2. Акула Бинский

   …И снова судно, как мушка в янтаре, застыло посередине Гвинейского залива. Гвинейский залив, наверное, – самое тихое и спокойное место на Земле. Ни штормов, изматывающих моряков беспредельно; ни смерчей, налетающих неожиданно – ничего подобного здесь отродясь не случалось. С высоты штурманского мостика открывался вид на ровную – до самого горизонта, словно огромный бильярдный стол – поверхность океана. Глазу не за что было зацепиться: всё застыло, было неподвижно и безмолвно. Штиль, мёртвый штиль, можно сказать – абсолютный. Вода стоячая, как в болоте: если бы вдоль борта росли камыш и осока и квакали лягушки, то аналогия была бы полной. Экватор, солнце в зените – бледно-жёлтое, непримиримое и очень какое-то злое.
   На крыле мостика курили Маркони и Секонд: оба в уставных шортах непонятного цвета, которые выдают морякам в тропиках, в шлепанцах; Секонд в белой рубашке с короткими рукавами и золотыми погонами, Маркони – в футболке. Курили и посматривали в сторону кормы судна.  А там, на корме, делала утреннюю гимнастику Лариса Николаевна, секретчица и секретарша начальника экспедиции. Женщина молодая, незамужняя, длинноногая и очень симпатичная во всех отношениях. Сначала она бегала трусцой вокруг антенны «Сапфир»: в красных спортивных трусах, белая майка туго обтягивает высокую грудь, белые носочки и белые кроссовки. Маркони с Секондом специально пропустили эту часть выступления, попивая кофе в холодке штурманской рубки. А вот когда Лариса Николаевна приступила к упражнениям на месте, они вышли на крыло покурить и насладиться бесплатным зрелищем. Наслаждался, впрочем, один Маркони – Секонду просто было нечего делать, скучно ему было одному на вахте.
   – Бинокль нести? – Это Секонд просто так спросил, он и сам знал, что «нести».
   – А как же! – подтвердил Маркони.
   Секонд вздохнул и ушёл в рубку. Тянулся этот «вуайеризм» уже пару недель, и все две недели Секонд убеждал Маркони в нулевой пользе этого действа. Но всё-таки вынес бинокль и, отдавая его радисту, сказал:
   – Ты бы, Валя, лучше сходил и поговорил с ней.
   – О чём? – засмущался Маркони.
   – Да какая разница, о чём! То да сё, трали-вали, чих-пых, – глядишь, и вечером она у тебя в койке!
   «Нет», – думал Маркони: «Она не такая! Как я к ней подойду?! Вон она какая – красивая, недоступная! А тут я – здрасьте: давайте будем с Вами дружить и жить станем вместе…»
   А «красивая и недоступная», похоже, прекрасно знала, что её сейчас внимательно разглядывают в бинокль. Она стояла к Маркони спиной, держась руками за леер, и делала упражнение на растяжку: поочерёдно задирала то левую, то правую ногу чуть ли не выше головы. И делала она это так, что даже сомнений не оставалось – всё она понимала, проказница.
   – Смотри, Маркони, не опоздай! Такая женщина долго одна не пробудет. Подсуетись! – продолжал Секонд.
   – А сам чего? – съехидничал Валентин.
   – Я женат. – Сурово заметил Секонд. – У меня жена – маленькая и очень злобная в гневе. И трое детей. А ты – холостой, тебе и карты в руки.
   Хлопнула входная дверь, и Секонд вернулся в приятную прохладу штурманской рубки, оставив Маркони в одиночестве на солнцепёке и с биноклем наперевес. Оказалось, на мостик пожаловал Женя Бинский – редкостный охламон, но лучший судовой таксидермист из Кальмаров. По званию Женя был прапорщик (только никому не говорите, это военная тайна), а, как известно, прапорщик – это не звание, а уже стиль жизни и образ мышления. В отличие от Маркони - фантазёра, мечтателя и романтика, Бинский был человек сугубо земной: всегда знал, с какой стороны масло на хлеб намазано, и что напор и натиск решают всё и всегда.
   Секонд постучал в стекло рубочной двери и махнул рукой Маркони: мол, давай, заходи – сейчас начнётся, и спросил у Жени:
   – Кофе будешь, Бинский?
   – Буду!
   – Ну, так наливай и пей. Вот кофе, вот кружки, вот сахар.
   Бинский не дрогнувшей рукой насыпал в полулитровую кружку пару ложек кофе, четыре ложки сахара и залил всё кипятком из чайника до краёв. Помешивая в кружке, подошёл к планширю, идущему вдоль окон рубки, и встал там, орлиным взглядом окидывая горизонт и громко прихлёбывая это пойло.
   – Не понимаю я… – многообещающе начал Бинский. – А как вы ночью-то по морю ездите?
   – А что такое? – полюбопытствовал Секонд.
   – Так темно ведь! Не видно же, куда ехать-то! Или вы прожекторами себе дорогу подсвечиваете?
   У Секонда отвисла челюсть. Не ожидал он такого бурного начала, никак не ожидал. Ладно, он мог понять и простить «по морю ездите» – в конце концов, сухопутные часто «не ведают, что творят». Но вопрос, «как по морю ездить ночью», поверг Секонда в шок. Маркони аж тихонько застонал от удовольствия и с интересом посмотрел на Секонда, ожидая ответного хода. Секонд взял Бинского за руку и подвёл его к радару.
   – Вот это – радар, Бинский! Если посмотреть вот сюда, – Секонд показал на тубус, который закрывал экран радара. – Вот в эту щёлочку, то можно увидеть, что происходит вокруг судна.
   – И ночью тоже? – пионерское любознайство прапора не имело предела.
   Этот, казалось бы, простой вопрос Бинского настолько впечатлил Секонда, что он… только кивнул молча.
   – Да-а-а! – глубокомысленно начал второй заход Женя. – Нелёгкая у нас работа!
   – У нас – это у кого? – Вкрадчиво спросил Секонд.
   – Ну, у нас – у моряков!
   – Ты, Бинский, иди сначала сапоги свои почисти и китель свой прапорский (при этом слове Женя умоляюще приложил палец к губам) погладь, а потом и рассуждай о нелёгкой моряцкой работе, – уже терял самообладание Секонд.
   – Брейк! – сказал Маркони и увёл Бинского вместе с кружкой в радиорубку. Усадил прапора на диван, сам сел в кресло напротив и приступил к переговорам.
   – Мне голова нужна, Женя, – Маркони не стал уточнять, чья именно голова ему была нужна.
   – Оплата по таксе – один литр в любой валюте, и вечером жду тебя с куском мяса на корме, часиков в семь…
   В этот рейс на «Павле Беляеве» Валентин попал случайно: не вовремя оказался в ненужном месте. Ехал он в пароходство, чтобы получить выписку на свой родной «Новокузнецк» и уйти на нём в Гамбург на ремонт, а попал «под раздачу» (о ремонте судна за границей мечтал любой моряк, потому что месяц ремонта оборачивался покупкой не нового, но вполне приличного автомобиля). «Космонавт Павел Беляев» уходил в очередную экспедицию, и у одного из радистов случился резкий приступ геморроя сразу же после известия о том, что длительность рейса планируется около девяти месяцев. С «КПБ» сообщили в отдел кадров пароходства о своей беде и невозможности выйти в рейс без полного комплекта радистов. В отделе кадров стали хватать всех подряд радистов, имевших глупость в этот неудачный день проходить мимо. Двое отделались «сердечным приступом», ещё один просто сбежал через окно, отпросившись на минутку в гальюн, и тут на сцене появился Валентин, чей выход был встречен громкими аплодисментами и криками «Браво!» Сначала Валентина «пытали» и уговаривали инспекторы: «И неженатый, и бездетный, и сам пришёл – золотой ты наш человек! Да мы тебе после этого рейса такое сделаем, что ты всю жизнь потом будешь нас за это благодарить и в ноги кланяться, только соглашайся!». Валентин очень сильно сомневался в искренности инспекторов и упорствовал, не желая покидать любимую страну на столь длительный срок. Тогда эти «мелкие бесы» потащили Валентина к начальнику ОК – пусть сам «Вельзевул» скажет своё веское слово. Седой «Вельзевул» в чёрном кителе с золотыми шевронами на рукавах чуть ли не по локоть и знаком «Капитан дальнего плавания СССР» на груди, сходу решил возникшую из ниоткуда проблему: «Или ты, Валя, идёшь в этот рейс, или мы вешаем на тебя задержку отхода судна и увольняем тебя по статье!». И пустил пар из ушей, как показалось Валентину. Первые две недели после выхода из порта у Валентина был нервный тик на левом глазу.
   В любой бочке дерьма, в которую тебя окунули, если хорошенько поискать, можно обнаружить и ложку мёда. Когда Валентин прибыл на судно, оказалось, что свободных одноместных офицерских кают уже нет, и тогда его поселили в одном из двух, пустых до поры, изоляторов. Обстановка, конечно, была убогая: белые стены без украшений, маленький стол, дивана нет, специальная металлическая кровать, но огромный санузел, отделанный белым кафелем. С душем и ванной! Вторая ванна была только у капитана Двоицкого – Валентину можно было начинать гордиться…
   Лёша Железняков, моторист и, по совместительству, судовой парикмахер, наводил красоту на голове Маркони: высунув от усердия язык, звонко и делово щёлкал ножницами. Отбегал на метр в сторону, придирчиво оглядывал своё творение и снова принимался за создание шедевра. Сам Лёша брился наголо и всячески склонял к этому всех своих клиентов, завлекая их рассказами о пользе, красоте и удобстве обслуживания данного вида причёски, но желающих пока не находилось.
   – Может и побрить? – решил Лёша попытать счастья ещё раз.
   «А что! – подумал Маркони. – Почему бы и нет?!»
   Речи Секонда наконец-то достигли своей цели, и Маркони решил форсировать свои отношения с Ларисой Николаевной: хотя, по правде говоря, форсировать-то было нечего. Нельзя же, в самом деле, назвать отношениями разглядывание прелестей Ларисы Николаевны в бинокль. Где-то Маркони слышал, что женщины считают лысых мужчин очень сексуальными и готовы на любые безумства с обладателем блестящего черепа. Поэтому он решительно согласился на предложение мастера, чем немного его даже напугал.
   После окончания процедуры, глядя на себя в зеркало, подвигал бровями, поулыбался, и в целом остался доволен. Вид, конечно, зверский, но в чём-то по-мальчишески наивный. Поблагодарил Лёшу за работу и отправился к себе в изолятор. Когда шёл по коридору, поглаживая непривычно гладкую голову, вдалеке, за поворотом послышался тоненький свист и кастаньетное пощёлкивание пальцев. Это Папа Эми, Эммануил Николаевич Двоицкий, капитан «КПБ», обходил свои владения. Поравнявшись с капитаном, Маркони поздоровался, а вот Папа Эми ответил ему каким-то совершенно безумным взглядом.
   «Что это с ним?» – успел удивиться Маркони, пройдя ещё метра три-четыре дальше по коридору, когда у него за спиной прозвучал сдавленный голос капитана: «Стоять!» Маркони застыл, как вкопанный. Втянул голову в плечи и медленно обернулся: Папа шёл в его сторону, разведя руки в разные стороны, словно собирался его ловить. Подошёл ближе, и Маркони увидел, как безумие в глазах капитана исчезает, и на смену ему приходит что-то другое: новое и пока неизведанное.
   – Знаете что, Валентин Петрович! – грозно выдохнул Папа. – Предупреждать надо!
   – А что случилось, Эммануил Николаевич? – проблеял перепуганный Маркони.
   – Что случилось, говорите?! – Папа был в бешенстве: – Сначала Вы Комиссара нашего до галлюцинаций довели, а теперь, похоже, взялись за меня, да?! Иду я по коридору, никого не трогаю, а мне навстречу движется человек с совершенно не знакомым мне лицом. Это на втором-то месяце плавания! Кто это – привидение, «заяц» или всё-таки галлюцинация? Что прикажете думать, а? Я чуть с ума не сошёл! Чужой на судне!
   Папа просто не узнал лысого Маркони…
   Ловить акул не сложно, и поэтому не интересно. Вчера вечером Бинский взял принесённый Валентином на корму кусок мяса и насадил его на стальной крюк. К крюку крепился метровый стальной поводок, который, в свою очередь, был прикреплён к обычному полипропиленовому канату, привязанному к лееру. Бинский поплевал на крюк, проговорил дежурное: «Ловись, рыбка, большая и маленькая», – и выбросил наживку за борт. Вот и вся рыбалка.
   А сегодня с утра вся радиослужба в полном составе явилась на корму за уловом. Начальник радиостанции Володя, первый радист Юра, второй радист Валентин и радионавигатор Валера. Шествие возглавлял Женя Бинский. С голым торсом, в шортах, подпоясанных широким кожаным ремнём, на котором висел в ножнах огромный нож, размером больше напоминающий меч, Женя был очень похож на Бармалея.
   Синий канат натянутый, как струна, уходил в воды Гвинейского залива. Бинский потянул за канат и удовлетворенно сказал: «Сидит, родимая! Давайте, мужики – вытягиваем помалу». Акула, судя по всему, всю ночь просидела на крюке: измучилась, обессилела и вообще не оказывала никакого сопротивления, пока её подтаскивали к борту. Дальше за канат взялись все и стали поднимать рыбину на борт – никакой реакции: акула безвольно висела в воздухе, плавники обвисли, пасть с тремя рядами острейших треугольных зубов раскрыта. Стальной крюк насквозь пробил нижнюю челюсть лютой хищницы. С трудом подтащили акулу к самому лееру и Бинский, оторвавшись от каната, быстро накинул ей на хвост ещё один канат. Потянули теперь с двух сторон и, поднатужившись, кое-как перевалили добычу через леер на палубу.
   Маркони поразился, насколько эта свирепая, мощная и зловещего облика хищница оказалась беспомощной. Лежала неподвижно на палубе: в длину где-то метра 3-4, огромные крылья головы, спинной плавник жалко свалился на бок – только жаберные щели едва-едва колыхались. Вся свинцово-серого цвета и, неожиданно, бесстыже-молочно-белое брюхо.
   Бинский вытащил из ножен свой «меч» и протянул его рукоятью вперёд Маркони: «Давай, Валентин, твой выход!»
   – А если она меня укусит? – Маркони наивно думал, что за литр ему вовсе не придётся в этом участвовать.
   – Голова кому нужна? Тебе? Ну, вот и действуй! – Бинский не ведал жалости.
   – Она же живая! – трусил Маркони.
   – И что – будем ждать, когда она издохнет?
   Маркони дрожащей рукой взял нож, на цыпочках подошёл к акуле и присел на корточки. Погладил акулу по спине: гладкая от головы к хвосту и как наждачная бумага, если наоборот. Выпрямился и аккуратно отклячив задницу и, держась на всякий случай подальше от головы акулы, неумело стал водить ножом возле жаберных щелей. Бинский с усмешкой смотрел на манипуляции Маркони, но недолго – делом надо было заниматься, а не в ножички играть.
   – Дай сюда, чистоплюй! И иди отсюда – дальше я сам. – С этими словами он отобрал у Маркони нож. Одной ногой наступил акуле на крыло головы и с размаху, справа налево и наискосок, рубанул позади головы рыбины. Потом ещё раз, уже слева направо, и ещё раз. Во все стороны полетели ошмётки акульего мяса, потекла  кровь, а Бинский всё рубил и рубил.
   «Сейчас меня вырвет», – горестно думал Валентин, глядя на это живодёрство: «Я так не могу. На кой чёрт мне вообще эта голова сдалась?» И побрёл к себе в изолятор…
   Вечером Маркони накрыл стол в изоляторе: бутылка Hennessy, порезанный лимон, конфеты и пошёл приглашать Ларису Николаевну в гости. Потоптался немного у дверей её каюты, тихонько поскрёбся и вошёл. На диване было пусто, а вот на кровати, задёрнутой шторкой, происходило то, к чему так стремился сам Маркони, но без его участия. Из-за шторки высунулось потное лицо Бинского.
   – Валя! Закрой дверь с той стороны! – сказал Бинский, и снова скрылся за шторкой.
   Как оплёванный, Маркони вернулся в изолятор. Посидел, покурил, обзвонил всю радиослужбу… и пригласил всех к себе на коньяк с плясками…

18.05.2019

Фотография из интернета


Рецензии