Глава 8. В сердце тьмы

Предыдущая глава: http://www.proza.ru/2019/04/18/927


СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!

Дверь нашлась быстро. Маленькая, ржавая, чуть утопленная в бетонный коридор. Закрытая.

Фит внимательно осмотрел её. Никаких проушин под замок, никаких скважин… Явно заперта изнутри. Он потолкал её, припал ухом (не вплотную, а то – примёрзнуть только не хватало!).

Пожалуй – только взрывать… Засада.

Пока было светло, он собирался натаскать хоть немного дров на ночь (вдруг – дверь открыть не удастся?), но под самой плотиной деревьев не было, а всё, что лежало на земле, было укрыто полутораметровым слоем снега. Возвращаться же назад почему-то совсем не хотелось. Даже не из-за каменюк, а из-за того мелкого марева. Поколебавшись с минуту, он решил заняться дверью. Авось, огонь и не понадобится.



Конечно, мало-мало он подготовился. Вынул из рюкзака небольшую ручную сверлилку с новеньким победитовым сверлом на восемь. Прикинул, на какой высоте могла быть щеколда, и принялся сверлить.

Минут через десять отверстие было готово. Он развернул свёрточек в промасленной бумаге: несколько полотен от электро-лобзика. Горыныч едва ли не со слезами выделил, от сердца отрывал! Самодельная ручка-державка с зажимами… Вперёд!

Поначалу это была не работа, а сплошное дёрганье. Фит каждые полминуты насторожённо замирал, внимательно слушал что за дверью, осматривался. Где-то через полчаса, когда он взмокший, со сбитыми пальцами, сломав очередное полотно, присел отдохнуть, метрах в двухстах вылупилась новая каменюка. Эта была не такая большая, как первая: метров пяти в высоту, на трёх необъятных ножищах. Чем-то она напомнила глупую, но безобидную корову, которая ходит кругами, привязанная верёвкой к вбитому в землю колышку…

Уже вечерело, муть в небе чуть покраснела. Нужно было ускориться. Поначалу пилить, зная, что где-то за спиной бродит пятисоттонная скала с неизвестными намерениями, было неуютно, но постепенно «быстрей, быстрей» сделало своё дело: он погрузился в работу.

Сделав два пропила, он попытался просунуть в щель лезвие ножа и отогнуть уголок. Чёрта с два! Промороженный металл-троечка поддавался едва-едва. Нож было жалко. Была ещё короткая, сантиметров в тридцать монтировочка, но щель для неё была слишком узкой.

Так… А если вовнутрь выдавить?

Он со всех сил налёг: без толку. Нужно было попробовать удлинить пропилы. Он снова принялся за работу.

Ещё через двадцать минут он снова попытался согнуть неподатливый металл: почти бесполезно. Он забыл про осторожность и принялся стучать монтировкой (проклятье, слишком лёгкая!), потом снова пилил… За вжиканьем ножовки он не сразу услышал за спиной тяжёлые шаги и спохватился только когда почувствовал, как под ним вздрагивает земля. Замерев, он медленно обернулся.

Совсем рядом – в двух человеческих шагах, загораживая свет, переминалась каменная громада. Дверь находилась в неглубокой нише, поэтому наступить на Фита тварь не могла, но если она сейчас развалится…

Он даже не успел испугаться, лишь накатило напряжённое звенящее ожидание что сейчас, вот-вот, через долю секунды… Он успел упасть на землю, в уголок, загородиться рюкзаком. Гулко треснуло, раздалось короткое «Р-р-р-ок»! Звук был не как от взрыва, а глухой, каменный, но всё равно оглушительный. Фит почувствовал, как ему придавило ногу, а в следующую секунду в дверь прямо у него над головой с оглушительным грохотом врезался булыжник. «Снаряд» мгновенно разлетелся вдребезги. Если бы не меховая шапка и толстые рукавицы, Фита неминуемо посекло бы осколками, но к счастью, вроде обошлось.

Ещё какое-то время слышно было как осыпается щебень, потом наступила тишина. Лишь в ушах по прежнему отдавалось эхо пушечного удара о дверь.

Он открыл зажмуренные глаза, попытался отодвинуть рюкзак. В неловко вывернутой ноге стрельнуло болью. Темень.

Спокойно… Не дёргаемся. Фонарик в левом нагрудном.

Стараясь не тревожить ногу и не делать лишних движений, он стянул  рукавицу и достал маленький фонарик. Луч высветил завал, висящую в воздухе снежно-каменную пыль. Отверстия наружу были, но совсем небольшие, не пролезть.

Выбраться, пожалуй можно будет, но придётся поворочать… Так, что с ногой? Вроде не сломана…

Нога была прижата здоровенной, закатившейся в нишу каменной плитой, килограмм, может, на сто. Теоретически, её можно было сдвинуть или приподнять, но, к сожалению, лежал Фит как-то совсем неудобно. Он осторожно отодвинул рюкзак подальше, перевернулся на другой бок.

– Вот. Уже полегче. А если так?

Он изо всех сил упёрся свободной ногой в верх камня и надавил, одновременно пытаясь вытащить вторую. Получилось не совсем то, что ожидалось: нога стала выниматься из сапога. Мешал ремень на меховом голенище.

– Ну, раз так – давай так… – он дотянулся свободной рукой, расстегнул ремешок.

Потом снова напрягся, и выдернул ногу из унта. Теперь можно было нормально сесть.

– Класс!

Он перевёл дух, ощупал ступню. Вроде – в норме. Медленно встал, стряхивая с себя каменное крошево, осветил завал. Обычный диабазовый булыжник.

– Вот как они могут двигаться? Ну – как? Чертовщина…

Он ухватил застрявший унт, другой рукой вцепился в плиту, поднатужился.

– Бинго! А то ишь… Любименькие валенки мои захапать хотела… Они ж тебе малы, не? Падлюка-каменюка…

Унты свои он обожал. Истинно сибирская обувь! В любые морозы даже в тонких носках в них можно было часами разгуливать по сугробам, не опасаясь замёрзнуть. Кожаный низ, меховой верх, войлочно-резиновая подошва. Мех был синтетический, оно и к лучшему: лёгкий, вечный. Отец подарил ему эти сапоги на Новый год, когда он был в десятом классе. Двадцать лет назад! И хоть бы хны им, только резину на подошве дважды менять пришлось, чтобы не скользила… Раньше, конечно, часто он их и не надевал – не те времена были. На страйдинг, или когда за ёлкой в лес… А вот нынче как пригодились, кто бы ожидал!

Он обулся, осмотрел дверь.

Булыжник оставил в металле мощную вмятину: жаль, не там, где нужно. Правее бы… Но теперь было чем постучать, камней под ногами – на любой вкус. Минут через пятнадцать угол железяки отогнулся достаточно, чтобы туда можно было просунуть руку.

Сначала он посветил внутрь: тёмный, узкий, пустой коридор. Потом попытался нащупать, как там оно открывается. Выяснилось, что изнутри не просто щеколда, а капитальный засов, закрытый на висячий замок.

Пилить дужку, пожалуй, бесполезно: всего два полотна осталось, да и вряд ли они её возьмут… Сбить попробовать?

 Это тоже оказалось непростой задачей: колотить наощупь, да ещё левой рукой… Уже на десятом ударе он так саданул пальцем обо что-то, что выронил камень, едва не заорав от боли. Осмотрел рану: ссадина, но глубокая, кусок кожи просто срезало, кровища… Пришлось рыться в рюкзаке, дезинфицировать и бинтовать.

К счастью, замок оказался дерьмовым, и через полчаса обессиливающего труда дверь со скрипом отворилась. Из глубины плотины повеяло теплом. Теперь можно было немножко передохнуть, перекусить и подумать.

Фит сначала долго прислушивался и пытался светить фонарём в даль коридора. Это ничего не дало, но, по крайней мере можно было считать, что здесь, у входа, относительно безопасно. Шумел он долго и упорно, но на шум никто не прибежал, водой тоннель не затоплен, воздух – вроде бы обычный…

Он закрыл за собой дверь, на всякий случай задвинул засов. Человек, если что – разберётся, откроет, а вот тварям всяким – какая-никакая преграда.

Усевшись прямо на бетонный пол, шершавый, но довольно чистый, он достал термос и свёрток с едой: пресными лепёшками и копчёным мясом шуглика. Термос был автомобильный, из нержавейки и тепло держал не очень хорошо, но сладкий чай с брусникой всё-таки остыл не совсем.

После изматывающего дня и сумасшедшего пиления чёртовых железяк он чувствовал могучую усталость во всём теле и боль в руках. Сытная еда, почти горячий чаёк… К тому же по сравнению с тридцатиградусным морозом на улице, в плотине даже у самого входа было заметно теплее. Его разморило.

Какое-то время он всерьёз раздумывал: а не изменить ли своему правилу и не улечься ли спать. Однако, разум взял своё. Во-первых, здесь, у двери, был всё-таки – минус, а спать на морозе во все времена – чревато. Во-вторых, даже если сейчас тут и безопасно, это совсем ничего не значит. В-третьих, при удачном раскладе он вышел бы на Врезку через пару часов, а уж там можно и прикорнуть. Ну, или у гэсовских, если до вояк сил не хватит.

Он вздохнул, поднялся, застегнул рюкзак. Достал из-за внутреннего кармана ПМ, недавно купленный на Бугре, осмотрел, снова спрятал. Не привык ещё у нему, родная вертикалка была как-то ближе, но для этого похода – слишком тяжела и велика. Да и Рыбак не рекомендовал ружьё брать. Чтобы не расходовать заряд батареек, поменял фонарь на другой, «вечный», с ручной динамо-машинкой. Старинный, советский ещё, только лампочку заменили на светодиоды… Взял в руку (правая, к счастью, болела не так сильно), несколько раз нажал на рычаг. Фонарик зажужжал и залил коридор ярким светом. Осторожными шагами Фит двинулся вглубь плотины.



ГАЛЕРЕИ

Коридор оказался  не очень длинным, вскоре он вышел на лестничную клетку. Куда дальше?

Победа над дверью поначалу наполнила радостным возбуждением и притупила чувство опасности. Нет, конечно, он не забыл об осмотрительности, Город давно приучил помнить о смерти, но – у него ведь получилось! У лестницы лёгкая эйфория закончилась. Он, наконец, здраво посмотрел вокруг.

Голые бетонные стены, достаточно ровные, лишь редкими местами слегка выпученные внутрь, словно собирающиеся кого-то родить… Полная темнота. И особая давящая, вибрирующая тишина.

Он приложил руку к стене, чтобы ощутить эти вибрации… Нет, конечно. Холодный шершавый неподвижный монолит.

Ну что? Наверх, вниз?

Жуть, творившаяся на гребне, наверх как-то не манила. Конечно, отсюда до верха плотины сотня метров (тридцать этажей!), но… Вниз, так вниз. Как в классических фильмах ужасов, когда понимаешь, что нельзя, но идёшь…

Спустившись, он оказался в большой галерее – широкой, метра в три, с закруглённым потолком. В полу коридора был сделан лоток для сбора воды, закрытый бетонными плитами. По стенам змеились кабели в металлических трубах. В углу с потолка свисало что-то белесоватое: то ли какая плесень, то ли сосульки сталагмитов, наросшие за тридцать лет. Фит решил близко к ним не приближаться – на всякий случай.

Здесь было совсем тепло, явно выше нуля: на стенах местами влажные потёки, снежная пыль на одежде превратилась в мелкую росу.

А ведь я, пожалуй, даже ниже уровня Ангары! Где-то в самой подошве плотины…

Ему представились сотни тысяч тонн бетона над головой и неимоверный напор воды – рядом, за стеной, в десятке метров. А ещё где-то там… Он привычно отогнал ненужные мысли.

Он посветил на потолок: лампочки в металлических абажурах были на месте, однако не горели.

Дежурное освещение, по идее, не должны отключать. Скорее всего, где-то повреждён кабель…

Мысль о кабеле заставила вспомнить о напругах. Он достал гайку с серпантином (зелёный!) и метнул её вдоль галереи. Невидимая в темноте гайка упала и сухо защёлкала по бетону. Чисто. Впрочем, он в этом и не сомневался. Интуиция подсказывала ему, что никаких тварей здесь нет, а если и существует опасность, то она не столь банальна…

Идти, в принципе, было легко – полы были ровные, чисто выметенные. Однако привычное ожидание засады выматывало и здорово замедляло путь. Шаг за шагом, десяток метров, сотня… Почти полная тишина, только негромкое журчание воды в лотке, редкие капли с потолка. Мягкие подошвы унтов ступали почти неслышно.

По пути ему попалось несколько узких коридоров налево – наверное тоже к каким-нибудь выходам, ещё одна лестница наверх. Начало казаться, что так он спокойно и пройдёт до правого берега. Впрочем, он не расслаблялся, Город за три месяца приучил ждать подлянок.



Он едва не проворонил её… Не очень ясно, почему именно «её», возможно, логичней было бы сказать «Это». Но Кинговское «Оно» уж слишком сроднилось с мерзким клоуном, а здесь… Тьма. Просто беспросветная живая тьма. Она ждала, манила, и как будто дрожала от нетерпения и ненасытности.

Гайка с серпантином после очередного броска завалилась в щель между плитами, и когда он потянул её за «хвост» – зацепилась. Он подёргал – не идёт. Невелика беда: застряла, да и чёрт с ней, у него в запасе их целых полкило. Он оставил её и на ходу полез в карман за следующей.

Сработал всегдашний его куркульский рационализм. Зачем выбрасывать полиэтиленовые пакеты, ведь могут пригодиться! Ну и что, что гаек много? Чего разбрасываться-то?

Он вернулся, снова осторожно потянул серпантин. Гаечка повернулась нужной стороной и проскользнула в щель.

– «То-то же!» – сказали суровые сибирские мужики, – ухмыльнулся он.

Он метнул гайку вперёд… и не услышал звука падения.

Не дав мозгам что-то сообразить, тело среагировало мгновенно: несколько шагов назад, к стене спиной, луч фонаря – в тоннель. «Макаров» был уже в руке, и Фит даже не помнил, как его достал.

Он успел заметить, как чёрный язык, кравшийся по сводчатому потолку, втянулся обратно в лоно тьмы. Это было странно: мрак был везде, со всех сторон, пляшущий лучик фонаря едва освещал галерею. Но там, впереди, тьма казалась огромной, живой и своевольной. Злой.

«Сначала стрелять, потом думать» – это было не про Фита. Он замер и ждал. Журчала вода, ритмично жужжал фонарик. Луч метался по всей ширине коридора, но ничего не обнаруживал.

Бесшумный шаг вперёд, ещё один. Есть! Он увидел: по стенам, полу, своду волнами-языками извивалась граница, за которой царила полная мгла. Языки её медленно-медленно, словно тени от заходящего солнца, ползли вперёд, а наткнувшись на пятно света, словно недовольно останавливались и съёживались. Однако, стоило перевести луч на другую стену, как они снова продолжали своё едва заметное наступление. Тьма кралась.

Проверять её на прочность он не стал. Пока разумнее было отступить.

Вернувшись к недавно оставленной позади лестнице, он, напряжённо всматриваясь вверх, поднялся на несколько пролётов и оказался в другой галерее, почти неотличимой от нижней. Прошагав по ней максимум метров сто пятьдесят, он снова наткнулся на загадочный живой мрак.

Он был почти уверен, что это не другая, похожая, тварь, а всё та же: необъятная, вселенская тьма…

Снова отступление, подъём ещё выше, снова оскаленная пасть неизвестности, закрытый путь назад, возвращение по верхней галерее, снова спуск. Вверх по бесконечным лестницам, вниз… Тьма гоняла его словно крысу по лабиринту. Она ползла адски медленно, но столь же неотвратимо. Местами невозможно уже было спуститься или подняться: лестничные пролёты были заполнены ненасытным клубящимся мраком… Загнанный в один из тупиков, он чудом наткнулся на какой-то узкий вертикальный лаз, и, хватаясь за ржавые и склизкие металлические скобы спустился в самый низ.

Он сбился со счёта, и не очень представлял, где находится, но предполагал, что снова в одной из самых нижних галерей. Судя по времени и усталости, он отмахал по мрачным коридорам километров пять. Швырнув по гайке в обе стороны, и убедившись, что непосредственной опасности нет, он уселся на пол и привалился к стене.

Проклятье! Вот оно как, значит… Что характерно – назад выбраться, видимо, пока возможно… Может – отказаться от затеи? Хотел проверить – проверил. Можно подумать, ожидал другого результата…

А что, если эта Тьма – что-то типа Морочной Пустоши, и можно пройти сквозь неё?

А если, а вдруг… Будем проверять?

А варианты? Она неизбежно доберётся и сюда, вопрос времени. И всё равно придётся решать: либо опасные эксперименты, либо – домой. Если только путь домой ещё не отрезан…

Было страшно и в то же время до боли досадно. Но что можно было сделать? Он ощущал лишь безысходность и надвигающийся ужас, но мозги продолжали искать выход.

Эх, дров бы! Можно было бы попробовать развести костёр где-нибудь у неё на пути и посмотреть, что выйдет… А может, действительно, сгонять? Завал, вроде, можно разобрать, до сосенок там метров двести… Правда марево…

Ты серьёзно? В ночь, в незнакомом месте?

Ночами по Городу не ходил никто. Специалистов по ночным тварям не было. В живых. Потому что «её власть велика…» Человек слишком слаб и уязвим в темноте…

Но – ночевал же сколько раз в тайге!..

Что ж. Тайга – это тайга. Рыбак прав. У тайги свои законы…

Нет, но не могу же я уйти, даже ничего не предприняв!

Надо пугнуть огнём… А что поджечь? Спирта есть немного, тряпку…

Он достал носовой платок, оторвал половину, ещё пополам. Скомкал один лоскуток, добавил несколько камушков из кармана, завязал всё это во второй лоскут. Получилась увесистая тряпочная бомбочка. В аптечке был небольшой пузырёк со спиртом – носил для обработки ран. Достал его, положил в карман: сейчас мочить тряпку было рано, высохнет…

По компасу на всякий случай сверился с направлением – мало ли, сбился где-то с этими метаниями. Всё правильно, на восток.

Осторожно продвигаясь вперёд, он с сомнением покачал головой: а что если эта чёрная пакость загорится, взорвётся, расплескается… Спрятаться в пустой галерее будет негде.

Как по заказу – снова подвернулся коридорчик влево.

Вроде бы я это уже видел… Кстати, туда я не заглядывал… Может – там какой-нибудь хитрый проход есть?

Он швырнул гайку вперёд. Время, видимо, ещё было.

Узкий тесный коридор вывел его в очередную галерею. Только эта разительно отличалась от тех, что он видел до этого. Тесная, захламлённая, залитая водой и жидкой грязью… Свисающие с потолка светлые, тонкие, словно шевелящиеся сталактиты, гнилостный ржавый запах…

Наступив в грязь, Фит тут же отдёрнул ногу. Унты было жалко. Здесь больше подошли бы болотные сапоги.

– Нет, пожалуй… Туда – только в крайнем случае… – Он вернулся в большую галерею и продолжил путь навстречу загадочной Тьме.

Она оказалась недалеко. Фит уже научился её чувствовать: она внушала безотчётный, липкий, какой-то дребезжащий страх. Не опасение чего-то определённого, а просто гуляющий по спине холод, вызывающий спазмы в животе и дрожь в руках… Как бы то ни было – подвернулся шанс немного отдохнуть, а заодно – определить скорость движения этой напасти. Прикинув расстояние до чёрной границы, он засёк время и отмерил расстояние назад, до своротки. Вышло семьдесят шесть шагов.

На семидесяти он прочертил камешком линию поперёк коридора, потом скинул рюкзак, поставил его в боковом проходе, а сам уселся у стены в галерее, поглядывая в сторону неспешно приближающейся опасности.

Рука ужасно устала жать на рычаг фонаря: уже почти полтора часа без остановки! Левая, сбитая саднила, ей долго не поработаешь… Вовремя пришла мысль поменять фонарик: когда он будет поджигать свою «гранату» – нужно будет иметь две свободных руки.

Снова сел, сдвинул шапку на затылок, вытер пот со лба. Он уже давно изнывал от жары: завязанные наверх «уши», расстёгнутая куртка – не спасали. В галереях везде было довольно тепло, надо думать, градуса четыре: огромная толща моря прогревала плотину насквозь. Конечно – не знойное лето, но когда ты одет с расчётом на минус тридцать пять…

Всё тело налилось тяжестью. Рюкзак оттянул плечи, болела рука, саднила щека. Он провёл под глазом пальцами, шикнул от боли.

Всё-таки зацепило тогда осколками. Хм. Ниже бы тот булыжник прилетел – чайник снесло бы нафиг, рюкзак бы не помог…

Интересно, что делать, если она разозлится и ломанётся вперёд? Бежать на выход? Или в грязюку нырять?

Может, ещё какую преграду сделать? Порох… Можно разобрать несколько патронов… Не, неудачная идея. Выйдет с гулькин нос, а одна обойма сейчас пять тысяч на Бугре…

От Лёхи до Янки – далековато. Почти километр по незнакомому Городу. Проблема…

Вот ты кадр! Какая Янка? Разобраться бы что там у Лёхи сначала… Да добраться бы вообще…

Неужели на весь Левый нет ни одного нормального снегохода?! Может быть по гаражам пошерстить? На «Ветеран», пожалуй, соваться смысла нет, слишком опасно там в зарослях, да и как выезжать потом, даже если найду… А вот если в районе моста поискать, то есть шанс… Там кое-что целым осталось после бешеной железяки…

Так… Ты, никак, плотину уже сливаешь?

Ну… А варианты?

В позвоночнике неприятно зашевелился холодок. Фит глянул на часы, прикинул. Выходило, что метра два в минуту. Не так уж и медленно. Время пока оставалось, но, когда она доберётся до черты, у него будет только девяносто секунд на то, чтобы кинуть в неё огнём, узнать результат, и, если получится – выскочить из этого проулка.

Ещё через минуту он подумал, что три метра – слишком близко. Что мешает шмальнуть в неё пораньше? Сознание автоматически отметило, что мысли его стали какими-то отрывистыми, необдуманными. Что это: усталость, страх или влияние этой твари?

Тьма была уже метрах в десяти. Он встал, посветил, нахмурился. Сделал шаг за угол, вынул из кармана узелок и пузырёк со спиртом, вылил на тряпку почти половину. Держа за хвостик завязки чиркнул зажигалкой.

Синеватое пламя охватило снаряд, обожгло руку. Фит чертыхнулся и что было сил метнул свой огненный шар во мрак.



ВСТРЕЧА

Бросив «гранату», он в ту же секунду укрылся за углом и не видел, что произошло дальше. Не слышно было никакого взрыва, грохота, вообще ни звука, однако страх – мерзкий, неконтролируемый – резко, разом, словно бы отдалился, хотя и не исчез совсем.

Фит с недоумением сначала осторожно посветил из-за угла, а потом выглянул и…

Завеса мрака никуда не делась, по прежнему притягивая взгляд своей абсолютной чернотой. Но в метре от неё, лицом к Фиту кто-то стоял. Луч фонаря выхватил чёрные пушистые унты, толстые джинсы, расстёгнутую длинную тёмно-коричневую куртку…

Он зажмурился, потряс головой, снова вгляделся.

Мимолётно пронеслась мысль, что перед ним – зеркало и он видит своё отражение. Однако у Того в руках не было фонаря, а на голове – шапки.

Двойник поднял вперёд пустую ладонь, словно останавливая Фита, потом шагнул вперёд.

Всё происходило, словно в сумбурном, странном сне. Сделав шаг, фигура скользнула сразу метра на три. Второй шаг, третий… Он был уже совсем рядом. Фит вышел навстречу.

– Вряд ли у тебя есть шансы, – произнёс незнакомец. – Лучше бы тебе было уйти раньше…

Голос был чужой, но странно знакомый. Так всегда бывает, свой голос со стороны узнаётся с трудом.

– Почему? – он слегка охрип.

Внимательно всмотревшись в лицо своего «отражения», он вздрогнул: глаза его не имели белков и радужки – в них плескался всё тот же потусторонний бездонный мрак.

– Ты, вероятно, погибнешь… Там, – существо махнуло рукой к выходу, – тьма прошла верхней галереей. Лестница затоплена, выход – отрезан.

– А… ты… кто?

– Я – тот, кто останется вместо тебя… Нет. Стрелять нет смысла, – сказал двойник, заметив, как рука Фита скользнула в карман. Ты просто убьёшь себя на полчаса раньше, и ничего не изменится. Я – это ты.

Наваждение… Какой-то чёртов гипноз этой мерзкой твари. Так… У меня было полторы минуты. Даже больше…

Он сделал шаг в сторону, подхватил рюкзак, стараясь не смотреть на своего двойника, развернулся и зашагал в сторону выхода.

Через сто метров он замер как вкопанный: галерею впереди и в самом деле перекрывало бессветное ничто. Он обернулся. Загадочный спутник стоял рядом.

– Около двух метров в минуту… У тебя осталось меньше получаса.

Фит своеобразно относился к смерти. Десять лет назад он как-то внезапно понял, что жизнь сама по себе ничего не стоит. Единственное, что придаёт ей смысл и цену – возможность оставить что-то после себя людям. Но… Вроде бы он уже достаточно отдал миру и Родине: армия, несколько лет работы в колледже. Как раз – десятина. И, надо признать, кое-что после себя оставил. Он полагал, что с большим человечеством он, в меру своих малых сил, уже рассчитался. Остался разве только долг перед родителями. Так что смерти он не боялся, просто старался избегать, как ненастной погоды…

Но сейчас умирать было никак не с руки. Осталось невыполненное дело! Его позвали на помощь, а посеянные в сердцах близких ожидания следует оправдывать!

Он устало сбросил рюкзак. Потом вынул ПМ, прицелился прямо по центру галереи и выпустил три пули. Выстрелы в узком пустом коридоре прозвучали оглушительно и неестественно.

– Нельзя застрелить то, чего нет… – негромко произнёс двойник.

– Откуда ты взялся?

Тот ответил вопросом на вопрос:

– Почему люди боятся темноты?

Странный вопрос. Это ж – генетика! Страх перед темнотой – инстинкт, помогающий выжить с первобытных времён. Те, кто не опасался ночных хищников – попросту не оставили потомства…

Двойник, видимо, слышал и мысли:

– Но человек уже давно выше своих инстинктов. Мало того, умение подняться выше – единственное, что и делает из него человека! Вряд ли в городе кто-то боится абстрактных ночных хищников. Какой-нибудь недо-верующий боится чертей и демонов, трус боится больших злобных дядек, мать – маньяков, дети – бабайку… Чем тебя пугает темнота?

Фит озадаченно уселся у стены.

– Не знаю.

Странный собеседник присел на корточки рядом.

– Если подумать, то люди боятся не тьмы. Они боятся самих себя. Своих фантазий, своих мыслей, своей слабости…

– Ты – моя фантазия? Ты мне кажешься?

– Можешь ли ты с уверенностью утверждать, что весь мир тебе не кажется?

– У меня мало времени, – с досадой сказал Фит. – К чему эти загадки?

– У тебя мало времени, – тоже стал раздражаться двойник. Глаза его раскрылись шире, тьма из них заглядывала Фиту в самую душу, – а ты тратишь его на такие бессмысленные вопросы!

Фит переложил фонарик в другую руку и потрогал незнакомца за рукав. Настоящий. Тот усмехнулся, расстегнул верхний нагрудный карман, достал фонарик – точно такой же. Протянул.

Фит взял, включил, выключил.

Какой-то бред!

Нужен правильный вопрос…

– Ты сказал, что я, вероятно, погибну. Значит, по-твоему, шанс всё же есть. Как мне пройти через тьму?

Страшные бездонные глаза приблизились, Фит почувствовал на лице чужое холодное дыхание.

– Нельзя пройти через Ничто. Оно тебя поглотит. Но ты можешь стать сильнее своих страхов. Сильнее себя. Сильнее тьмы. Ты – человек.

Он хлопнул Фита по плечу, поднялся и зашагал по галерее – на восток, туда, откуда пришёл.

Фит проводил его взглядом, откинулся головой на бетонную стену. На глаза внезапно навернулись слёзы – совершенно незваные, забытые. Последний раз он чувствовал такую горечь в душе… Да, десять лет назад. Он глянул на календарик часов: двадцать второе. День в день. Тогда он в последний раз видел Ирину…

От тряхнул головой, крепко зажмурился, потёр лицо. Нужно было идти. На Правый. Тьма всё-таки боялась света, стоило попробовать ещё раз.



Он светил фонарём в упор, орал, он всеми фибрами своей души желал, чтобы тьма отступила… Иногда ему даже казалось, что у него немного получается… Но галерея была слишком широкой, луч фонаря светил слишком узко и неярко, взглядом невозможно было охватить границы мрака, по своду, по стенам языками наползали и наползали тени… Фит отступал шаг за шагом, но снова и снова пытался остановить надвигающееся небытие…

Краем глаза он заметил слева ещё один ход, и что-то сложилось в голове: соседний коридор – заметно меньше, возможно там света будет достаточно? Он понимал, что дело, в общем-то не в свете, а…

Очевидно это была дренажная галерея, в которую отводилась просочившаяся сквозь бетон плотины вода: поэтому и наносы грязи, и сырость… Тьмы – Той Тьмы – было пока не видно, он зашагал вперёд.

Сначала он пытался ещё как-то уберечь обувь, но это было попросту невозможно. Кожаные башмаки, пропитанные жиром, начищенные ваксой выдержали бы и не такую сырость, но войлок подошв набух, меховые голенища слиплись и превратились в нечто мерзкое, ноги промокли и хлюпали, грязь – жирная, вонючая, липла, засасывала, чавкала и измазала штаны уже по колено. Он чувствовал, что каждый сапог весит килограмм по двадцать. Очутившись на более-менее чистом участке, он попробовал счистить грязь. Когда он посветил себе в ноги и увидел, во что превратились его драгоценные унты, он пришёл в глухое мрачное бешенство.

Какая-то нездешняя хрень будет ещё указывать мне где ходить, а где не ходить! Загнала, как бессловесную скотину, в какую-то выгребную яму! Что, ещё землю жрать заставишь?!!

Шаг стал размашистым, на грязь уже было плевать. Гнев и ярость переполняли его. Он не замечал этого, но его отражение в лужах снова окуталось зыбким мертвенно-зелёным ореолом.

Когда впереди замаячило незримое ничто, он даже не замедлил шага.

– Ага… Сук-ка! На, держи! – фонарь был в левой руке, и он тыкнул им, словно мечом; другой рукой достал «макаров» и с ходу всадил в пустоту все оставшиеся шесть пуль, крича: – Это мой мир! Это! Мой! Мир!

Тьма, казалось, начала отступать, но он приближался быстрее. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, он пнул в неё ногой грязную жижу, властно махнул пистолетом:

– Брысь, тварь!

Тьма расступилась, разлившись по потолку, впитавшись в неровные бетонные стены и он оказался словно среди бескрайнего беззвёздного космоса на узкой склизкой тропинке…

Он шёл по странному мосту через пустоту минут десять, а может полчаса – сложно было сказать, время словно остановилось…

Когда справа мелькнуло какое-то далёкое свечение, он не задумываясь повернул: это был очередной проход к большой галерее. В конце коридора явно был виден свет.

Лампа в металлическом обрамлении под потолком галереи показалась чем-то чужеродным, странным. Но в отдалении – горела ещё одна, затем, после довольно длинного промежутка – ещё…



Дальнейшее как-то стёрлось и расплылось. Он не очень помнил, как дошёл до конца тоннеля, поднялся по лестнице и вывалился на улицу, потом карабкался по обледеневшей металлической лесенке, перелезал через какой-то заборчик, шагал по сугробам вдоль колючей проволоки, не обращая внимания на ночь, мороз и секущую мелкую крупу…

Когда он грязный, страшный, с засыпанными снегом волосами, серым от пыли лицом в потёках от пота, слёз и засохшей крови, появился у входа в управление ГЭС, часовой, едва не открыл огонь…

Ещё через сорок минут, сбросив промокшую одежду, он с наслаждением мылся в душе…

Спать…

Проснувшись утром, он первым делом пошарил по карманам куртки, вынул и поставил на стол фонарик. Затем ещё один. Точно такой же. Совпадала даже приметная царапинка рядом с кнопкой.


Продолжение: http://www.proza.ru/2019/04/30/1382


Рецензии
Очень сильная глава!
Вот я очередной раз задумалась: Почему человека на подвиги толкают ярость, злость и другие очень сильные чувства? В обычной же жизни, в большинстве своём, мы - мелкие пакостники?

Татьяна Лиотвейзен   09.06.2019 14:13     Заявить о нарушении
И, тогда уж - совсем не красота спасет мир...

Татьяна Лиотвейзен   09.06.2019 14:16   Заявить о нарушении
Может, и красота. Только прежде люди должны научиться ценить её выше бутерброда с маслом )).

Басов Дмитрий   10.06.2019 04:01   Заявить о нарушении
Есть замечательный дядька Александр Марков - учёный биолог. Пишет он классные научно-популярные книжки. Вот у него я вычитал, что последние научные исследования показывают, что процесс принятия решений завязан именно на эмоциональные отделы мозга, а вовсе не на рассудочно-логические. Это биологический факт, вполне объяснимый, ведь эмоции у животных появились куда раньше зачатков логического мышления.

Ну а насчёт мелких пакостников - надеюсь, что вы неправы ))))

Басов Дмитрий   10.06.2019 04:12   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.