваша тётя»: «Ах, что это был за мужчина!» В эти моменты она походила на ту самую тётушку Чарли, которая приехала из Бразилии, где в лесах живёт много-много диких «обезян». А я… я был лишь слишком юным для этой компании доном Педро. Ну, а мало ли в Бразилии «педров»? В их обществе мне казалось, что рядом оживают все одесские анекдоты, вокруг искрил еврейский юморок, тонкий, пикантный и донельзя прикухонный, тёплый с долей самоиронии. Эта компания частенько заходила с бутылочкой непременно крымского вина и гитарами. Я начинал привыкать к ним. Медленно. Неуклюже, но верно. Меня опять окружали взрослые, к коим я себя пока не готов был причислить.


========== 2003-2017, III ==========

Наивно считать, что ты уже не наивен. И хоть житейский опыт социальных и межличностных взаимодействий не оставляет нам никакого шанса, с каждым новым витком этой спиральной лестницы мы кажемся себе мудрее и опытнее, но на дне продолжает плескаться «детская наивность». И мне любопытно, настанет ли тот момент, когда я превращусь в циничного и едкого «лорда Гарри» Генри Уоттона. Когда же, наконец, чёрт побери?!
Маркус доказал мне на своём примере, что существуют люди абсолютно лишённые собственнических инстинктов. Он разбивал вдребезги и опровергал мои «детские» принципы. В отношении него мой личный «Принцип №2» — «никогда не сталкивай нос к носу свои бывшие и нынешние привязанности» — не работал. Первый удар под дых я получил, когда обнаружил на кухне его бывшую жену с её нынешним бойфрендом. Как бы я ни просил Маркуса лишить меня «величайшей радости» её общества, он игнорировал. Если я терпеливо сносил его хождения к ней ради сомнительных перетаскиваний шкафов и телевизоров, будто бы у неё дома работал гипермаркет мебели и техники, то никак не ожидал, что «гипермаркет» переедет лично ко мне в хату, которую мы, кстати, снимали уже где-то полгода, дав возможность старшему поколению наслаждаться пенсией в одиночестве. Новый мужик этой особы подсиживал на хмуром, лечился от гепатита после тюряги, но по своему складу характера оказался не самым гнусным субъектом. А вот «рыжая» отталкивала меня не тем, что имела с Маркусом длительные связи, а тем, что вызывала энергетическое отторжение. Никогда не мог описать, как это происходит, ЧТО же конкретно в человеке не нравится. С первого взгляда — одно громадное «НЕ» на уровне выброшенных испарений. Главное, «НЕ» — взаимное.
Хотя я применял всё данное мне от природы актёрское мастерство, но получалось хреново. Думаю, я казался ей мелким недоразвитым недоразумением, примитивным созданием с недостатком мозга и воспитания. Проще назвать меня — «эпик фейлом» жизни Маркуса. Никого никогда не волновал мой невъебенно глубокий, сложный и противоречивый внутренний мир. Возможно, кто-то полагал, будто такового и не существует вовсе, а я — лишь поверхностная субстанция, гладкая и вязкая. Из меня слишком долго и муторно лепить нечто удобоваримое.
Вся эта ситуация с «неприятным», но регулярным надеванием масок меня весьма выматывала, ибо затянулась, из чего я сделал странный вывод, что мой «Принцип №2» не жизнеспособен и морально устарел. Я стал видеться с Паскалем, решив, что мы станем отличными друзьями.
С чего я так решил? Не знаю. Может, потому что, оказавшись в обществе новых людей, понял, что кромешно одинок?..
Гангста-Джи уехала в Штаты с Феликсом, Хемуль возилась со своим новорожденным ребёнком — девочкой, «Сучья фамилия» пахал на благо семьи, постоянно ругался с женой и уже начал потихоньку снова шляться по бабам, пока его женщина не разродилась. Он порывался познакомить меня со своей женой, уж не знаю, что за блажь такая. Все мы, волей случая, жили на окраине Москвы, на самой границе Бутово, и мечта «Сучьей фамилии» осуществилась. Он притащил-таки жёнушку к нам с Маркусом в гости, хотя та брыкалась, пыхтела и отпускала колкие гадости и ругательства в наш адрес. Особенно в мой — заочно. Я же — «прожженный пидорас с детства», а Маркус — «просто странный хиппи, женщины ему порядочной не нашлось». И весь парадокс заключался в том, что как только «сучья жёнушка» увидела меня и пообщалась живьём, то сразу прониклась ко мне доброжелательностью и, практически, полюбила.
Когда я уволился с работы, бросил эту «тупорылую контору для потери времени», начал терять время на окраине. Бывали дни, когда жена «Сучьей фамилии» просила меня погулять с ней, сходить в магазин или типа того. Так, я сначала выгуливал жену, чуть позже и жену с новорождённым ребёнком друга, который всё больше отдалялся от меня, а я против своей воли погружался в их семейные распри, выслушивал неприятные истории про его родителей и него самого. И, чёрт возьми, как-то так получилось, что мне даже было жаль её, потому что параллельно я знал, где примерно пропадает после работы её муж. И чем лучше я, который думает «наладить» несуществующую дружбу и улыбается тем, кого на дух не выносит? Моя улыбка ящерицы стала более живой, я неплохо отрепетировал её на публике, но от этого она не превратилась в настоящую.
По всем фронтам я ощущал себя дерьмово. Никому не нужный — в плане работы и самореализации, сижу на окраине Москвы. Я! Родившийся и выросший в центре! Гуляю один вокруг пруда, как старик, провожу до хрена часов в компьютерных играх, сбегая в них от реальности. Институт мой — сплошная профанация. Я не расту в нём ни на йоту. Если и расту, то сам по себе, в борьбе с самим собой же и своими вымороженными юношескими принципами.
Паскаль уже несколько раз делал мне дорогие «технические» подарки, из-за которых мне неловко перед Маркусом, а тому вроде как фиолетово. Паскаль всё так же на наркоте, бухле, амфетаминах и ещё *** знает чём. Дружить у нас получается ***во. Либо я брошу Маркуса и радостно прыгну с разбегу на старые грабли, либо, наконец, разберусь в себе.
— С чего ты так уверен, что всё, что ты говоришь — тебе не кажется? Нахуй я тебе нужен? Уверен? Уверен, что через пару лет не скажешь, что ненавидишь меня за всё?
— Не уверен, — отвечает, — может, и скажу.
Я записываю ответ на подкорку. Провожаю Паскаля к метро и бреду вдоль прудов домой. Понимаю, что прежние грабли не просто не заманчивы, но и оскорбительны. Делаю вывод, что в наших отношениях он всегда любил «своё отношение». Закуриваю, начинаю кашлять. Пара затяжек — выбрасываю сигарету в урну. Вот и приехали. Мне по ходу курить всё-таки нельзя. Откурил своё. «Звоночек» от моего дворянского генокода. Ни мать моя, ни её брат, ни прочие разбавленные потомки некогда дворянского рода — никто курить физиологически не мог, а во мне батина «цыганщина» дала возможность недолго покуролесить. Теперь сигареты вызывают астматические приступы, марьиванна тоже. Последний раз пока Маркус с народом передавали по кругу бульбулятор, я сидел с распахнутым окном один, в другой комнате за закрытой дверью. Какая ирония. Всё, что меня грело — начинает вызывать недомогания. Даже коты… С какой-то стати у меня вдруг появилась на них лёгочная аллергия. Интересно, на что ещё у меня скоро появиться физиологическое отторжение? На секс? На друзей? На людей? Последний пункт уже проявляется. Меня частенько пидорасит в общественных местах, я индульгирую на дискомфорте. Сталкиваясь с «толпой», бегу от неё сломя голову. Грёбаный невротик, которого колбасит от того, что он никак не может разобраться в себе и сбросить старую змеиную кожу, потому что уже вырос из неё. Она явно мала, жмёт, натирает самосознание, от неё уже чешутся мозги, но расстаться с ней чертовски сложно.
Улыбка пресмыкающегося стала совсем кривой, возможно от плотного натяжения старой паскудной кожи. Менять шкуру — сложный процесс.
Периодично мы конкретно ругаемся с Маркусом. Он вынужденно сталкивается с моими проблемами самоопределения и взросления. Большую часть времени — лучшие друзья, но случаются жёсткие конфликты. Маркус никогда не оставит тему закрытой, если даёшь ему понять, что существует внутренний конфликт, он найдёт гнойник и вскроет его. Болезненно. Беспощадно. Считает, что он — мой гуру по самосовершенствованию, а я — его дар, личный «мелкий тиран», как это явление называл Карлос Кастанеда. Помогаю ему бороться с чувством собственной важности. У меня же оно будто отбито «безудержным» детством — ведь я тот, кого вечно кидали с рук на руки, по чужим людям, по разным домам, никогда не спрашивали моего мнения, я никогда и нигде не становился душой коллектива или звездой Комсомола, я — даже не «мачо, который лечит кого-то и плачет». Я — НИКТО, мелкий тиран.
Последний раз от гнева порвал его махровый халат. Не зря, меня всегда бесил цвет ядрёной тёмной зелёнки. Халатом я не ограничился, тогда Маркус силой заткнул меня в сортир и запер там, как отмороженного кота. Сортир меня не примирил, вырвавшись оттуда, я что-то поломал на своём пути и ушёл. Провёл полночи на качелях во дворе под светом тусклого фонаря, вернулся под утро потому, что меня спугнули подозрительные гоп-лица, вышедшие на ранне-утреннюю разборку. Маркус спал себе, как ни в чём не бывало. Вид его спящего навеял мне жалостливую тоску, будто я за него в ответе. Но спать лёг специально на кухне. В отместку за сортир.
Я всё ещё Злой Эльф, поэтому хожу за коротким сеансом кототерапии к чудесной Томе, глажу белоснежного Кефира — противоположность коту Бегемоту, только не по комплекции. Комплекция у Кефира вполне бегемотовская. Сижу посреди яркой оранжевой кухни на диване, обтянутом индейской красочной тканью, пью раскалённый чай с яблочной шарлоткой, пялюсь на картину в духе импрессионизма, напоминающую стилистику Поля Сезанна и слушаю её рассказы про Чикаго.
В новом году отвалились все наши старые взаимоотношения с бывшими. Сами собой. Осталась только тёплая Тома со своей кухней и пирогами со шпинатом, Жора с фотоаппаратом и музыкально-массандровые вечера, перетекающие в ночи. Всякий раз, собираясь на чьей-то кухне, мы с Жорой снова и снова «хороним коня» Лаэртского. Теперь даже я самозабвенно распеваю: «там лишь кишки-и-и-и да шкура его-о-о-о!».
Холодные бутовские ветра разогнали нас по домам, и мы с Маркусом пересмотрели какую-то фигову тонну аниме, объяпонились до такой степени, что стали регулярно мотаться на Горбушку уже не в поисках нового прогрока, а сливать деньги на японские фильмы, джей-рок, видео с концертами и аниме-сериалы. Так начинался всеобщий московский «японский» бум! Нет, не с «Сэйлор-мун» — луны в матроске для сомнительных девочек-переростков, а с «Унесённых призраками», с классики Хаяо Миадзаки. Япошки оставили на мне неизгладимый отпечаток, и волна Хокусая понесла меня дальше… к познанию музыки, не свойственной мне, к увлечению традиционной японской татуировкой, к эмо-культуре, которую невозможно было пройти стороной. Я пересмотрел горы авторского кино, перечитал уйму фэнтэзи, пресытился им и перешёл на японских современных писателей. Бутовская ссылка хотя бы в этом сказывалась на мне положительно.
Пединститут я всё-таки решил бросить, не доучившись, ступая по батиным стопам. Пределом моего терпения стали «сосны-моркови» на выставке преподавателей института. Когда я увидел, раздваивающиеся концы оранжевых сосен, плавно уходящих в стороны, то со злой усмешкой громко спросил соратников-учащихся: «Это чё за горе студент-первокурсник?». На что на меня зашипела наша ботанка-отличница и по совместительству жополиза:
— Шшш, ты что? Это работа нашего преподавателя по живописи!
Мне потребовался не один год, чтобы постичь, что я нарушил свой главный «Принцип №1» — «Не проёбываться!», потому что несколько лет проебал-таки в этом беспросветном, беспонтовом месте самородков-недоделков, неспособных к живописи и творчеству в принципе! И да — я считаю, что все пединституты — это последний приют для разномастных бездарностей. Не попал в МГИМО? Иди в пед на языки. Неудачный математик? Дуй в пед, будешь преподом алгебры. ***вый живописец? Ничего, в педе ты станешь изошником. Тогда я решил, что способен на большее и готов рваться к недостижимому горизонту — лишь бы не быть проёбщиком-неудачником! Сосны-моркови неизлечимо ранили мою художественную натуру и эстетический вкус. К тому же выяснилось, что армия мне ни под каким соусом не грозит по ряду укомплектовавшихся причин в виде приличного недобора веса к росту с ИМТ категории «Г», внутречерепного давления и всех этих астматических расколбасов. Я никогда не был деревенским увальнем «кровь с молоком». А вес мой, сколько бы я ни жрал хлебобулочных изделий и маминых котлет, не прибавлялся. Батя сбрасывал мой астеничный вид на семейную предрасположенность и позднее половое созревание. Но ввысь я рос, а вширь нет. А сейчас уже и не рос, но и не бруталил. В этом мы с Маркусом оказались похожи.

***
Хемуль неожиданно вышла замуж. Фотографии в интернете сообщили мне, что на свадьбе она красовалась в бело-красном платье, а новоявленный муж-панк в чёрном смокинге «петушился» красным ирокезом. Панков она всегда любила. Панки-ХОЙ — слабость Хемуля. Ближе к лету она даже пригласила нас вдвоём с Маркусом в гости. Я сомневался в надобности тащиться в Бирюлёво вдвоём, она поняла мои опасения, тут же сообщив, что много рассказывала про меня мужу и «всё типа норм, привози Маркуса тоже потому, что я хочу его увидеть!».
С панком она познакомилась на детской площадке, где гуляла с коляской. Не прошло и трёх месяцев, как они поженились. Теперь Хемуль жила с дочерью у него. Двухкомнатная квартира — точная копия Ленкиной родительской квартиры. Чуть ли не соседний подъезд. В коридоре с советскими обоями и старым паркетом нас встречает высоченный зелёноирокезный панк. Жмём руки. Потом Хемуль эмоционально налетает на меня, узнаю её прежнюю. Мокро лобзает меня в губы, умудряется даже прилюдно почти что запустить мне в рот язык. Я аж прифигеваю, забыл, отвык от таких выходок. Потом сочно лобзает Маркуса в губы. «Всех пометила», — думаю я, ухмыляясь. Панку как будто пофиг. Он часто шутит. Манера у него такая — всё, что ни скажет, будто шутка. Хемуль прикрывает дверь в комнату, где спит мелкая, чтобы мы её случайно не перебудили, и уводит меня на лестницу. Ей не терпится поведать историю своего экстренного замужества. Пока она самозабвенно распинается про панка, я замечаю, что она всё такая же плоская селёдка, ничуть не потолстела после родов, разве что сиськи прибавились.
— А как он к мелкой? — аккуратно интересуюсь я, не слишком понимая желание жениться на молодой мамаше. — Она же не его? — переспрашиваю я, будучи ни в чём не уверен.
— Ты только ему такое не ляпни! Он её обожает и считает своей. — Хемуль закуривает и передаёт мне сигарету, но я отказываюсь. — Не куришь? Бросил что ль? — удивляется.
— Пришлось.
— А я вот снова закурила, но забеременею и опять брошу.
Некоторые вещи в этом мире не меняются.
— Знаешь, как он тебя прозвал? — усмехается она, глядя на меня.
— Меня прозвал? Злым Эльфом? — недоумеваю я.
— Хим.
— В смысле?
— Так и говорит — твой Хим. HIM. Сказал — ты на Вилле Вало похож.
Я смеюсь.
— Ну, подстригся чуток, шапку носишь, как у него. Похож. Не спорь.
Вот уж не в бровь, а в глаз, сам-то поглядываю на новые кеды с символикой группы HIM и едва заметно ухмыляюсь. На хиппи я ныне не тяну. Факт.
Вечером выбираемся из быдло-Бирюлёво на маршрутке. Маркус слушает плеер, сидя напротив, а я, натянув шапку на глаза, опираюсь лбом на оконное стекло, растворяясь в мельтешащей текстуре асфальта. В душе не ебу, куда дальше двигаться, но за пару лет жизни на бутовских выселках я ощущаю, что деградирую, не смотря на книги и фильмы. Звоню домой, спрашивая, могу ли вернуться?
Мать, кажется, удивлена моему желанию, спрашивает — всё ли в порядке. Поясняет, что в моей старой комнате теперь у бати мастерская.
— Я решил ВУЗ бросить.
Молчит.
— Я в другой пойду. Меня задолбало. Так я приеду, — не спрашиваю, констатирую.
— Ты один что ли? А друг твой, с которым вы квартиру снимаете?
— Он к себе домой не поедет. У него бабушка после инсульта, дурдом в квартире, и мама его там живёт сейчас.
Она тактично молчит, отвыкла от меня. Вот и молчит.
Маркуса ставлю перед фактом, что валю домой на неопределённый срок. Он никак не реагирует. Спокоен. Вызываю такси и с минимумом барахла… сваливаю, оставляя кучу вещей, говорящих о моём длительном пребывании. Хотя помню, как мы переезжали. Был холодный конец ноября. Мороз минус двадцать пять. За светло-серыми полями горел яркий розовый закат.
Еду домой. Странное что-то циркулирует по нейроволокнам. Что-то забытое и далёкое, как туманный сон.
В подъезде снова выкручена лампочка и кромешная тьма — будто ничего не изменилось. По памяти отсчитываю ступеньки и прохожу к лифтам, заглядываю в тёмный закуток под лестницу, как делал в детстве. В восьмидесятые и уж тем более в девяностые меня с этим закутком связывали детские страхи. Однажды я наткнулся в нём на напрочь обдолбанного наркота, который чуть не свалился на меня, позже алкаш-сосед БорПет выскочил из-за угла как пружинный Петрушка из шкатулки, в начале нулевых там спал вонючий бомж, вечно пахло дерьмом и расплывались лужи мочи. Сейчас — тихо и никого. Почтовые ящики перевесили на стену. А я всё ещё помню, как когда-то давно, когда я реально испугался того стрёмного обдолбыша, сердце колотилось как у бешеной белки, а сам я опрометью вынесся вон из подъезда и гулял до тех пор, пока батя за мной не вышел. Я помню тебя, грязный чёрный угол! Готовлю на изготовку ключ, чтобы ткнуть в прожжённый обломок кнопки вызова лифта, но замечаю, что лифты поменяли на новые за время моего отсутствия. Твою-то мать! В лифте зеркало. Интересно, как долго провисит? И в кои-то веки на полу не нассано. На лестничной площадке у квартиры перекрасили стены в голубой, как символично.
Персик встречает на пороге, глазам не верит, трётся об ноги, урчит и активно нюхает неизвестные ему шмотки. Комната моя модифицирована. Но наивно было полагать, что батя перестал пить и ваяет с энтузиазмом в мастерской. Нифига подобного! Он поплохел, постарел, покраснел и подопух. Тётка моя почти перестала ходить, с трудом передвигается по квартире, зато голова функционирует нормально. Собирается переезжать в пансионат для престарелых. Сама так решила. А мне кажется, будто совсем недавно она прилетела на самолёте из солнечного Баку, пахнущая дорогим парфюмом, на ней шёлковое платье и туфли на каблуках, а я мелкий… она подхватывает меня на руки, начинает петь: «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин!» и танцевать со мной на руках, а я смеюсь, а потом бегу смотреть коробку с экзотическими азербайджанскими фруктами, которые она привезла. В коробке — вельветовые персики, бордовые гранаты, свежие виноградные листья для долмы и пушистые зелёные и неведомые фейхоа.
Мать уволили из музыкалки из-за сокращения числа педагогов, объединения школ и очередной путинской реформы в образовании. Она уже пару лет на пенсии и никак с этим не смирится. Кажется, такое «неуважение» подорвало её нервную и сердечно-сосудистую систему. Чуть что, она съезжает по накатанной, начинает ругаться и повторять, как отработала пятьдесят лет, а её вытурили. Отцовская пенсия равна 6 тысячам рублей, её хватает только на водку.
Я подвисаю на своих домашних, но созваниваюсь с Маркусом каждый день. Гуляю с ним по центру, когда он освобождается после работы, как в дни нашего знакомства. Мы с матерью помогаем тётке переехать в пансионат. Я замечаю, что мать постоянно нервничает, многое забывает, не собрана и рассеянна. Все мои старики… «СТАРИКИ» — осознаю я. Они заперты в своих головах, полностью лишены связи с реальностью. Если в свои восемнадцать я этого не замечал, будучи сам запертым внутри своей собственной головы, то сейчас кристально чисто вижу. Мать заботит только её давление. Батя превратился в полудиванного «кота» — он много спит, бодрствует ближе к ночи, почти ничего не ест. Только пьёт. Его ломает, он пьёт. Бодрится. Спит, его снова ломает. И так по кругу, непрекращающийся цикл. Мастерская пустует. Мольберт скучает, а старые советские тюбики с краской почти окончательно высохли. Их не разбавить олифой. За последний год — лишь одну картину нарисовал, а раньше — десяток за неделю.
Я занимаю тёткину комнату, начинаю расчищать её. Книги, которые она собирала всю жизнь — сейчас никчёмный нафталин, набивший оскомину. Маркус снова звонит мне и сообщает, что приедет ко мне. В смысле вроде как переедет. А мне как будто и не ссыкотно, потому что предки зациклены на себе. В них нет ни грамма свободной энергии, чтобы распахнуть глаза, оглядеться и разобраться, что творится возле них, а квартире уже необходим ремонт. И… кто если не мы?


========== 2003-2017, IV ==========

Как только Маркус появился на моей территории, начались глобальные квартирные переделки. Вдвоём, безусловно, проще таскать шкафы, выгребать доски с балкона и избавляться от старого хлама, но Маркус не мог не пошутить, что в наших отношениях явно не хватает ещё одного парня, желательно качка. Потому как два дрища с нарко-прошлым — это не движущая ремонтная сила. Мать немного опасалась таким резким пертурбациям в её привычном мире, но, заметив явные улучшения, расслабилась, готовая претерпевать вездесущую цементную пыль и наполненные мусором мешки, ожидающие вечернего выноса у входной двери.
Я обулся, надел старую панковскую куртку, выставил под ноги один из тяжёлых мешков и распахнул дверь, ожидая Маркуса, как вдруг увидел на этаже маленькую мышь. Забавная мышь неожиданным образом умилила меня, поэтому я начал взывать к домочадцам, чтоб все пришли, посмотрели на неё. Наверное, не само явление мыши на лестничной площадке так восхитило меня, а факт того, что это животное залезло так высоко на жилой этаж и сидит себе преспокойно у лестницы и смотрит на меня вполне осмысленным взглядом.
Сначала в коридор выползла мать, за ней ещё и кот вылез полюбопытствовать, что за сыр-бор. Маркус стоял сбоку, примериваясь ко второму мешку с мусором. Последним появился в дверном проёме комнаты батя. Рассмеялся и сказал:
— Персик! Ты чего сидишь? Это же мышь!
— Да, Персик! Смотри. Это же мышь! — поддакивала мать.
Кота мышь не интересовала. Он лишь поглядывал на неё из-за порога. И тут мышь совершила нечто революционное! Вместо того чтобы убежать вниз по лестнице и скрыться из виду, она бросилась в квартиру, пиратом идя на абордаж. Персик встретил её на пороге, но он уже староват да и в пору юности прославился спокойствием тибетского монаха. Он даже не смог её напугать — попытался схватить её лапой, махнул мимо, отпрыгнул сам, ошеломлённый её напором, а мышь молниеносно прошмыгнула дальше, жутко клацая зубами и подпрыгивая. Откровенно признаться, я даже малость пересрал, что она укусит или покалечит кота… или мать, как вариант. Ведь грызун испуган и агрессивен, к тому же никто не знает, какую заразу реально может переносить. С одной стороны — да, мышенция меня умилила, пока тихо сидела и никого не трогала, но другое дело, когда остервенелая яростная и клацающая зубами она влетает в квартиру, галопом проносится в кухню и ныкается за плиту. Теперь мы с Маркусом уже не можем просто взять и уйти с мусорными мешками, как собирались, ведь именно я стал тем самым человеком, из-за которого вся эта пренеприятная ботва и произошла. Я решил, что смогу мышь напугать, и она вылезет из-за шкафов, и далее мы её как-то выгоним обратно на лестницу. Наивный дебил, ****ь! Мать вручила мне длинную палку. Но я для начала решил пошуметь кастрюлями с одной стороны, чтобы она типа с испугу ломанулась и выскользнула с другой стороны ближе к раковине. Тупая идея. Мышь лишь упрочилась в решении сидеть и ни за что не вылезать. Мать уже начала злиться и говорить, какое я всё-таки недалёкое мудло, собравшее цирк вокруг домовой мыши. Ну, сука, в моей жопе всё ещё взыгрывает детство! Я даже вспомнил, как встречал такую же милую толстенькую мышь в туалете музыкальной школы, та меня тоже ничуть не испугалась, так и сидела под раковиной и смотрела на мелкого меня бусинками глаз. Но сейчас я уже реально злился сам на себя, потому что давно перевалил рубеж детства. Под все эти советские плиты ещё и хрен подлезешь, и я стал шуровать за плитой палкой, которую мне насильно вручили. И тут мышь начала кричать! Один Всемогущий! Как это было жутко! Она именно кричала, а я шурудил палкой, лишь сильнее пугая её, но она не выбегала. Мать уже серьёзно рассердилась и сказала, что типа «как хотите, но убирайте эту тварь из дома!».
Мы с Маркусом начали двигать кухонные ящики, плиту, грызуна уже вообще не было видно, я решил, что он влез внутрь плиты через дырки. В итоге мы разобрали днище плиты, выволокли все древние чугунные сковородки, но мыши так и не нашли. Вся эта котовасия продолжалась офигенно долго. Мы взяли фонарь, светили, искали, но тщетно. Наконец, Маркус увидел, что мышь вцепилась в стену и висит за шкафом-сервантом, о чём и сообщил. Тогда моя мать решила, что выгнать мы её вряд ли сможем, поэтому… наверно, её надо убить.
Я категорически отметал эту идею, считая, что мышь мы сможем выгнать. И она уйдёт, пусть с жутким стрессом, напуганная, но живая.
Твою-то мать… я не хотел… я не хотел убивать её…
Но Маркус согласился, сказав, что это единственный способ. Решение приняли независимо от меня. Маркус… он, как японский самурай, обратился к мыши и произнёс:
— Прости меня… я не питаю к тебе никаких личных чувств. Прости, что должен убить тебя…
Признаться, в этот момент я слабовольно ретировался в коридор вместе с котом, наблюдая за происходящим. Потом был грохот палки. И кроме этого шума, я услышал, как тело маленького существа бьётся в судорогах, борясь. Нельзя не понять, что это звуки бешеной агонии.
Удивительно, но моя мать, будучи женщиной крепко старше шестидесяти, спокойно и уверенно помогла Маркусу животину добить, убрала труп в пакетик и вынесла вон…
Когда вся эта неприятная история окончилась победой человека, мы с Маркусом вышли на улицу, таща на себе мешки со строительным мусором. Яростно метнув мешок в высокий огромный контейнер во дворе, я сунул руки в карманы и опустил голову, прекрасно зная, как глупо выгляжу. Иду и скрываю покрасневшие глаза под спадающими на лицо волосами, только вот втягивание ноздрями соплей выдаёт меня с головой.
Если бы не моё глупое любопытство в стиле «школоло» с умилением и этой безрассудной «тёплой любовью» к живым существам, эта мышь была бы сейчас жива, сидела бы себе и уминала объедки в подвале. Но нет, мой идиотский поступок из серии «глядите все, какая няшка!» привёл к смерти маленького существа.
Вот была жизнь… и нету… всё…
Одна маленькая жизнь. Однажды, когда я сам ещё ходил под стол, мой дядька сказал мне: «Не бывает маленькой жизни. Жизнь либо есть, либо её нет…».

***
А потом… ближе к лету, когда я носился со своим новым художественным ВУЗом, как с писаной торбой, в нашем доме появился замечательный сосед. Все трепались, что он — главный режиссёр какого-то московского театра. К соседу-режиссёру регулярно приходили и приезжали на мопедах очень модные и реально красивые парни, что от нас с Маркусом не ускользнуло ни в коей мере. Мы даже посмеялись над тем, что мне надо бы покусать локотки, что режиссёр не переехал в наш дом пораньше, когда я был более юн и учился актёрскому мастерству. Глядишь — переспал бы и в театр устроился. Режиссёр был мужик хоть и в летах, но с недурными внешними данными. Но мы с ним лишь здоровались, он недвусмысленно оглядывал нас, мы — его, а я особенно недвусмысленно оглядывал его парней. Хотя и Маркус тоже. Бывало, что мы как два старых пердуна переглядывались и сообщали друг другу, что вот этот новый патлатый прикольней предыдущего. Одна наша тусовая соседка и волею случая мать первокурсника с факультета режиссуры, который обладал весьма нестандартной внешностью, переживала, что «новый сосед» приглядится к её дредастому сыну, но переживала зря. Очень скоро все к режиссёру привыкли, как и к шлейфу духов, который он оставлял в лифте. Так зайдёшь — и сразу ясно, что сам главный режиссёр недавно в лифте ехал.
А потом в доме напротив появился «замечательный сосед». Только вовсе не замечательный, ибо парню, по-видимому, что-то ударило в голову.
Как-то вечерком я пил чай на кухне и услышал странные звуки, будто кто-то дудит во что-то. И «дудня» эта, отнюдь не дудение, разносилось по всему переулку. Я был заинтригован и заинтересован одновременно. Выглянул в окошко с кружкой чая и — вот оно! На балконе в доме напротив на третьем этаже — чувак, возраст не читабелен, ему могло быть как двадцать, так и тридцать лет. Парень наполовину гол, ибо жара, в руках он держал горн или скорее всё-таки трубу. Так и не смог рассмотреть наверняка. Чувак настойчиво дудел и дудел… и дудел, надо заметить, просто ужасно, ни в одну ноту не попадал, не мог попасть или же и не пытался. И всё бы ничего, но дудонавт стал регулярно проводить свои экзерсисы.
И вот в выходные человек-додунавт снова вылез на балкон и начал нещадно пердеть в свой горн! Я поперхнулся супом и закашлялся.
— Это ещё что? — спросил Маркус.
— Это новый сосед. Вон, посмотри на третий этаж…
Маркус встал, подошёл к окну и посмотрел на парня, не прекращающего ни на минуту свой адский трубёж. Маркус поглядел на него и снова сел обедать. Молча, едим свой суп, тишина, и снова оно — ощущение, что какой-то пьяный в жопу слон не может продудеть забитый хобот. Начинаю ржать с набитым ртом, представляя себе эту картину. Снова «ДУУУУУУУУУ», и я давлюсь следующей ложкой. Есть под такой аккомпанемент невозможно. Маркус ёрзает на стуле, пытаясь разглядеть неудавшегося трубача, и недоумённо спрашивает:
— Я не понимаю, чего он хочет? Он же совершенно не умеет играть на трубе! — констатирует он — человек, который играет на всём. — Что за фигня творится?
— История проста, как мир, — отвечаю я, — скорее всего парень на даче среди хлама нашёл древний советский горн и теперь пытается тут нам выводить трели. Смотри. — Показываю я пальцем. — Он сейчас силился протрубить пионерскую зорьку, но получилось чёрти что…
Пока мы ели, а процесс питания изрядно затянулся, потому что есть под такой звукоряд весьма сложно. Горе-трубач мучил инструмент в течение часа, а потом к нему вышел второй наполовину голый, но пожилой мужчина, поясница которого была обёрнута поясом из собачьей шерсти. Он протянул молодому человеку книгу и стал что-то втирать, тыча в неё пальцем.
Маркус сообразил, что, скорее всего, уже и предки его офигели от трелей, поэтому дед вручил ему книгу… ну, почитать типа.
Но не тут-то было, книгу, оказывается, предполагалось использовать в иных целях! Чувак прижал её к отверстию горна и дудел шёпотом в книгу… Нет, вот каково! Нелепейшая картина, достаточно лишь представить: стоит чел с голым торсом, красный от натуги, и дудит в книгу, которую зажал между горном и стеной!
Маркус предложил мне принести бинокль и рассмотреть получше лицо чудака на букву М, а между тем в окнах противоположного дома, равно как и в окнах нашего уже повисли лица любопытных людей. Какие-то подвыпившие кавказцы не выдержали и ругнулись матом с неповторимым акцентом горцев, проходя мимо окон «музыкального балкона».
Горнист долго не продержался. Виноват ли горн, отсутствие силы воли или же озлобленность сотен соседей в округе — никто уже не узнает.

***
С Хемулем, «Сучьей фамилией», Маркусом и ещё одним чуваком из Томиной тусовки решили сходить в клуб на концерт. Хемуль, вырвавшись из семейной жизни, тут же огнеопасно зафлиртовала со всеми попадающимися на пути штанами. Вдарила по пивку. Торжественно сообщила мне в предбаннике клуба, что стоит ей лишь поманить чувака, как он сразу станет её. Типа… она такие вещи чует. К чему эта странная бравада? Мне, например, очевидно, что «Сучья фамилия» снова запутался и включил лисье очарование в направлении Хемуля. Но ей пофиг, она не замечает даже, зато пожилому охраннику сообщила: «Вы такой очаровательный мужчина!». Мужику за полтос, но Хемуль привыкла флиртовать со всем, что одето в портки. Возможно, ****ь, я постарел… возможно, стал менее толерантным к глупости. Стал странно ощущать себя в этой компании. Всё-таки наша дружба осталась где-то на уровне школьной парты и конца девяностых. «Сучья фамилия» свалил в неизвестном направлении, предполагаю, он счёл, что тусовки с заигрывающейся Ленкой лишают его шанса на новый бесплатный секс. Она же распалялась в отношении нашего приятеля, а я заливался краской за себя и за неё, опасаясь, что мне потом кто-нибудь что-то выскажет или предъявит. Конечно, не выскажет, но отношение моё к Хемулю изменилось. Я изменился и она. Когда-то ведь расслаблялся под бурными флюидами её персоны и позволял времени и жизни течь сквозь меня. Я превращался в говёшку… и плыл, плыл по течению. Сейчас мне хватает борьбы, расслабленно плыть я уже не могу, а бороться с ней не имеет смысла. Поэтому лишь отхожу в сторону, позволяя Хемулю быть такой, какой она хочет. Я двигаюсь по пирамиде Маслоу вверх, а она всё так же радуется простым вещам, доступным древним хомо сапиенс. Кажется, мы впервые на грани, готовые посраться. Опять вдвоём, поодаль от остальных, выясняем отношения, но она вдруг сдаётся, а причина оказывается в том, что она не смогла пережить мою «голубую» связь с Маркусом. БРАВО, *****! Главное, неожиданно! Мне хочется спросить: «Да где же ты была раньше?». Почему спокойно и с кажущимся воодушевлением сносила мои привязанности до? Может, потому что она тоже вдруг осознала, что уже не девочка, а я не вредный мальчик, сидящий с ней за партой? И «голубизна» моя ломает привычные рамки желаемой нормальной жизни? Ну, вот… она всё-таки пьяна, эмоционально выпаливает, что места себе не находила после нашего визита, страдала и спать не могла:
— Я, между прочим, к Ромке пришла. И давай ныть, что не переживу всего этого, — говорит она срывающимся голосом, а у самой глаза слезятся, — я думала, я убью себя…
— Лен, прекрати… — называю её по имени, как раньше, когда хотел подчеркнуть серьёзность момента.
Понятия не имею, как на подобное реагировать. Учитывая, как долго мы свободно жили своими собственными жизнями, всё происходящее кажется мне шаржем на реальность. Или это маразм, или актёрский талант авантюристки.
— И что же Ромка?
— Что Ромка? Послал меня. Сказал, чтоб я не мутила ему мозг и дала спокойно спать.
Качаю головой и усмехаюсь своим чёрным кедам.
Мы молчим, а я поглядываю в сторону ребят. Стоически ждут, когда мы закончим с ней наши «семейные разборки».
— Скажи мне… только честно. Ты мутишь с кем-нибудь ещё?
— Ахаха, — рассмеялся я, — мне похвастаться нечем. Ты думала, я прынц ****ский?
— Нет, ну я-то почём знаю…
— Скажи мне лучше, где ты своих бесконечных мужиков берёшь? — язвлю я.
— Они сами берутся.
— Ну, конечно.
— А ты что думал? Я их ищу что ли?
— Лен, надо меньше «улыбаться».
Мне казалось, я колко пошутил тогда. Зря. Зря сказал про «улыбаться». На самом деле, я бы хотел, чтобы она улыбалась. Меньше злилась, меньше орала, стала уравновешенней, только плотина уже прорвана. Никто кроме нас самих с потоком стихии не совладает.


========== 2003-2017, V ==========

Когда я только выпустился из профлицея, попал на стажировку на киностудию. Мы сидели все… такие юные, дурные, наивные, в бошках ветер, в жопе дым. А какой-то главный мужик вещал нам про бонусы летней стажировки. Я лениво распластался на жёстком стуле с деревянными занозами на сиденье, мечтая быстрее сорваться и свалить, тусить, курнуть, вздрочнуть — мой фирменный набор весомых прелестей жизни. И от скуки я даже припоминал свой эровечер накануне, мысли о котором молниеносно приводили в движение чувственные импульсы, как вдруг один хер с параллельного потока — высоченный, громогласный чувак с патлами до лопаток, пробасил на всё помещение:
— А стажировка будет указана в трудовой книжке? Нам начислят стаж?
Потом он спросил что-то про пенсию, а я, дык, просто охуел прям там на стуле. Всё хоть сколько-нибудь чувственное, что во мне колыхалось ещё секунду назад, тут же опало от слов про пенсию. «Какая в жопу пенсия, чувак?!» — так и кричало моё сознание. Окей. Я не рубил фишку. Я был легкомысленный, пропагандирующий батин пофигизм, генетически неебово талантливый и одновременно «мистер проёб (в каком там уже?) поколении».
Я уговаривал себя, что серьёзные мысли о завтрашнем дне — ничто иное как занудство и трусость. Эту мимолётную слабость восемнадцатилетних я так и не прошёл, да и взваливать на себя ответственность никак не рассчитывал. Относительно ответственности в нашей семье решала мать, а она повторяла: «Успеешь ещё…». Понятия не имею, о чём она думала, может, считала, что меня ничему не надо учить — я сам всё пойму в одночасье. Я же… талантливый. Охуенный подход.
Где-то на границе восприятия я отфиксировал, что предки состарились, но всё ещё не готов был принять.
Февраль. Рыжий кот Персик умер тихо, незаметно, пока спал в ногах у лежащего на диване бати.
— Персик умер, — вдруг громко проговорил отец так, что я услышал его с кухни.
Тут же бросился в комнату. Батя вынес кошачье тело на руках. В глазах слёзы. Вот они уже стекли по небритым щекам и пропали в нестриженной бороде.
— Забери его. Я не могу.
Я взял уже одеревенелое тело на руки и не знал, что с ним делать. Подметил, что кот похож на чучело из дарвиновского музея. Ненастоящий. Шерсть в колтунах и не такая яркая, как в годы моего бурного студенчества. Сколько? Лет семь-восемь прошло? А мне казалось — совсем чуть-чуть.
— Надо, наверное, его куда-то положить? — сообразил я.
Маркус быстро пришёл на помощь моему недоумению. Пока он искал подходящую обувную коробку, я рассеянно стоял, держа кота так аккуратно, будто он дорогая китайская ваза, только бы не разбить; а батя снова вернулся на свой диван и заворчал:
— Это мой кот был. Мой. Вот он умер. Следом я умру. Ёлка купила мне чёрный костюм-тройку. В нём меня в гроб и положишь.
Никогда не забуду тех его пророческих слов. Он ведь знал. Ещё тогда. Словно спортсмен на старте. Знал, что выстрел уже прогремел, осталось лишь пробежать короткую дистанцию.
Кот умер во сне, вытянутый в длину, но как будто прямо на глазах ссохся. Уменьшился. Мы аккуратно положили его в самую большую обувную коробку и убрали в пакет. Я нашёл в кладовке совок и ещё какую-то ерунду, типа чем копать, и мы спустились с Маркусом по лестнице на улицу. Темень. Унылые фонари ничего не освещали.
— И что теперь? — спросил Маркус.
— На бульвар пойдём?
— А не далеко?
— Ближе? Пойдём к гаражам возле заброшенного дома. Там нас никто не застукает.
Центр Москвы. На дворе 2008 год. Свёрток с мёртвым котом покоился на промёрзлой земле, а ведь этот кот скрасил моё одиночество. Мы с Маркусом упорно долбили сначала корку льда, потом неподатливую твёрдую землю. Кажется, всё без толку. Я ощутил прилив панической волны, будто мы никогда не отроем коту могилу и он так и останется тут лежать. Вырыть яму, в которую бы поместилась коробка из-под мамкиных сапог, — дело нескольких часов. И мы решили, что коробка лишняя. Рыть просто адски невозможно. Земля вся скукожилась и не хотела поддаваться, словно противилась происходящему.
— Неглубоко совсем. Он по весне всплывёт, — сказал я.
— Нормально, — запротестовал Маркус, заставляя вынуть кота из коробки.
— Мы даже похоронить его нормально не можем.
— Земля промёрзлая. Чего ты хочешь?
Мы закопали его возле крайнего гаража и ушли. Я бросил последний взгляд на чернеющее взрыхлённое место, выделяющееся на фоне изморози и льда, боязливо предчувствуя, что кот — лишь первый спортсмен, сошедший с дистанции, дисквалифицирован за фальстарт.

***
Мать сочла, что удобный непьющий друг сына, живущий в её квартире и по доброте душевной помогающий ремонтировать, признаться, весьма косметично и медленно, метры «трёшки», — никто иной, как гарант спокойствия, оплот интеллигентности, при нём никто больше не сопьётся и не приведёт в дом ****ей. Поэтому она подняла свои застарелые педагогические связи и пробила себе через минздравского знакомого бесплатную койку в больнице имени Сеченова, чем была неимоверно довольна, жаждала лечить почки, обследоваться и застрять там на месяц или два.
Мне же в свободное от учёбы и подработки время пришлось начать валандаться с батей. Я  попытался. Уговаривал его что-то съесть, перестать пить. Но будем честны, не усердствовал.
— Бать, может, съешь что-нибудь? — настойчиво наседал я.
— Не хочу. Ща налью себе и пойду.
Минуты две он ковырялся с бутылкой, пока я стоически наблюдал, терпеливо поддерживая позицию невмешательства. Кто я такой, чтобы лезть к нему, ведь он всё всегда решал сам. С ним не поспоришь. Подумал, что он вот-вот уронит бутылку, а мне придётся стёкла собирать, а потом ещё пол мыть, тогда я явно опоздаю везде и получу ****ы.
— Давай, я открою, — не выдержал всё-таки, выхватил бутылку, открыл.
— Налей мне в чашку.
— Хорошо.
— Налей мне портвейн и ещё туда водку долей.
— Ты обалдел? — вскинулся я. — Тебя трясёт. Ты еле стоишь на ногах. Нафига делать себе «коктейль Молотова»?
— Да что там? Портвейн… он как вода.
— Может, не надо?
— Наливай!
И я послушался, как в школе. Сделал, что он сказал. Зря, но утешил себя мыслью о том, что в таком возрасте человек должен понимать, что он делает. Давно пора завязывать, но ему ничего не нужно, о чём он не преминет всем напомнить. Бессмысленно тянуть руки к утопающему, который мечтает встретить на глубине Посейдона.
— Давай, я вызову нарколога, он тебя прокапает, капельницу сделает…
— Если вызовешь — я их выгоню! — побагровел он.
Разгневался прям. Есть ли у меня право решать за него? Не уверен. Мне ведь так долго он сам повторял: «Ты кто? Петрушка. Что тут твоё? Ничего. Только козявка в носу…». И ещё одна чудесная присказка, начинающаяся с моего имени, которое я не упоминаю всуе: «… , … , твой портрет мы повесим в туалет!». А я как-то особо и не обижался никогда. Считал, так и надо шутить. Так и надо меня стебать. И по лбу ложкой просто так. Он ведь никогда меня не бил. Даже и не орал-то толком никогда. Только шутил и немножко с ехидством унижал. Странно, но его гневный голос — голос совершенно трезвого человека. Я ведь всегда угадывал малейшие изменения его интонаций, выпей он хотя бы крохотный стопарик. Кажется адекватным, только забывает всё. Бутылку при нём откупорил, а он спрашивает, есть ли она у него или уже на дне. Всё в его голове слилось в необъяснимый компот из только что, сегодня, вчера и пять лет назад. Времени нет, его не существует как такового, ничего нет…

***
Я смотрю на отцовские картины на стенах, и мне безудержно жаль, что он так легко сдался. А ещё мне жаль, что он тогда не послушал меня, он ведь НИКОГДА никого не слушал! Отдал за какие-то сраные два косаря двухметровый холст, написанный маслом, — его пленэрная работа 1972-го года, когда он возил студентов на Кавказ. «Бзыбь» я любил с детства. Её экспрессивные, живописные мазки натуралистично передавали камни и буйную реку. Местами проглядывался необработанный холст. Она была для меня особенная — масштабная (тем более для ребёнка), невиданная (я никогда не был в горах), дикая и неуправляемая река на ней олицетворяла характер отца. Я настойчиво просил его НИ ЗА ЧТО и НИКОГДА не продавать её! Я не забывал повторять ему это год за годом. Но один самоуверенный чеченский козёл, сосед наш по подъезду, который регулярно что-то да покупал у бати, явился и в прямом смысле снял картину со стены. Я тогда учился в профлицее. Пришёл домой, а стена пуста. «Бзыби» больше нет.
Главное… кому он её отдал! Этот чувак однажды пришёл, увидел опять-таки у нас на стене в коридоре холст в раме — свежая батина работа — древнерусский натюрморт с корзинкой лесных грибов, рябиной, какими-то крынками, а дух сказочный ему придавал ухват, приставленный к стене на заднем фоне. Чувак купил этот натюрморт, забрал домой. Прошло недели две, и он явился снова — принёс отцовскую работу назад.
— Что такое? — спросил тогда батя.
— Возвращаю.
— Почему?
— Ухват не подходит к горшку.
Сейчас я бы выронил в ответ что-то типа «лол что?», но тогда все лишь посмотрели на борзого чеченца выпученными глазами. Звучало как анекдот.
— Ты же не собираешься этим ухватом горшок в печь ставить? — тактично пошутил отец.
— Нет, ухват — не от этого горшка. Деньги возвращай, работу забирай.
Как можно после такой истории отдать вот этому, сука, конкретному человеку «Бзыбь»? Я считаю — НИКАК! С чем не могу смириться до сих пор.
А ещё мне жаль офигенную копию Сальвадора Дали «Полёт шмеля», которую он писал на заказ, такую спелую и сочную, как гранат, и копию Гогена, что была намного красочней и колоритней репродукций, которые я когда-либо видел. Но «ЖАЛЬ» — запрещённое слово в нашей семье. «Жалко — у пчёлки в попке», — так меня учил отец.
Однажды на даче к бате пришла заказчица. Она хотела, чтобы он нарисовал акварелью её дом с садом. Отец пошёл, посмотрел, написал шикарную мокрую акварель. Пришла пора забирать работу, платить, и дама возмутилась, что хотела нечто совсем иное. Села за деревянный стол в палисаднике, взяла листочек в клеточку и начала рисовать на нём план-схему, как рассажены на её участке кабачки, где растут помидоры, а где огурцы, сколько занимает места парник слева и где растёт крыжовник. Блин, мне было четырнадцать. Я покрутил пальцем у виска и ушёл гулять.
А совсем недавно какая-то манда заказывала у него ночное море. Он написал… несмотря на то, что крепко пил и редко брался за работу. Получилась приятная лунная ночь, пиратский корабль… Эдакая «Чёрная жемчужина», словно бы он смотрел «Пиратов Карибского моря». Бабе не понравилось, вечная отмазка: «Я представляла себе это совсем иначе». Картина осталась. Вот её-то я уже стопроцентно забрал себе. «Бзыби» ведь меня лишили. А пиратской «Чёрной жемчужины» не лишат!
При «совке» отец работал в школе изошником, художником-оформителем, рисовал плакаты, стенгазеты и Ленина на холстах, как и положено. Когда рухнул «совок», он торговал картинами на улице. Сначала, как и многие, возле Центрального Дома Художника, потом перебазировался с ещё одним художником на Арбат. Их никогда не гоняли, не рекетировали. Художники не лупили цен, выживали, как могли. Что с них брать? Отмажутся картиной. Батя даже умудрился получить с помощью своего ушлого непьющего приятеля поручительную грамоту от самого Лужкова, типа разрешение торговать картинами, которое можно предъявить, если вдруг кто-то крякнет. Но никто не крякал. А письмо от Лужка грело обоим душу. И они вдвоём частенько стояли напротив театра Вахтангова в лютый мороз, в межсезонье, по «денежной надобности». Потом Ельцин ушёл, всё стало меняться — батю обирали менты в переходе. Они забирали не только все деньги, но и все работы. Новые времена и новая власть родила новых псов. Псов, живущих по совсем иным принципам. Если в 90-ые воспринималось подарком судьбы, когда иностранцы покупали за баксы, хорошо платили, или на Арбате подходил какой-нибудь заслуженный артист и брал работу себе (эти истории ходили из уст в уста, как притчи), то в двухтысячных подарком судьбы считалось, что тебя не избили менты и не отобрали всё. Старой гвардии тяжело подстраиваться под новых людей и жить по их понятиям. К ещё одному витку кардинальных перемен им уже не приспособиться. Мы-то ещё не успели понять, а они уже не способны.

***
Сегодня проебал учёбу, заметил утром, что батя кашляет кровью, хотя курить меньше стал из-за того, что почти всё время лежит. Аномальная неактивность. Так больше продолжаться не могло. Я позвонил в платную имени Семашко и вызвал терапевта КМН (кандидатшу медицинских). Она приехала. Вид этой интеллигентной особы заставил батю не перечить и поддаться осмотру. Она забрала пять тысяч и печально сообщила мне, что у него как минимум обструктивный бронхит и вызвала скорую, предупредив, чтобы я не вздумал говорить им, что он крепко пьющий, иначе они его никуда не повезут, спихнут наркологам, а там его лечить никто не будет. И я молчал как партизан, отправил предка в больницу, еле-еле его до машины довёл. У меня даже закралась мысль: «А не грохнул ли его вчера-позавчера инсульт?». Или микроинсульты… может и множественные… Стал он как упрямый ребёнок, всё забыл, а я заставлял его пить чай.
Маркус мне, конечно, круто помог с ним, потому что батя два дня не желал меня слушаться. Как зайду, говорил: «Выйди вон!», но Маркус для него — чужой человек, умудрялся с ним договариваться.
А теперь всё туманно и непонятно… Я никак не могу прийти в себя поле посещения больниц. Всегда поражался твёрдости людей в них работающих.
Ну, да. Колбаснуло меня там… Нервный, блин. Стоял слушал, как ругаются в ординаторской по поводу отца… и других… что типа: «какой пипец, не смена, а чёрт-те что, привезли одних ненормальных!». До сих пор преследует тамошний омерзительный сладковатый запах. Часа два с половиной торчал в больничном коридоре, слушал, вдыхал… видел батю, а он, кажется, меня почти не узнавал…
Ощущение гнусное, будто я отправил его прочь, а он… потерял там остатки сознания — капризничал с тётками-врачихами, говорил: «Оставьте меня в покое!». Потом пришли санитары — молодые бодрые мужики, крепкие, адекватные. Блин, не то что я. Решили переводить моего батю из терапевтического отделения в другую больницу, а если конкретно, то — в дурку. Доводы про бронхит они пропустили мимо ушей, сказав, что нет у него ничего. Только я скорее поверю тётке КМН, чем санитарам и бабам из ординаторской, которые только и бухтели из-за двери, что отец мой не в себе.
— Ты кто ему? Внук? — спросили санитары.
Внук… Вот и иллюстрация ко всей моей жизни. Выгляжу как внук. Не наградила меня природа основательной внешностью, ростом, жировой массой, еблом кирпичом. Нет во мне ничего такого, что заставило бы всех этих госсотрудников побаиваться меня, уважать, желать угодить, потому что от меня пахнет деньгами, барсетка — от внушающего уважение бренда или ключи от мерса в кармане. Нет. Мы нереспектабельные. Всегда такими и были. Я даже снова ощутил себя девятиклассником, стесняющимся собственного отца, с той лишь разницей, что сейчас я заодно стеснялся и себя самого. За то… какой я.
Я наспех одел его, как смог, собрал со всех сторон взгляды отчаявшихся людей и побежал в другой корпус с его документами о переводе — печать поставить. Прочёл в деле диагноз: делирий… психоз.
Прочёл результаты обследований. Тему бронхита они обошли стороной. Хуле. Я ж сказал им, что он курильщик со стажем 65 лет. Как любил он шутить: «Ходить, говорить, пить, курить и ругаться матом я начал одновременно». Если бы не алкоголь в его жизни, сейчас он мог быть нехилым живчиком, который ездил бы, как раньше, на свои рыбалки да спокойно жил в палатке, ведя жизнь «дикого человека», как он всегда и мечтал, но «дикость» его теперь совсем иного рода…
Я напросился с санитарами — не отказали, подкинули меня на машине. Теперь всё переносилось на понедельник. Пришёл домой, все шмотки с себя снял, долго мыл рожу мылом, но запах больницы всё равно преследовал, а ещё пришлось звонить матери в больницу и донести до неё эти нелицеприятные новости. А от меня снова ничего не зависит.

***
Ровно месяц я навещаю отца в Кащенко — старая архитектура из тёмного кирпича, снег, талые сугробы, кипарисы, воспетые Сальвадором Дали, ели голубые, туи, пихты, огромное количество ворон. Меланхоличный пейзаж вуалирует здания, в которых ежечасно происходит психологическая война за сознание. Чертовски страшно.
Сегодня мне снился сон, самый обыкновенный, ничем не примечательный сон, в котором было как-то слишком тесно — много народу, люди из моей бывшей школы, какие-то едва знакомые, кто-то, кого я никогда в жизни не встречал. Тёмный, бесцветный сон, как будто дождливый… Я сидел в интернете, кликая по ссылкам, проглядывал новые художественные выставки. Неожиданно мне на глаза попалась какая-то пленэрная акварель одного из особняков больницы им. Алексеева. «Странно, — подумал я, — кажется, будто человек рисовал откуда-то сверху, словно с высоченного моста…». Неожиданная смена декораций, и я уже на детской площадке, сижу, покачиваясь на поскрипывающих качелях, вокруг какое-то действо, Маркус спорит с неизвестной бабкой и снова всё плывёт. Я с кем-то знакомым (но голова отчаянно сопротивляется вспоминать, кто же это конкретно был), оказываюсь в неприятном доме, по лестницам которого снуют туда-сюда люди. Стены окрашены в омерзительный, болезненный грязно-зелёный цвет. Мы поднимаемся по лестнице вверх, желая попасть на нужный этаж, в нужную нам квартиру. Смотрю на цифры, расположенные над каждым лестничным проёмом, проговариваю вслух:
1
2
3
4
5
6
— Чёрт! — говорит мой спутник. — Как мы туда попадём! Что же делать?
— Ерунда! — отвечаю я уверенно. — Мы сейчас снова спустимся и снова подымемся, и всё уже будет по-другому, даже неважно какой этаж…
Ещё не осознавая, что сплю, я знаю эту простую истину. Неважно, куда пойду во сне, я могу всё изменить в необходимую мне сторону.
Считаю этажи:
1
2
3
А вот и нужный — на ступеньке возле большой, покрытой белой краской двери, сидят люди. Среди них я замечаю отца. Иду мимо него, но он неожиданно ловко подскакивает ко мне и хватает, причём не руками, а как будто предплечьями. Захватывает меня в районе поясницы и нижних рёбер и начинает с огромной силой сжимать, как прессом. Жутко больно! Просто, ****ь, нереально больно! Кажется, что я вот-вот переломлюсь пополам, дышать трудно, сдавливает рёбра. Я хрипло выдавливаю звук, задыхаюсь, ощущая дикий страх:
— Что ты делаешь?! Мне больно!!! Зачем ты это делаешь?! — я с трудом произношу эти фразы.
Он не перестаёт сжимать меня, словно собирается раздавить, как весеннюю муху на окне, но отвечает. Звучит знакомый мне с детства голоса, но лишённый каких-либо интонаций, неокрашенный красками, безэмоциональный… будто бы чужой, как у робота, но всё же его голос:
— Я… обновляю клетки…

Просыпаюсь в панике от всего этого стрёма, от осознания, что меня поймали, и мной реально обновляли клетки. Мы часто беседовали с Маркусом по поводу сновидений, Кастанеды и прочего, и он прозвал меня сновидцем. Я не сильно-то размышлял о природе своих снов, но после такого… Их больше нельзя было игнорировать. Уснуть снова я смог лишь через несколько часов, под утро. Опять проманал учёбу, а утром позвонили из больницы и сказали, что у отца ночью был кризис — он едва не умер, его перевели в реанимацию в другую больницу.
Мать как-то призналась мне, что она перестала чувствовать эмоциональную связь с ним, а я, кажется, наоборот… Чёрт, как же больно…


========== 2003-2017, VI ==========

Двадцать второго апреля в день рождения Владимира Ильича Ленина отец умер. Накануне мне снился сон в золотых оттенках ренессанса, где батя улыбался сквозь стриженую бороду и был снова молодой, трезвый, малословный и, казалось, счастлив, что эта жизнь, наконец, кончилась.
Я решил его кремировать, желая развеять прах где-нибудь близ Тараканово — исконной вотчины его предков, где недалеко жил в усадьбе Шахматово Блок, а я впервые сбежал из дома и потерялся, а потом, найденный отцом, возвращался домой на оранжевой поливальной машине. В крайнем случае, я бы развеял его прах над Москва-рекой где-нибудь в Поречье, где прекрасно унылым ноябрём он, довольный, ловил мордатых сомиков. Но даже в таком простом и естественном желании Россия-мать меня наебёт, как выяснится. Нельзя просто так взять и сделать с прахом предка, что вздумается. Выдача на руки осуществляется только по бумажке с оплаченными работами по захоронению, дабы никто ничего не развеивал, не хранил вазоны у себя на книжных полках, не закапывал по лесам и дачным участкам.
Мать взяла на себя миссию известить батину дочь от первого брака. От Верки узнают и остальные — все те, с кем он не общался последние десять, а то и пятнадцать лет.
Возле морга человек шесть родственников. Я едва узнал Верку, которая давным-давно мыла меня в ванной и подарила Персика. Она — вечно юная и остроносая, словно вмиг постарела. Батиного брата узнал. Он с ним не общался с момента смерти бабки. А мой сводный брат так и не пришёл. Думаю, я его никогда не увижу. Да и пофиг! Оттуда все молча едем в крематорий на старом-престаром автобусе, в котором пахнет соляркой и стонут рессоры. А мне вспоминается битком набитый оранжевый автобус с бордовыми сиденьями, который, потрясываясь, ехал по пустому шоссе к Николиной горе, где дача Михалкова, а я стоял у кабины водителя, словно возле аквариума, и смотрел на дорогу, представляя, как кручу баранку.

***
Дядька Вовка удивляется в голос:
— Ты гляди, как на деда Алексея похож! — и лезет к гробу с фотоаппаратом.
Гнусная, отвратительная привычка! Я не помню лицо деда, а вот лицо отца — не его. Он — уже не он, лишь пустая измученная оболочка. Обритый. Лишённый своей бороды, которую он пронёс через всю жизнь. Какая ирония. Первый раз вижу его без бороды. Вот и ещё одно наебалово. Я кладу ему в ноги целую охапку белых хризантем. По-японски. Белый цвет — цвет истины и перехода в новую жизнь. Гроб кажется каким-то маленьким в этом зале с огромным потолком, каким-то крохотным и хлипким, кажется, что он не доедет до печи и вспыхнет прямо «на трапе». Что ж… твой самолёт уже не приземлится, разгерметизация на борту, пламя кругом, а за окном голубая весна. И когда закрывается железный занавес, отчего-то становится злодейски клаустрофобично. Ему должно быть всё равно. А я уже параноидирую о том, не выдают ли родственникам некий условно «общественный прах».
На улице — яркое солнце. Оно слепит и печёт. Мы расходимся. Батины родственники — на традиционную поминальную часть, мы втроём — просто домой. Хреново у меня в семье с традициями. Мы давно избавились от ненужного атавизма.
Этой ночью я прихожу спать к Маркусу на диван, в комнату, где я провёл своё отрочество. У него с некоторых пор появилась своя комната. Мы живём с ним в разных временных измерениях. Я — учусь, поздно прихожу домой, ночами частенько вкалываю либо по учёбе, либо по работе. Он же рано просыпается, а вырубается к полуночи. Мы как кот и пёс. Он давно уже спит, а я просто лежу рядом в темноте. Заимствую часть его одеяла. Надеясь, что сегодня смогу уснуть. Но ни хрена не засыпаю. И чем глубже ночь, чем ближе рассвет, тем фееричней мой внутренний психоз. Я бы охарактеризовал это состояние — медитативно-психологической агонией. Пока моё нутро жёстко билось в жалости к себе и осознании, Маркус тихо спал рядом. Такое бывало не раз: у меня ночной приход, а он спит, как младенец, ничего не подозревая.
В тот момент, когда ночь начинает сдаваться утру, моя мозговая депрессивная деятельность достигает апогея. И в минуту, когда я уже готов сожрать подушку, потому что пса внутри меня разрывает от желания взвыть и затопить всю комнату чёрными слезами, я вдруг осознаю что-то исключительно важное. Как будто лампочка загорается над моей головой! Ломка, которая накрыла меня в связи со смертью бати — ни что иное как ЭГОИЗМ. Мысль эта — уже не просто мысль, не просто слова — истина! Само «эгоистическое» откровение снизошло на меня. Я вдруг прозрел и поражённый новым открытием разбудил Маркуса, впотьмах быстро говорил о том, что чувствовал и до чего дошёл, поразмыслив.
Если у какого-нибудь моложавого гея типа меня, медленно теряющего оперение наивности, есть свой старший личный секс-гуру, то у меня свой философский гуру. Не знаю, кто слушал стенания Маркуса о его внутренних метаморфозах… возможно, никто. Возможно, ему хватало бурных тусовок и спутницы Марьиванны, обручённой со стариной Карлосом.
Проснулся я уже днём. Кажется, совсем другим человеком. Немного опухшим, немного вялым, но более решительным. В кладовке я, к своему удивлению, обнаружил портрет Ленина, который писал мой отец для какой-то организации ещё в годы советской власти. Холст слегка провис. Я посмотрел в глаза Ильича, решив, что и его пора отправить на покой, дать холсту новую жизнь.

***
Весна — время перемен и гулянок взахлёб, но этой весной я вдруг понял, что «старых» друзей у меня не осталось. С Хемулем мы больше не виделись и не созванивались. Тоже произошло и с «Сучьей фамилией», точно так же отвалились и все Маркусовы друзья-товарищи, с которыми мы куролесили, живя на окраине Москвы. Во мне впервые проснулось лёгкое сожаление обо всём том, что стремительно утекло в канализацию «личная история». Я даже поддался минутной слабости, залез на «Одноклассники». Посмотрел, как сейчас выглядят мои бывшешкольные. Ужаснулся, слегка удивился этому бабью и мужичью, воочию увидел, как быстротечна молодость. Самые «попьюлар бойз энд гёрлз» посредственно оплыли жиром, возмужали, возбабели. Стали абсолютно непривлекательными с моей точки зрения. Я даже нашёл мадам Каренину — ту девицу, из-за которой я сомневался в своей «гейскости». И что? Где та красота «серебряного века»? Где белоснежные жеманные кисти рук и лебединый стан, где достойные печального романса и цыганских завываний чёрные очи с опущенными опахалами ресниц? Куда делось? Нет. Исчезло, испарилось, трансформировалось. Теперь со страницы браузера на меня смотрела… пусть и пикантная, но всё-таки кустодиевская девица в павловопосадском платке. Эх, а я пророчил ей жизнь с олигархом!
Я умудрился даже отыскать Гангста-Джи. Вот кто точно нашёл своё место под солнцем! Она в Штатах, у неё две феерически прелестные афроамериканские дочки, а сама Джи управляет вертолётом. Охуенно. Молодца. Гуляет по пляжу с собаками и ездит в Лос-Анджелес. Вот что значит вовремя свалить в Штаты и не проебаться! С фоток на меня в обилии посыпалась настоящая «американская жизнь», как из кинофильмов 90-х. Наша несбыточная детская мечта. Свобода. Равенство. Права. Столько искренне «улыбчивых» фото я давным-давно не видел. Моя же улыбка тает от года к году, такая же тенденция по всей стране. Мы начинаем отходить от анестезии двухтысячных. Взрослеть. Всё ещё на что-то надеемся и чем-то грезим, как грезили наши предки. Они-то так и состарились в грёзах. Маркус замечает, как я вздыхаю, глядя в браузер, и подстрекает: «Напиши ей!». Не могу. Слишком мимолётно мы тусили. Слишком велика между нами пропасть. Теперь мы по разную сторону баррикад. Я не сбегу в Штаты. У меня здесь багаж. Да и я сам пока, как потерянный чемодан. Мне бы образование дополучить и приткнуть себя куда-нибудь. У меня старая мать. У меня восьмидесятилетняя тётушка в пансионате и… разочарованный во всём Маркус, страдающий приступами самобичевания и самоуничижения.
Я искренне рад, что хотя бы один человек из моего лихого отрочества не проебался. От её улыбки даже солнце ярче засветило.

***
Новый универ смог внести в мою жизнь свежий ветерок. Я крепко затусил. Стал поздно возвращаться домой, сокурсницы меня обожали, преподы уважали. Я, наконец, нашёл свою нишу, лелеял её, кайфовал, смаковал сложности и с радостью брался за любые творческие проекты. Маркусу явно не хватало такой же свежей струи, поэтому он немножко мне завидовал. И, когда я стал своим в доску, немного приоткрыл завесу тайны личной жизни. Меня не закидали помидорами, никто не изображал из себя шокированных или оскорблённых. По факту, Маркус стал частым гостем наших университетских посиделок и гулянок. Он умудрился даже ухлестнуть за одной моей одногруппницей, что сам я напрочь упустил из виду, пока меня не ткнули носом остальные. То, что он би — для меня не сюрприз. Да и… ему всегда девки нравились. Я же в курсе. Просто никогда не задумывался, почему он со мной. И… возможен ли такой исход, что он сольёт?
Я даже не ревновал. Спокойствию моему позавидовал бы удав. Я хорошо понимал суть фемины, которой он вдохновился. Меня лишь подбешивало порой, что он забывается. Забивает на наши совместные дела, отдавая предпочтение «помощи» подруге. Всё лето мы, по большей части, провели втроём. Она качалась со мной на качелях, снимала про меня видеоролики, хохотала, веселилась, фотографировала, звонила мне, переписывалась со мной. Над ним она скорее потешалась и регулярно тролила, но всё-таки была снисходительна. Ей явно нравилось в нашем обществе. Она с радостью пользовалась помощью Маркуса, не отказывалась от походов в кафе за его счёт, а тусила по большей части со мной. Я достаточно быстро вычислил, что она материалистка и прагматик. А ещё очень скоро выяснилось, что внутри неё цветёт буйным цветом гомофобка. Что же заставило её переступить через себя и общаться со мной? Может, я ей просто нравился.
Всё стало проясняться, когда Маркус получил от неё пощёчину. В один из дней, когда слегка перебрал и, вспомнив, как принято в хиппи-тусовках семидесятников легко лобзать всех девиц, решил, что поцелуи прокатят и с рождённой в 90-х. Не тут-то было. Девственная фурия отвесила ему хлёсткую оплеуху. Он ужасно обиделся. Пожаловался мне, что всего-то хотел по-дружески, от чувств-с (как не преминул бы сказать господин Бальзаминов), поцеловать её в щёчку, уж после стольких-то совместных историй и перипетий, а она взбрыкнула, как необъезженная лошадь. Я лишь спросил: «А чего ты ожидал?»
Вскоре мы с ней стали отдаляться друг от друга. Она, в один прекрасный миг, начала меня стыдится. Говорить, что я её позорю, потому что уеблан. Меня стыдно показать друзьям, ибо я вечно несу какую-то наркоманскую ахинею. Наверное, не простила, когда на её Дне рождения я сморозил про сон, где мы снимали втроём номер в отеле. Короче, я не цеплялся, потому что рядом были более задорные, весёлые, отрывные и готовые к авантюрам. Я увлёкся ими. Меня там больше хотели, чаще ждали, сами звонили. Я снова превратился в «Фигаро тут, Фигаро там». Окрылительно прекрасные дни увлекли меня. Захлестнули. После истории с тем неслучившимся поцелуем, мои университетские друзья сочли, что Маркус меня не достоин, что мне нужен кто-то такой же «охуительный», как я.
— Знаешь что?
— Что? — спросил я, поправляя шапку.
— Знаешь, что мне сказала про тебя моя Анфиска? А она никогда такого ни о ком не говорила. Я тебе отвечаю.
— Ну, не томи…
— Вот дословно скажу. Говорит: если бы я была на месте Маркуса, я бы его из постели не выпускала!
Смеюсь.
— Я тебе серьёзно говорю. Так и сказала.
Я хмыкнул, усмехнулся в нос. Позже донёс Маркусу, что, по мнению моей группы, — «меня нельзя выпускать из постели».
— Опять эти твои бабы! — возмутился Маркус. — Нет бы на меня внимание обратить! Всех шли ко мне! — шутит он.
Я-то знаю. «В каждой шутке есть доля шутки!» Он немного завидует, это очевидно. А потом ночью после очередных долгих разговоров за жизнь, говорит:
— Ты меня не любишь совсем. Меня не за что любить. Тебе со мной не повезло. Что я тебе сделал хорошего? Чем помог? Как-то облегчил твою жизнь? Нет. Если ты встретишь человека, которого полюбишь, я буду рад.
Молчу. Ещё один приступ занудства и нытья. То он слишком старый и больной в мире человек, то ему не повезло родиться в семье из одних женщин, то кто-то виноват, что не заставил его получить образование. А теперь я чувствую себя виноватым в том, что первым проявил активность, сбил его с нахоженного пути. Не зря же его подруги считали, что я — это сумасшествие. Сумасшествие прошло, остались сплошные разочарования. До кучи выясняется:
— Наверное, я всё-таки больше люблю девушек, потому что мне надо доминировать, а над тобой доминировать не получается. Да и… ты мне как брат. Ты — как родственник. А трахать родственника… как-то нехорошо. Я тебя трепетно люблю, ты — реально мне самый близкий человек, близкий по духу, мне с тобой хорошо. Секс — это что-то совсем животное. И… кажется, мне нужна тупая тёлка, которую хочется унижать. Секс — это ведь унижение. Тебя унижать не хочется. Ты — друг.
— Какой ты бред несёшь, — выдавливаю я.
Сам прям уже багровею. Вот-вот пар повалит сквозь поры на голове.
— То есть… тебе нравятся мудацкие тёлки. Ещё и тупые. Ёб твою… я всегда считал, что у тебя херовый вкус на тёлок. Ничего не изменилось, по-видимому. Я-то тут при чём? Ты ослеп что ли? Куда ты смотрел? Хули столько времени не мог разглядеть, что я не тёлка?
— Потому что я тобой дорожу.
— К чему мне информация, что у тебя плохо получается доминировать? Намекаешь, чтобы я переоделся? — я перешёл в режим злобного сарказма.
— Не знаю. Можно попробовать, но ты не захочешь.
— Не захочу. Я не выношу всех этих ****ых извращений и танцев с бубнами вокруг секса. Это всё удел импотентов и… баб, — зло выплёвываю я, как шовинист. — У меня таких проблем нет.
— Ты же знаешь, что во мне сидит баба! Да. Я чувственная баба! — срывается он. — Мне не хватает разнообразия, но мне не хочется ни к чему тебя принуждать.
— Ещё чего не хватало, — возмущённо бурчу я.
Чувствую, что если он не прекратит, я начну пуще язвить, потом громогласно орать и… могу вновь распустить руки. У нас уже бывало такое не раз. Я рвал на нём халат, рвал на нём футболку, давал кулаком под рёбра. Он сломал мне копчик, раздавил как-то на полу, скрутив, чтобы я не ****ился. У него занудный характер нытика, у меня — взрывоопасный нрав говнюка. В остальное время — мы прекрасно ладим.
— Сука! — я уже на повышенных тонах. — Кто из нас старше и мудрее?!
Ну, вот… Испортил настроение. Понизил мне самооценку. Спасибо.
— Да. Я — говно. Я испортил тебе жизнь. Хули ты ещё здесь?
— Выгоняешь?
— Хочешь — уходи. Я тебя не держу.
— Если я уйду… — набивает себе цену. — В этот раз уже точно не вернусь. Ты этого действительно хочешь?
— Делай, что считаешь нужным! — я взбешён.
Если сейчас не свалю и не покурю — хрен успокоюсь.
Ретиво одеваюсь и спускаюсь вниз. На улице ночь. Курю у подъезда. Ненавижу всех. Ненавижу всё. Но в первую очередь — себя.
Возвращаюсь минут через пятнадцать. Его высочество тёмный маг Маркус выпил валокординчику и лёг спать, сука. И ведь уснёт. А я буду бдеть, злится всю ночь, а с утра пойду на пары, так и не уснув. Пророчество сбывается. Ни свет, ни заря — я на кухне. Пью чай, глядя в окно. Появляется моя мать в халате. Вот теперь по ней уже видно, что она превратилась в старушку. Хоть и полноватая, черты лица стали острее. Собранные в хвост волосы почти все поседели. Трясущейся рукой проверяет чайник. Тремор у неё давно, от года к году лишь усиливается. Хочет поднять и налить себе чаю. Я подскакиваю, поднимаю полный чайник, наливаю кипяток в кружку, ставлю перед ней на столешницу.
В проёме появляется невыспавшийся Маркус — в спортивных штанах и кенгурушке. Капюшон на голову натянул. Вид страдальца.
Мать, видимо, уловила не выветрившийся с ночи аромат валокордина. Уж ей-то да не уловить!
— Антош, — обращается к нему встревоженным голосом, — у тебя что… плохо с сердцем было?
— С херцем у него плохо! — рявкаю я и ухожу на пары.


========= 2003-2017, VII ==========

— Скажи… — вдруг спрашивает мать, — а все геи — интеллигентные парни?
— С чего такой вопрос? — удивляюсь я, ища проездной по карманам.
— Ты, наверное, знаешь?
Ухмыляюсь со смешком и, как ни в чём не бывало, отвечаю:
— Не знаю. Наверное.
Она улыбается поблёкшими глазами. С чего вдруг спустя столько лет нашего необщения на интимно-личные темы задаваться этим вопросом? Я не слишком интеллигентен. А она вполне. Столько лет не приставала ко мне с распросами. Принимаю этот мимолётный тонкий намёк — за «понимание». Её родительская любовь ко мне оказалась выше желания слепить меня по образу и подобию «идеального ребёнка». Идеала не получилось. Всё-таки мне давали свободу выбора быть тем, кем я хотел. Спасибо. Я оценил. Пожалуй, сейчас это воочию видно. Лупа не понадобится.
<center>***</center>
Летом Маркуса засылали в командировки по России. Парочку он осилил один, а потом вдруг предложил мне поехать с ним, раз уж у меня появился свободный летний месяц. Я согласился, но утром по его ошибке мы опоздали на самолёт. Я разочарованно вернулся в бетонную московскую квартиру и твёрдо решил, что это судьбоносный знак. Раз сразу не улетел — лететь в принципе не стоит, о чём тут же сообщил ему. Он раскис. Сначала просил передумать. Потом упрашивал. Я наотрез отказался, сочтя, что работа — есть работа, и путать божий дар с яичницой — плохая идея. Да и с деньгами у меня опять хреново. Не за счёт же его работы лететь! Но Маркус кис от часа к часу. Закончилось всё тем, что он в прямом смысле начал слёзно умолять меня. Сказал, что я его заземляю, ему спокойнее со мной. Чёрт возьми. У него даже голос задрожал. Так-то он обычно меня отчитывает или занудствует менторски, а тут прям всю слабость свою на меня вывалил. Я думал «полечу-не полечу» — сущие мелочи, типа нафиг отвлекать его и палить? Но раз такая меланхолия… полечу, конечно.
И вот я впервые в аэропорту. Готовлюсь к своему первому полёту. Огромный airbus выглядит коровой. А коровы, как известно, не летают. Из двух мест выбираю место возле иллюминатора. Совсем немного волнительного ожидания… и туша огромного железного троянского коня взмывает в небеса. Ощущение, будто мозги впечатываются в черепную коробку. Летим. Внизу сквозь молочные облака проглядывают неприметные прямоугольники земли. Летим, чёрт побери! Я, кажется, даже начинаю привыкать, но неожиданно раздаётся какой-то странный звук. Как сигнализация. Таким звуком в фильмах обычно извещают об аварийной ситуации. Подобный сигнал не означает ровным счётом ничего хорошего! Это стопроцентный предвестник катастрофы. Я напрягаюсь. Напрягаю ушные раковины. Напрягаю мозги. Вслушиваюсь, внюхиваюсь в аэр, дабы узнать масштабы приближающейся катастрофы. Что же? Стюардессы забегали. А сердечко-то, хо-хо! Убыстрилось вместе с бегающими стюардессами. Гляжу — вот она… одна… возвращается и несёт оранжевый свёрток. Потом вторая. Оранжевые свёртки мелькают в проходе и ярко контрастируют с синей униформой. Но все оранжевые свёртки, которые я когда-либо видел (преимущественно в американских фильмах), означают лишь одно — спасательный жилет. Что там дальше по канону? Вываливающиеся сверху кислородные маски? В голове моей проносятся кадры из фильмов-катастроф. Что нас ждёт? Разгерметизация? Может, мы вынужденно садимся? Отвалилось шасси? Что происходит, мать их? Я ощущаю, как холодный пот стекает по спине. И не кондиционер тому виной, хотя реально ****ец холодно. Может, мы уже реально того? Вот и саднит холодом… на высоте в десять тысяч метров. Сука. Это, между прочим, паникой зовётся. И вот очередная стюардесса бежит с ещё одним таким же параноидально одинаковым свёртком. Я выглядываю в свой иллюминатор. Потом закрываю глаза и думаю, что… наверное, самое время умереть. И если это произойдёт, значит, так и надо. Колотун начинает отпускать меня, я полностью смиряюсь с неизбежностью. Я решительно готов. Кажется, неизбежность улыбается мне из-за левого плеча. Как там говаривал старина Карлос? Смерть — твой главный союзник? Я даже помню те строки: «Она всегда находится слева от нас на расстоянии вытянутой руки, и смерть — единственный мудрый советчик, который всегда есть у воина. Каждый раз, когда воин чувствует, что все складывается из рук вон плохо и он на грани полного краха, он оборачивается налево и спрашивает у своей смерти, так ли это. И его смерть отвечает, что он ошибается и что кроме её прикосновения нет ничего, что действительно имело бы значение…»
Через полтора часа мы приземляемся. Я словно после прихода — плохо соображаю. Город — тот, куда и летели, руки-ноги на месте. Что за подозрительная «околоаварийная активность»? Что за спасательные жилеты? Где катастрофа? Эй, ребята, я так не играю! Я уже расстался с землёй, не рассчитывая приземлиться. А никто кроме меня и не заметил проблемы. Упоротые люди. Но сигнал раздаётся снова. Я ещё не отстегнул ремни. Может, рано радуемся? Вновь спешащая стюардесса. Только теперь я отчётливо слышу речь за спиной и охуеваю от того, что «аварийным сигналом бедствия» компания S7 снабдила всех пассажиров самолёта, дабы те взывали кнопочкой к богине-исполнительнице их желаний — стюардессе. А оранжевые спасжилеты — это грёбаные фирменные пледы компании. «Какие суки, ёб твою мать!» — думаю я. И мне становится смертельно, истерически, панически смешно. Какой ****утый креативщик и бренд дизайнер соорудил это «убийственное» сочетание? Парни нюхали кокс и веселились? Что ж… я рад за них. Однако сколько моих нервных клеток сейчас отдались на растерзание и поиск смирения! Ватными ногами я выхожу на трап. Мне страшно смешно. Сегодня я заново родился. Незабываемый трип. И пока мы ждём багаж внутри стекло-бетонной коробки посреди бескрайнего поля, я делюсь своим трипом с Маркусом и понимаю, что уже... ОБОЖАЮ ЛЕТАТЬ!
А в связи с тем, что я снова возродился, незнакомый город воспринимается ещё острее, живее и эмоциональней. Селимся в двухместный номер хорошей гостиницы. Кровать двуспальная. На ресепшне улыбаются, извиняются, другого номера нет. Маркус отмахивается, сообщая сконфуженной девушке, что мы братья и переживём. Отмазка с братом хороша. У Маркуса действительно есть брат моего же возраста, совсем не похожий на него — сын Петровича, брат с другой фамилией. И я легко вживаюсь в образ брата, потому что по сути им и являюсь. А про наш нерегулярный ланистеровский инцест простолюдинам знать ни к чему. Меня это никоим образом не смущает.
Своему начальнику Маркус тоже представляет меня как брата. На что лысоватый отставной вояка говорит:
— И почему ты раньше брата не брал? Фирма ж оплачивает гостиницу. Отличная возможность по России поездить.
— Учёба, работа, — оправдываюсь я.
— Правильно, что вдвоём поехали!
Теперь я припоминаю, как однажды спросил Маркуса, не боится ли он, что его запалят в сомнительных отношениях со мной. А он со смешком ответил:
— С тобой? Нет!
Я не очень-то понял веселье по этому вопросу, равно как и ответ, зато сейчас разобрался. Заготовка с «братом», по-видимому, появилась давно, и он ей неплохо оперирует. Без зазрения совести.
Утром Маркус уходит в военную часть работать, я же неспешно собираюсь. Стук в дверь выдёргивает меня из мыслей. Я рассчитываю увидеть либо Маркуса, либо горничную, но, распахнув дверь, обнаруживаю на пороге молодого спортивного парня в одном полотенце. Я — в одних трусах. Он внимательно осматривает меня с головы до ног, я — его, и широкая непринуждённая улыбка визитёра вдруг пропадает, он извиняется, сконфуженно улыбаясь и объясняя, что перепутал номер. Я анализирую и смекаю, что это один из заехавших на днях молодых футболистов, которые постоянно дурачатся и ржут возле номеров. Я улыбаюсь ему, говоря: "Да ничо, заходи, если что...", чем конфужу его ещё сильнее, и закрываю дверь. Собираю отросшие волосы в хвост, влезаю в узкие джинсы и клетчатую рубаху. Вышагиваю конверсами по красной ковровой дорожке через длинный коридор, спускаюсь вниз и иду гулять по городу, методично составляя маршруты или же отдаваясь во власть улиц, разрешая им увлекать меня неприметными закоулками и дворами. Потом я возвращаюсь в отель, сажусь за чугунный витой стол во дворе, читаю книгу и либо жду появления Маркуса, либо обедаю без него, а стыкуемся мы уже позже в городе. Тогда я увлечённо тащу его через весь город в небольшой лес, который обнаружил, желая показать Маркусу чудные изогнутые деревья и овраг, по дну которого бежит тонкий ручей. Землисто-мшистый запах наполняет лёгкие предчувствием осени. Место это напоминает то самое, в котором мы с ним впервые столкнулись больше десяти лет назад в чате Тёмной Цитадели, когда катились вниз по склону в овраг, а я запутался в полах его плаща и нажрался земли. Мы и тогда ехидно пикировались, а я так мечтал надрать ему задницу и пустить в ход кинжальчики. Как будто ничего не изменилось! Только овраг настоящий, а не иллюзорный. Маркус всё такой же взвешивающий субстанции маг, а я импульсивный наёмник с горячей головой. Мы балансируем в нашем союзе ради неясной цели, потому что господин режиссёр счёл, что мы неплохо контрастируем. Маркус работает со стихиями, с тонкой материей, я же заземляю прагматичностью и материализмом. Я привык полагаться на себя, на остроту клинка и бдительность. Только бдительность моя с годами притуплялась.
Вернувшись домой из поездки, я обнаруживаю, что мать сидит на кухне и ест ложкой сахар из банки. Восторженно кидается ко мне, дико счастливая, что мы вернулись.
— У меня нечего есть! — сообщает она с некоторой претензией в голосе.
— Слушай, ну… я думал, ты как-то месяц без меня продержишься сама.
Все её причуды, которые меня подзаёбывали последние полгода, я списывал на ухудшающийся старческий характер, хотя Маркус намекал мне, что с матерью моей что-то не то. Типа она крэйзи стала. Я отмахивался. А тут заглядываю в морозилку — напрочь утрамбована куриными ногами, а мать заливает, что ей жрать нечего. Логически вычисляю, что она регулярно ходила в магазин и покупала куриные бёдра, складывала их в морозилку и тут же забывала. Заглянуть снова в холодильник она не соизволила, питалась бутербродами… и ела сахар из банки. Всё это действительно смахивало на «ту-ту, товарищи».
Чем дольше живёшь с человеком, тем меньше замечаешь.
Звонила моя тётка из пансионата.
— Что с твоей матерью происходит? — спросила меня возмущённо.
— Ну, что? Она паникует из-за здоровья и давления. Каждый день вызывает Скорую. Те приезжают, говорят, что всё нормально, дают ей глицинчик и капотен под язык, она играет им Рахманинова, они слушают, шутят и уезжают, — рассказал я.
— Она распустилась. Сделай что-нибудь! — тётка пыталась воззвать к моей ответственности.
— Я же не могу ей запретить вызывать Скорую.
— Она с тобой распустилась. Ты её распустил.
Промолчал. Опять я во всём виноват. Я и так живу с ней, занимаюсь всем вплоть до готовки обедов на всех, доучиваюсь. Работаю… Даже по ночам за компом. Что я ещё сделал не так? Я не спас отца от водки, не вычислил его расползающийся рак лёгких, не заметил, что мать теряет рассудок. Да. ****ь. Я тусил. Да, *****. Я учился. Да, *****… я вообще-то хотел немного пожить своей жизнью, но всегда возвращался домой, потому что только я могу, как оказывается, сделать так, чтобы всё в этом доме оставалось в некотором константном состоянии. Мы договорили, а я подумал о том, что очень давно не навещал её в пансионате, лишь периодично общаясь по телефону.
<center>***</center>
Проходит ещё пара недель. Мне звонят ранним утром на домашний. Я, не выспавшийся после ночных сидений за дизайнами, беру трубку. Неизвестный женский голос спрашивает, кто я. Я недобродушно буркаю, что-то типа:
— Я здесь живу. С кем я, собственно, разговариваю?
Из пансионата. Я уже догадываюсь, только голова упрямо отшвыривает эти мысли, разбрасывая, будто осенние листья, но они всё равно летят в меня. Из трубки сообщают, что у тётки резко поднялось давление на выходных, её отправили в больницу. Там она и умерла. Инсульт.
Сейчас я уже не такой растерянный, как тогда с отцом. Я знаю, что делать. Ей исполнилось восемьдесят. Она до последнего держалась молодцом. Голова — в порядке, только ноги подводили. Вот ведь… совсем недавно отчитывала меня, как обычно, по-учительски, на мать ругалась, недовольная распущенностью, а сегодня я опять в крематории. Один. В руках огромная охапка белых хризантем. Кремацию почему-то перенесли на полтора часа. Какие-то накладки. Я вынужден сидеть в коридоре и смотреть на парад гробов и рыдающих родственников, смотреть на Анубисов в человечьем обличье с их холодным мумифицированными лицами непричастности. На скамейке подле меня вянут пушистые хризантемы, роняя охристо-зелёные листья на кафельный пол.
Я невольно слушаю, какую ахинею несёт священник пожилым родителям, кремирующим молодого сына-сноубордиста. Какую муть поп несёт эти двум убитым горем людям! Про какой-то грех и расплату. Я слушаю, чувствуя, как яростно сжимаются кулаки и дёргаются желваки на лице. Как же я ненавижу религию! Не те слова они сейчас хотели бы услышать. Не те слова сейчас наполняют их и без того заполненные головы. Вся эта греховно-расплатническая чушь преподносится, как великое благо и того хуже… типа сами виноваты. Виноваты в том, что родились? Во мне кипит гнев. Так и хочется подорваться, заткнуть хлебало этому служителю господню, сказать ему, что он тупой мудак, что он никто и звать его никак, что он ничего не понимает в этой жизни и несёт пустые слова, гнусные, оскорбительные, удручающие. Такие нечестные и лицемерные, что мои хризантемы вянут…
Но меня вовремя дёргают с места, приглашая в зал. Никто кроме меня не пришёл тебя провожать, тётка. В этом ли не знак? Что у тебя было в этой жизни на самом деле? Кроме меня… только книги.
Я вспомнил, как ходил после школьных уроков к ней в библиотеку за журналом Птюч и Ровесник, а она разрешала мне забирать сердцевину журнала с плакатами. Или… момент, почти стёршийся на границе моего сознания, как мы гуляем по осеннему Парку Горького. Мне четырнадцать. Вокруг желтеющий пейзаж, осень расстаётся с зеленью, сменяя спектр в тёплую охристую гамму. Мы платим какие-то условные рубли и залезаем в ржавую кабинку на чёртовом колесе. Медленно ползём всё выше и выше и будто замираем на вершине, скрипя и болтаясь на ветру, как хлипкий каштановый лист. Сиреневая серость обнимает город, а меня охватывает лирическое очарование меланхолии жизни.


========== 2003-2017, VIII ==========

Хемуль и Злой Эльф встретились впервые за долгие и одновременно молниеносные двенадцать лет. Встретились неожиданно для самих себя, спонтанно, экспромтом. Когда он взбегал по длинной лестнице подземного перехода, её долговязая и худющая фигура маячила возле печатного ларька. Эльфу даже показалось, что вся его жизнь — лишь сон, а он снова в 11-м классе: снова весна, снова май, ему сдавать экзамены, а голову дурманит солнце, воздух, наивные надежды и простые желания, а она опять ждёт его, потому что он по обычаю опаздывает. Скользкое чувство «знакомости» всего происходящего ритмично стукнуло в груди. Она всё так же сутулится, высокая, плоский живот торчит из джинсов, короткая кофточка, подчёркивающая… какой там? Третий размер? На плечах лёгкая кожаная куртка, волосы длинные она отстригла давно. Теперь неизменно короткая стрижка. Лишь лицо выдаёт возраст «недевочки». А помада, как и в юности — розовая. Он подходит к ней, улыбаясь, как всегда, уголком рта. Они обнимаются, будто не расставались. Она на минуту зависает, обхватив его за шею и раскачиваясь, а он снова ощущает в её объятиях глубинный материнский инстинкт. Сбрасывает эту особенность на то, что она всё-таки трижды мать.
С чего начать? О чём говорить? Но Хемуль будто бы и не заметила долгого перерыва. Она готова заполнить брешь, начать первой.
Начинает, разумеется, с детей. Рассказывает про старшую дочь — ей пятнадцать, встречается с одноклассником-второгодником из неблагополучной семьи, Хемуль заодно «приютила» и его, потому что «парень он неплохой».
— Знаешь, она меня прям пытала сегодня — с кем это я гулять намылилась. Отпускать не хотела, — смеётся.
— Что ты ей сказала? — ухмыляется Эльф.
— Сказала, что со старым-старым другом.
— Я совсем не ощущаю себя старым, — улыбается Эльф.
Он нынче вполне в тренде — бритые виски, длинные волосы собраны в самурайский хвост. Выглядит безвозрастно, ему на вид можно дать и двадцать, и двадцать восемь, а сколько на самом деле — не поймёшь. Только взгляд более жёсткий. Прикинут молодёжно: узкие джинсики, кеды, худи, джинсовка, пирсинг до сих пор при нём. Хемуль замечает, что всё-таки кое-какой пирсинг он растерял, вынул серёжки из ушей, заменив на плаги, подоброс татуировками, выглядывающими на шее и кистях рук.
— Знала бы она… с кем я иду — точно бы не отпустила, — кокетничает Хемуль.
— А мелкие что?
— Ну, мелкая-то уже не мелкая. Ей двенадцать, есть с кем действительно мелкую оставить. Раз уж я сегодня вырвалась — гуляем! Дай я только пивка себе куплю. И покурю спокойно, наконец.
В магазине Хемуль порывается что-то покупать Эльфу, как делала, будучи десятиклассницей, но сейчас он твёрд. Никакие уговоры или же требования не прокатывают. Не пьёт он, не курит. Что за человек?
Судя по тому, как Хемуль затягивается сигаретой и отпивает первый глоток пива из бутылки, он понимает, что разговор предстоит подробный и долгий. Он ведь знал, что миленькой беседы «не о чём» не получится. Когда два человека с серьёзным прошлым встречаются, что-то да прорвётся.
На Болотке удивительно пусто для тёплого вечера. Эльф и Хемуль прогуливаются по аллее, Эльф ловит на себе и подруге взгляды прохожих.
Как они смотрятся вместе? Как рано родившая мать и сын? Как любовники? Странная пара, уж точно. Хемуль громко говорит, Эльф немного комплексует из-за её громогласности. Чувствуется в этой эмоциональности потаённая перманентная истерика.
— Мелкая от него? — спрашивает Эльф, вспоминая панка и прыть подруги.
— От него, — вздыхает она.
— Он всё так же бухает или зашился опять? Он ж чувак нормальный. Я б даже сказал — порядочный.
— Ага… Порядочный… — она выдыхает дым и смотрит куда-то на сиреневое облако. — Я тоже так думала, пока его телефон не вскрыла. Сука он. Вот кто. Говорить о нём не могу. Блевать охота. По командировкам он ездил. В каждом полустанке по ****и старой. Знаешь, какую дрянь они ему слали? Я такого в его телефоне насмотрелась…
И она в красках рассказывает Эльфу историю предательства, пьяных дебошей, мордобоев на кухне, бирюлёвской ненависти, распускания рук, скандалов и прочих прелестей в брезгливых подробностях. Эльф живо представляет себе фотографии разверзнутых вагин сорокапятилетних баб из глубинки и тусклую комнатку в маленькой квартирке, уставленной советской мебелью, где за окном ночь, а остервенелая от находок Хемуль будит мужа среди ночи, ****я его по лицу.
— Не разведёшься?
— А куда я с тремя детьми денусь? В родительскую двушку? Там брат. Я когда это всё узнала, думала что-то поменять, но это, оказывается, так сложно… любовь настоящую найти. Я всего-то навсего хотела… — на небо смотрит, будто перед Богом исповедуется, — Любви. Любить я хотела. А теперь я и в любовь не верю. Дети — вот моя жизнь. Самое главное для меня — дети.
Эльф хмыкает, печально поглядывая на свои кеды.
— А он что?
— Что он? Как выпьет, так начинает дочерям говорить: «Я вас люблю, а мать вашу ненавижу!», они сидят, смотрят на него и охуевают. Потом спрашивают меня: «Мам, что с папой?» А что я им скажу? Мудак ваш папа?
— Самое страшное — это жить с человеком, думать, что знаешь его, только вот не знаешь нихуя, — подытоживает Эльф и просит у Ленки сигаретку. Закуривает и продолжает. — У меня во дворе тёлка одна есть. В детстве дружили. Тогда ж все дружили. Я чёт встретил её, она мамаша одинокая. Я ей кое-какие вещи отдал родительские, продавать ломало, а ей, вроде как, пригодились. Ну, короче, как-то так вышло, что Маркус с ней сдружился. Влез по уши в её проблемы с мужиками, с ремонтом. Часто к ней вечерами в гости заглядывал. Я не вмешивался, она — тёлка тупая, мне с ней ловить нечего, неинтересно. Сам я в институтские времена с бабами пропадал и до глубокой ночи загуливал. Но одно дело я — ты пойми, — Эльф закашливается, но сигарету не выбрасывает, — без задних мыслей. Он — би. Я как б не параноик, но у меня в какой-то момент тоже пердак бомбануло. Он ноут свой оставил на столе с сообщениями в ВК. Там даже листать далеко не пришлось. Она ему писала что-то типа «Я вся теку» и прочую ***ту подобного рода, а он смайлы с поцелуйчиками, с сердечками рассылал и «я тебя хочу». Сначала я думал, что тупо, ****ь, возьму бейсбольную биту и отпизжу нахуй его и… сука. Вот ща говорю об этом, и трясёт прям от злобы, пидорасит всего. У меня от него секретов никогда не было. У него вроде как тоже. Как я полагал. Я, конечно, в руки себя взял, кулаки сжал — твёрдо решил — ****иться не буду. И… кстати, ирония. Тоже… бужу его и говорю: «Рассказывай давай, что у тебя с ней. Как долго? Когда? Что? Не надо из меня мудака делать. Я не тупой». Он мне в ответ: «Ты всё не так понял!» Я в тот момент чуть не ёбнулся, думал — ****ец, урою. Что не так-то? Что я не понял? Я ему текстули сообщений пересказываю, ору, что аж стены трясутся. Все соседи ближайшие слышали. Сто пудов. Он пересрал прям, видно. Лепетал что-то… типа успокоить меня пытался. Я завёлся, как собака. В итоге — звоню ****е и говорю ей в трубку: «Чё за ***ня? Я к тебе нормально относился. Думал, ты — человек. Что у тебя с ним? Как долго?» Она в ответ тоже лепечет что-то про то, что я всё не так понял, типа ничего не было. «Я не виновата, он сам предложил!» Я звонок сбросил. Как издеваются. За тупого меня держат. Я тогда психанул крепко, подорвался куда-то, хотел из дома уехать на эмоциях. Хуй знает, куда б я поехал, некуда ведь. Не к кому, *****! — Эльф зло смеётся. — Но да не суть. Он в итоге меня остановил и запилил кул стори про то, что она, бедняга, никак не может бросить своего мудацкого мужика. Маркус вечно корчит из себя психоаналитика-спасителя. Он придумал идею — устроить с ней виртуальный роман-переписку, чтобы она почувствовала себя неотразимой и легко бы рассталась с уродом своим. Она предлагала меня оповестить о затее, но Маркус сказал, что я не одобрю и буду против. Естественно, я не одобрю! Но всё тайное рано или поздно становится достоянием общественности. Я кое-как это переварил. Сидел потом в баре один, пил чай чёрный. Думал. Вокруг народ веселился, тусил, бухал, а я, *****… В БАРЕ ЧАЙ ПИЛ! — он акцентирует на последних трёх словах, затягивается, снова кашляет, держит сигарету большим и указательным пальцами. — А потом написал ей длинную тираду смской: «Взращивай волю! Пока ты позволяешь другим думать и решать за тебя, будешь хавать дерьмо». Я понимаю, что моя «кул стори» с твоей никак не сопоставима, но, тем не менее, я кое-что ему так и не могу простить.
Хемуль кивком предлагает Эльфу продолжать.
— Собственно, это тогда же и было, после вскрытия правды. Я — чел эгоистичный в принципе. И попросил его с ней больше не общаться, потому что она знала меня с детства и таким поступком — харкнула мне в морду, считай. Я к ней всегда хорошо относился, с пониманием, но такую мутату не прощаю. Маркус — он упрямый старый хрыч, считает себя умнее других. У него по жизни существует одно правильное мнение — его. В этом мы с ним до неприличия схожи. Я просто параллельно был весь в проблемах с матерью. Как универ закончил — так сразу и началось. Она ж у меня с деменцией. Я полгода таскался в суд, доказывал её недееспособность, бегал по психдиспансерам, чуть сам крышей не поехал, вся эта канитель с матерью тянулась жутко долго и никак не решалась. В итоге я отправил её в платный пансионат для геронтологических больных. Цена удовольствия — сорок косых в месяц. Хорошо, образование понтовое получить успел, не проебался. Я тогда брался за любую работу в принципе. Пахал днями, ночами. В общей сложности за три года её пребывания в пансионате я проплатил сумму, на которую мог бы купить неебовый крутой джип и рассекать королём по МСК. Да и это как-то психологически напряжно знать, что тебе по-любасу сорок тыр отдать в конце месяца. У Маркуса с работой жопа была полная, а я въёбывал. И тупо просил его мне как-то помочь, а не носиться на побегушках как по свистку к тёлке, у которой несколько мужиков-страдальцев постоянно рядом ошиваются и бабки подкидывают в почтовый ящик. Мне, сука, как-то помочь в принципе! Морально просто. Я ж большего не просил. Знаешь, что он мне ответил?
Хемуль смотрит на Эльфа, ноздри которого яростно раздуваются. Он мусолит дотлевающий бычок между пальцами.
— Сказал: «Я там нужен! И могу помочь. А ты не притворяйся нуждающимся и слабым. Тебе помощь не нужна. Ты — сильный». Я обдумывал его слова. Льстил ли он мне? Комплимент или оскорбление? — Эльф швыряет бычок в урну, но промахивается, — А звучало, как упрёк.
— Итог? — усмехается Хемуль после совместно выплеснутых эмоций. — Я со своим долбоёбом до сих пор. Ты — со своим. Заслуживаем ли мы что-то лучше? — она сглатывает, в глазах затаились сдержанные слёзы. — Чую, я сегодня приеду домой и бухну. А с матерью-то что?
— В этом году Маркус устроил её в государственный пансионат. Мне некогда — я бабло рублю, а он работу потерял после двадцати лет стажа на одной фирме. Их сегмент развалили пришлые путинские петербуржцы. Вся монополия — теперь у них, а Маркус безработный. У него времени — вагон. Он собрал все документы, я взял кредит — кинул денег врачам в Кащенко, и вдруг за пару месяцев всё резко само собой решилось, как по мановению волшебной, ****ь, палочки! А я три года ****ся — её никуда не брали, всем насрать. Соцработники только предлагали мне самому ухаживать. Я даже пытался. Нас с Маркусом хватило на месяц. Обвесили весь дом экшн камерами — за мамкой моей наблюдать. Она ж в неадеквате полном — плавленые сырки на газу грела. За тот месяц у меня иссякли деньги. Работать не получалось. И я начал двигаться умом. У меня реальные глюки случались ночами, типа она меня зовёт и опять что-то дикое учиняет в квартире. Один мой старый приятель-психотерапевт сказал, что за рубежом запрещено родным долбаться с деменционными больными. Тупо опасно. Крышесносно. Поэтому без вариантов, — Эльф застёгивает джинсовую куртку.
У Москва-реки веет прохладой. Уже стемнело. Набережную окутывает оранжевый свет фонарей, а в ряби реки пляшет и переливается разноцветная подсветка. Под мостом поёт под гитару молоденький мальчишка. Хорошо поёт. Что-то кристально-блюзовое, страдательно-миссисипское.
— Я её год не навещал, — признаётся Эльф. — Не могу. Надо, а я не могу. Что она скажет? Снова заволнуется? Узнает во мне брата? Мужа? Или опять скажет: «Мальчик, а ты кто?» Я насмотрелся на все эти больницы, хрен развидишь. Как-то приехал навестить её в четырнадцатую — у тебя на Кантемировской, так она там сидит на скамейке с другими, поясом от халата привязана, халат нараспашку, сама голая. Я спросил: «Чё за херня? Почему привязали?» Они в ответ — мол, перерывает чужие кровати, другим мешает. — Лицо его ещё сильнее суровеет, он поднимает воротник джинсовки вверх и продолжает. — Она так гордилась, что ветеран труда, пятьдесят лет проработала. Государству похуй на её ветеранство, на медаль её и беспрерывный стаж. Оно для неё — ничего не сделало. Да и я не лучше.
Хемуль берёт Эльфа за руку, тонкие пальчики её проскальзывают ему между пальцев и сжимаются в замок.
— А моя мать сгорела за несколько месяцев от рака. Сказала: «Я заберу всю твою боль» и ушла. Мне её так не хватает. Господи, знал бы ты, как мне её не хватает! — голос Хемуля подрагивает. Пальцы сильнее сжимают его руку.
— Знаешь, а я ведь любила тебя…
Эльф молча слушает, смотря перед собой.
— Я это только сейчас поняла.
Город шумит, заглушая чью-то боль и выскользнувшие признания. Сумерки окрашивают его синей тоской. Две фигуры неспешно двигаются вдоль набережной.
— А ещё мне кажется, что мой брат — тоже гей.
— Почему? — печально улыбается Эльф. — Может, тебе просто мерещатся геи?
— Он когда мелкий был — тебя обожал, у него как у лисы — сто сказок все про тебя. А потом… я рядом с ним так ни одной девки и не видела. Сейчас он бухает, завёл двух собак. Ни с кем не общается. Я думаю, он не может принять свою ориентацию. Вот и скатился совсем.
— Не факт, Лен. Хотя… тебе виднее. Ты всё-таки его сестра. Я помню его четырнадцатилетним мальчишкой с соломенными волосами.
— Ему тридцак уже. Прикинь?
— Взрослой себя чувствуешь?
— Не-а, — она мотает головой и прижимается к плечу Эльфа.
— И я нифига нет.
Они сворачивают в Нескучный сад, где деревья тонут в спустившейся чернильной темноте. Лишь дорожки освещены яркими округлыми пятнами света.
— Мне снился сон недавно, — вспоминает Эльф, — будто я снова мелкий. Пытаюсь уснуть в большой комнате. Темно, но я различаю силуэт книжных полок у стены и две фотографии в рамке, которые там когда-то висели: мои дед с бабкой и дядька Адик. Вся комната — как эти фотографии цвета сепии. Я разглядываю книжные полки и книги за стеклом, пытаясь уснуть. И вдруг полки начинают транслировать мне чью-то жизнь — всех моих ушедших родственников. Я лежу и смотрю чёрно-белое кино с мелькающими кадрами из старых фотоальбомов, и на меня накатывает огромное, страшное и тягучее одиночество. Такой глубокий детский страх — природный, масштабный, всепоглощающий. Одиночество это… как набухшая туча. Но я слышу голос моей тётки. Как будто она рядом в этой темноте. Протягивает мне руку. Я узнаю её — тонкая рука с мелкими веснушками и золотым перстнем с тигровым глазом. Я протягиваю свою руку, желая коснуться, и вдруг понимаю, что её рука — не есть продолжение моей тётки. Тётки — нет. А в темноте лишь одна кисть, как чеширская улыбка без кота. Это так ****етски стрёмно. Я проснулся среди ночи и долго потом не мог уснуть. Крипово?.. Да? Вполне психоделично, зато явственно отражает текущее положение дел. То поколение ушло. Безвозвратно.
Они гуляют допоздна. Хемулю звонит волнующаяся старшая дочь.
— Я скоро приеду. С кем гуляю? — Хемуль игриво улыбается Эльфу, — я тебе потом расскажу.
 Эльф сажает Хемуля на последний уходящий трамвай, пустой, будто бы уносимый призраками. Понурый и опустошённый он возвращается домой. Вальяжный Маркус встречает его в коридоре. Благодушно и участливо заглядывает Эльфу в глаза.
— Как погулял? Доволен?
— Даже не знаю, что тебе сказать…
— Судя по выражению твоего лица, видимо, не доволен.
— Не знаю. Просто мы вывалили друг на друга всё наше нестиранное бельё. Я даже не уверен, что мы когда-нибудь ещё встретимся. Наша встреча амбивалентна. Я сегодня искупался в безнадёге. Налей-ка мне лучше чаю. Надо бы… прижечь.
Маркус тянется к чайнику на плите.
— Чёрный. Крепкий. Очень крепкий. Две большие ложки сахара, — Эльф бросает джинсовку на тумбу и добавляет, — спасибо.


========== Эпилог. Семнадцатый год. ==========

Мы 15 лет вместе. Когда ему хорошо — он как накуренный школьник, когда плохо — превращается в занудного старика. За эти годы он умудрился один раз вынуть меня, невменяемого, из окна — побочный эффект неудержимой молодости со склонностью к депрессиям и импульсивным поступкам. Я простил ему влюблённость в 14-летнего мальчишку, «виртуальный роман на районе» и сомнительный интерес к девчонкам-подросткам из гимназии, где учился сын его подруги. Но… как говаривал мой давно почивший дядька, — «всё пройдёт, как с белых яблонь дым…»
Маркус не работает три года, мечтает играть в клубах и грезит звукозаписывающим лейблом. Хемуль так и осталась со своим панком, собирается рожать четвертого ребёнка — мальчика. Завела двух кошек, собаку и трёх хомяков. Отчаянно создаёт уют, с остервенением и страстью. «Сучья фамилия» настрогал детей с одной бутовчанкой, делает бизнес на фильтрах воды, последний раз звонил занять в долг, о всём прочем я так и не успел его спросить. Паскаль женился и «родил». Созрел, наконец, до серьёзных отношений. Сказал мне, что знать меня не хочет. Разумеется, я же приложил для этого столько усилий! С долей иронии считаю, что его счастливая семейная жизнь — отчасти моя заслуга, потому что высказал ему как-то, что он не способен кого-то сильнее полюбить, чем самого себя. Чем хорош мелкий тиран вроде меня? Рублю правду-матку секачом по яйцам.
Я неплохо познал своих демонов и научился жить с ними в симбиозе. Ничто так не поддерживает меня, ничто так не заставляет бороться, ничто так не делает меня сильнее, как моя генетическая злоба. Она модифицировалась с годами. Она — не тупая, нет… скорее циничная. Я стараюсь не обольщаться и не очаровываться, чтобы потом не пришлось применять приставку «раз».
Меня злят люди в своей массе, если слить их в единую силу или же субстанцию, меня злят тупые мужики, глупые безвольные бабы, сопливые избалованные дети-кашлюны, фэйк-ньюз, сочащиеся из телевизора (поэтому я оборвал домовую антенну), меня злят большие города и маленькие захолустные мухосрански, наспех, кое-как облагороженные улицы и спальные районы, обилие пафосных иномарок и вонючий затасканный общественный транспорт, российский мудацкий менталитет, трусость, инфантильность, говнотерпимость, божелюбие, фатализм и прочее русофильское дерьмо, которое нынче очень в моде.
Самое охуенное во всей этой картине — слово «РОДИНА» с картинки в моём букваре. Всё, что мы так остро ненавидим — в душе любим до психоза, в сердце носим до пролапса, до боли в позвоночнике и стука в висках, до последней капли водки в гранёном стакане, до скуренного под фильтр бычка, до зудящего от грязного перетраха члена. Мы же, сука, русские! Хоть и не русские совсем, если отмыть. Но русским можешь ты не быть, а россиянином обязан!
Я стал злее, я стал сильнее, я стал увереннее. Спасибо тебе, родина, ломая, ты закаляешь сталь. Сколько ещё таких, как я, кого ты, мордовала, возя наивной физиономией по асфальту догматов и двойных стандартов? Я бы на твоём «материнском месте» сильно подумал о своём «умелом праведном воспитании». Сколько же заточенных кинжалов вопьётся в твою обрюзгшую старческую грудь?
Меня злит выросшее поколение, рождённое в 90-х. Когда я, будучи подростком, привыкал к открывшимся иллюзорным возможностям, эти засранцы прятались мамке под юбку, зато сейчас вымахали потребителями, пустыми материалистами с технократическим отношением к человеку. Что для них друзья? Лишь настраиваемое приложение на планшете, у которого можно отключить рекламу, оповещения и баннер или удалить на ***, если не понравилось, так потом ещё написать отзыв Господь Богу, какой это было паршивый друг, попросить исправить мудака в будущем и поставить оценку в две звезды! Кого они видят в друзьях? Удобных спутников для совместного посиживания в ресторанчиках и барах, походов в кино и музеи, дабы выглядеть по-европейски-европейски, прыгать, плясать, хохотать и создавать видимость успешных людей. Видимость успешности — это культ семнадцатого года. «У нас всё хорошо. У вас нет? Это вы сами виноваты. Работайте больше!» Они живут от отпуска до отпуска, впадая в наркотическую зависимость от трат на свои загранпоездки, потому что в России им отдыхается ***во. Они возвращаются и снова пускаются в свой алкорабочий забег до следующего отпуска и новой траты кучи денег на «престижный отдых». В их инстаграмах — сказочное Бали, а в массе по стране — «сказочноЕбали».
Мне кажется, Путин всегда мечтал создать «советскую империю». Что ж… он преуспел в этом.
Семнадцатый год. Все осознанные и хоть немного образованные уже мечтают о переменах. Цой актуален, как никогда. «Перемен требуют наши сердца. Перемен требуют наши глаза… Мы ждём перемен…»
Раша попала во временную петлю. Всё движется по спирали. Цензура. Ложь. Враньё. Двойные стандарты. Растоптанные права. Безразличие власть имущих ко всему, кроме денег. Что ни день — так очередной психоз. Запреты рэперов, аресты, сорванные концерты, преследование исполнителей, табуирования свободного искусства и самовыражения. Кто-то счастлив возвращению в «любимый уютный пропагандный совок», но только не я. Я рос при Ельцине. Что про меня говорить? У меня, сука, даже формы в школе с пятого класса не было. Ребёнком я смотрел по телику «Полиция Майами. Отдел нравов» и бегал по дворам, крича, что я Санни Крокет. Моя юность прошла во времена расцвета гейства, ниггеров, свободных и доступных лёгких наркотиков. Наше поколение, тусующее на улицах, никогда не фильтровало базар, мы мечтали жить, как на западе, мы рвались хавать ртом и жопой новые возможности и невиданные свободы. До нас никому не было дела! А что нам подсунули взамен? Нелимитированный патриотический компост, состоящий из худшего, чем хвастал совок, самого дрянного, что выстреливало в бандитские 90-е, сдобренный религиозным перегноем, припудренный традиционализмом, мумифицированный призраками монархического прошлого. Что это за страшная дохлая птица-мутант вылупилась в нашей неблагополучной «экологии»? Зато амбициозная, имперская.
Кто не был свободен — тому всё «айс». Только это не про меня. Единственное, чему предки научили — ничему. Они предоставили мне свободу выбирать, что делать, не делать или нихуя не делать, если я так сочту. Пожалуй, я только сейчас понял, что готов им сказать «спасибо» за всё. Лучшее, ****ь, воспитание! Только так можно стать собой, а не продуктом «системы» или «семьи». Предки не привили мне ложного христианского трепета, вымученного семейного уважения, совкого альтруизма, слепого консерватизма, оскорблённого идеологического канонизирования. Спасибо тётушке, твердившей мне в мои 14-ть, — «Не возведи себе кумира!». С тем и рос. Не возвёл. Что там говорили андеграундные рэперы конца 90-х? «Нахуй политику и миллионы засранцев, которые мутят чистую воду во всём мире. Летите на крыльях свободы!» Тогда эти слова знали наизусть все те, кто был готов лететь. Сейчас крылья обрезаны, ноги окольцованы, птицы в клетках. Некоторые вырвались и улетели. А мы здесь. На подножном корму, несёмся из-под палки золотыми яйцами, либо идём на убой. Птицы посерели, потускнели, поглупели. Им даже кажется, что если их кормят, и они жиреют, то жизнь прекрасна в клетке и с надсмотрщиком. Свобода им кажется чем-то опасным для жизни. Страшным до обезвоживания, так как птицы неуёмно гадят. Сменившиеся приоритеты или слабоумие? Фатальная болезнь общества? Каково это жить в государстве с усугубляющимся делирием и самому не сойти с ума?.. Спросите меня как. Только я не знаю, какова предельная точка кипения моего серого вещества. И что это?.. Конец ли? Ещё одну вещь я усвоил — ни в чём никогда нельзя быть уверенным. Никогда не говори «Прощай». Никогда не говори «НИКОГДА», не ставь точку. Только запятую. И я поставлю. Одну. Большую. Жирную. Запятую.

,


Рецензии