Страсти по Мельпомене

— Я чувствую беду, но верю, верю... Она грозит не мне... — слабым голосом шептала Дездемона заученные до боли, до дрожи баснословные строки, — темные круги под глазами оттеняли неестественную белизну угасшего лица — апельсиновый сок с капелькой дурманного яда танцевал в крови, ударяя в голову; в груди, стянутой узким корсажем, учащенно билось сердце — приступы аритмии мучили ее с юности. Юность ныне плескалась на самом донышке — бокал из поддельного венецианского стекла дал незаметную, но характерную трещину.

Гримерная плавилась от жара язвительных реплик, от блеска бутафорского золота реквизита, от смеха, гримас и улыбок, и будничной суетливой болтовни шутов сцены, мелькающих в большом зеркале из трех секций, в огромных в пол окнах с незадернутыми шторами, за которыми простиралась зыбкая реальность иллюзии.

По кулуарам театра скользили тени слухов, плелись вековые интриги: Дездемона вот уже третью неделю успешной постановки неверна Отелло — пресытившись любовью брутального мавра, пала в объятия плебея Яго — комического актера и телезвезды мыльных опер.

Усмехаясь блестящими сочными губами в блеске Juicy Shaker от Ланком, с затуманенным взором, с хмелем в крови, актриса напевала — Как новой куклой тешится дитя... А порезвившись, разобьёт шутя...


Театр был блаженной отравой ее детства. Субботне—воскресными вечерами она приходила в полупустой зал провинциального ТЮЗа, садилась в первый ряд, вдыхала запахи нафталина и тлена, с мечтательной тревогой наблюдая за мечущимися на подмостках пестрыми и шумливыми марионетками Карабаса — Барабаса, и слезы висли на густых ресницах — душа ныла от тоски и восторга... Местный драмадел, пристрастный к вермуту, нимфеткам и обсценной лексике, приметил и пригласил за кулисы... Липкими паучьими ласками уязвил до ожога. На прощанье подарил стэйтовскую Barbie — На тебя похожа...
 

Отелло она встретилась в образе Титании - королевы фей (старик Уильям с тех пор преследовал ее неустанно) — белокудрая, босоногая, с выразительной игривой легкостью ломких движений — адский соблазн. И мнимость.


Истаивающий лед.


Успех венчал их взаимную любовь — сквозь все города и ворох афиш. В то лето театральные критики превозносили "волшебную, великолепную, смелую" игру двух юных актеров. "Шекспировский реализм, оригинальность и зрелищность..."

— Отзывы о спектаклях равноценны рекламе турецких отелей... — ерничал завистливый Яго, стаскивая с головы надоевший курчавый парик.

Дездемона притворно безмятежно улыбалась с обложки журнала — претенциозный черно—белый снимок в стиле "нуар", на тонком запястье — многослойный змеиный браслет. Лепетала пухлощекой дурнушке — недавней выпускнице журфака — романтическую книжную муть — Художник не имеет права быть серьезным. Я была несерьезна — и несчастна, и чем более была несчастна, тем менее была серьезна...

Как и полагается, болезненно мнительный и отчаянно ревнивый Отелло бесился и все чаще распускал руки: под занавес ночи, с банальным треском билась посуда; визгливые громкие крики — Глуп как бревно, как пробка, до святости! — Потаскуха, ведьма, играешь моей жизнью!

Однако, с приходом ночи их неизменно примиряла постель ...


Рецензии