Птенец твоего разума. Часть 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «Back from the dead»; Антон Крайности, Штаб Отдела Снов.

Торговый комплекс на Невском всегда отличался особенной помпезностью и роскошью, не позволительной для заведения в любой другой части города. Огромный, как многоярусный торт, из которого вынули середину, заполнив пространство лентами эскалаторов, колоннами, светящимися лавчонками и стендами с мигающей рекламой. Если выйти в центр, к лестницам, и встать возле перил, запрокинув голову кверху, можно увидеть, как четко, словно на ладони, заметны его слои со всеми отдельными магазинами, выставленными в витринах манекенами и снующими от двери к двери по аллеям с кадками искусственных деревьев покупателями. Но немногие знают, что на самом деле скрывает фасад и видимая заходящим внутренняя часть убранства…

…В кабинет начальника мне велели явиться к концу рабочего дня, то есть к шести. Информатор Леночка – веселая симпатичная девчонка с прыгающими кудряшками волос сообщила мне эту новость еще с утра, с теми напускными, делаными серьезностью и важностью, с какой обычно сообщают новость, уже ставшую поводом для всеобщих сплетен.

Сначала я удивился и не понял, о ком идет речь, но потом узнал, что нынешнее дело, по которому меня вызывают, никак не связано с главой Отдела Информации. Меня хотел видеть Э. А. Псовский…

Кабинет моего бывшего руководителя занимал небольшое помещение среди служебных комнат в глубине торгового центра. Ничем не примечательное, оно не имело окон на улицу, зато сразу же напротив двери располагалось узкое продолговатое окошко на внутренний торговый дворик и главный вход ТЦ с дверью-вертушкой и дежурящими охранниками в черной униформе. На моей памяти, Лунный никогда не любил дорогих излишеств. Однако это не помешало ему поставить в этой глухой комнатушке пару дорогих кожаных кресел и огромный письменный стол цельного древесного массива с лампой, украшенной по абажуру кистями. Собственно, он и занимал почти всю отведенную площадь помещения.

Когда я постучал и открыл дверь, отозвавшись на приглушенное «Входите» внутри кабинета, Псовский стоял у окна, спиной ко входу. Руки задумчиво сцеплены сзади, сам – в одном из своих любимых асфальтово-серых костюмов.

– Люди уходят и приходят, и порой мы даже не запоминаем их лиц в нескончаемом, влекущем потоке времени. Это очень символично, – произнес Эдмунд Александрович вместо приветствия, отрываясь от созерцания внутреннего дворика торгового центра, и кивнул мне на одно из кресел. – Садись.

Рядом с ним, во втором, уже сидела с прямой спиной незнакомая мне сереброволосая девушка, гоняя по отполированной поверхности стола какой-то металлический шарик тонкими пальцами с длинными ногтями.

Заметно было, что поза эта отнюдь не напряженная и получалась у нее естественно, просто потому, что по-другому она не могла. Увидев меня, незнакомка подняла голову, приветственно кивнув, и выпрямилась еще больше, сложив руки на коленях и приготовившись слушать.

Несмотря на большую заинтересованность в предстоящем разговоре, я украдкой посматривал на нее, уж очень незаурядной казалась внешность. Не белые даже, а абсолютно бесцветные длинные волосы, ложившиеся по плечам тонкими прямыми прядями, чуть серебрящиеся в отбликах лампы, словно лунная дорожка над водой в тихую ясную ночь. Такого же цвета глаза – серо-серебряные, лунные, с туманной матовой поволокой, скрывающей проницательный острый блеск. Черты лица заострившиеся, гладкие, вытянутые, словно у хищной кошки. Тонкие руки с неправдоподобно гладкими, скользящими движениями.

Такой же примечательный был и ее наряд. На девушке были черные кожаные штаны, плотно прилегающие к ногам, тяжелые ботинки с высокой шнуровкой и замшевая бежевая куртка с запахом, отороченная темной лохматой «собачкой».

– Засиделся ты на месте, Антон… А дело без тебя идет…
Псовский уселся в кресло, выбил пальцами по столу какую-то сложную, витиеватую дробь, и перевел на меня круглые, чуть желтоватые серые глаза, как бы выжидая, что я подхвачу тему.

– Эдмунд Александрович, вы серьезно?..

Я и сам понимал, что за последнее время слишком много времени проводил в Штабе, практически не выбираясь из него по другим делам. Отчего-то горько подумалось, что случилось как в шутке моего куратора Герды – я наконец запомнил, как он выглядит. Но после зимней истории мне казалось, что в наших отношениями навеки расставлены все точки, ограничены дистанции. Я не собирался возвращаться в Отдел Снов.
– Не дерзи, Антон. Для твоей же пользы стараюсь.

Я молчал. С момента новогодних событий, очень многое изменивших в жизни каждого, кто был причастен к ним, прошло уже почти пять месяцев. После больницы, проведя дома три честных недели, я понял, что маюсь от скуки и безделья, принимая лишь нескончаемых посетителей в виде знакомых и ребят из Отдела, и устроился в Отдел Статистики, работать в архиве. Все-таки хоть какое-то движение. И все те же знакомые лица, привычный состав окружения, с которым я виделся во время общих собраний и в обеденном перерыве.

С прежними же моими делами я больше не сталкивался. Да и, признаться, не особо стремился к этому. А тут: опять…

– Знакомься, это твоя новая напарница, – не дождавшись от меня какой-либо вменяемой реакции, Псовский кивком указал на сидящую рядом незнакомку. – Она введет тебя в курс дела и поможет справиться.

Девушка вскинула взгляд, едва заметно качнула головой.
– Что здесь происходит? – кажется, я окончательно перестал что-либо понимать. Почему под маской обходительного дружелюбия у Лунного во взгляде то и дело проскальзывает едва заметная тень обеспокоенности? Что-то серьезное? Критическое?..

– Кто-то крышует по городу Сны, – произнесла девушка с выражением скучающего докладчика на лице и тут же обеспокоенно глянула на Псовского. Тот утвердительно кивнул: продолжай. – Происходит что-то… странное, – она прочистила горло, сделав паузу, будто специально давая возможность осознать важность и аномальность всего происходящего. – Вместо того, чтобы уходить, Сны застревают на пути к Переходу и остаются в человеческом мире. Они больше не становятся Затерянными, и Переход в таких случаях перестает закрываться по истечении срока. Это как портал между двумя реальностями. Ты же знаешь, что в этом случае может произойти?..

Риторический вопрос…

Тонкие миры человеческой жизни и загробного Перерождения как заслонкой разделены друг от друга, за исключением тех случаев, когда на короткое время перегородка тает, пропуская свободную Душу из мира живых в мир умерших. Эти короткие промежутки обычно длиной в три дня в Отделе называли Переход, и стоит нарушиться балансу, как две противоположные энергии хлынут навстречу друг другу, смешаются, и настанет полнейший хаос и конец всего существования.

Сны. Наш профессиональный жаргон – так в Отделе называют души умерших людей, которые уже закончили один жизненный путь и теперь находятся на пути к новому перерождению. Еще совсем недавно я был одним из Ловцов – штатным сотрудником Небесной Канцелярии, в чьи обязанности входили контроль перемещения душ по городу и устранение связанных с ними проблем.

До одного случая…

Я больше перестал удивляться и только внимательно слушал, что она скажет теперь. Незнакомка деловито перекинула ногу на ногу и слегка прищурилась, задумчиво нахмурив брови и сцепив пальцы в замок.

– Мы считаем, что Сны не могли провернуть это дело сами. Им кто-то помог, – она со значением заглянула мне в глаза. – И в этом нам нужна твоя помощь.

В ярком свете лампы ее лицо с особенно четко очерченными скулами выглядело почти совсем белым, контрастируя с темной глубиной зрачков. Сдержанность движений, полупрозрачность кожи, уверенный хладнокровный взгляд. Кого-то она мне напоминала. И, судя по той вольности, с которой держалась рядом с Псовским, значимость ее в этом деле да и вообще вовсе не была эфемерной.

– То есть вы собираетесь выслеживать предателей среди Отделов? – при всей серьезности ситуации я не смог сдержать вырвавшегося скептического смешка. Эти двое предлагают мне поучаствовать в дворцовых интригах, где главный приз – голова твоего противника: бывшего сослуживца и товарища, теперь целящегося тебе арбалетом в спину из-за портьеры. А еще очень странно было слышать о собственной необходимости из уст человека, который на сто процентов считает, что незаменимых людей нет.

– Нет, – словно в ответ на мои мысли подал голос Лунный. – Твоя задача будет полностью заключаться в работе со Снами. Никанора прикроет тебя в других сферах.
– Но я больше не Ловец…

– Бывших Ловцов не существует, – начальник сочувственно покачал головой.
Тут Эдмунд Александрович, пожалуй, был прав: бывших сотрудников действительно не было в природе. Тот, кто однажды увидел мир за предельной чертой, познал границу возможного, понял, что у привычной реальности на самом деле существует множество граней, уже никогда не возвращался к прежним интересам. А значит, другой жизни у него быть не могло... И у меня больше не будет…

Это была причина, по которой я не бросил работу, а попросту перешел в другой Отдел.

– Мне надо подумать, – осторожно, с колебанием произнес я, раскручивая сеть размышлений в голове, но так ничего и не находил. Хотя это еще не означало, что мне нечего было сказать.

«Вам мало было Дины?» – хотелось спросить мне, но я промолчал.

– Подумай, – кивнул Псовский, сцепляя пальцы рук перед собой на столе в замок. По отстраненному выражению его лица я понимал, что руководитель Отдела ожидал другой реакции. Более ответной. Не настолько… упрямой. – Подумай. Сроки ты знаешь.
Они обменялись с сереброволосой девушкой короткими взглядами, которые могли значить что-то особенное, понятное только этим двоим, но в равной степени могли не значить ничего.

– Могу идти? – уточнил я на всякий случай, поднимаясь с кресла.
– Иди, – равнодушно кивнул Лунный. – Был рад снова пообщаться с тобой, Информационист Крайности.

«Чего не могу сказать о вас», – мелькнуло у меня в голове, уже на выходе из кабинета. Я буквально чувствовал на себе скользящий пронзительный взгляд – желтоватых, круглых, как луна, совиных глаз, внимательно прослеживавших мой путь до того момента, как захлопнулась дверь. А может быть, еще дальше…


...Мне еще нужно было забежать обратно в архив, закинуть ключи и взять куртку, прежде чем выйти на улицу, и я торопился, желая поскорее отправиться домой. На телефоне было несколько вопросительных сообщений от Дины и один пропущенный, так что отвечал я на них уже торопливо сбегая по боковой служебной лестнице к выходу.

Снаружи ветер старательно полоскал потоками асфальтово-бетонный центральный проспект, большой, пульсирующей артерией протянувшейся через центр города. Люди скользили про тротуарам – черты лица, расслабленные обещанием предстоящих выходных, – кидали друг в друга мимолетные взгляды, болтали, шутили, на лету решали вопросы, разговаривали по телефону, смеялись. У входа в метро разноцветная толпа заметно густела, тромбом просачиваясь в распахивающиеся двери.
Преображенный весной и вечерними огнями город жил своей, какой-то особенной, скрытой от посторонних глаз жизнью, и я слегка прищурился, вглядываясь в мелькающие лица. Снов среди них не было. И на этом спасибо…

Я заметил ее издалека. Никанора стояла на автобусной остановке, дрогла в своей замшевой «собачке», обхватив себя за плечи, и переминалась с ноги на ногу, задумчиво кидая взгляды то на проплывающие мимо огни автомобилей, то вдруг внезапно оглядываясь на торговый центр, словно гадала, кто придет раньше: человек, которого она ждала, или автобус.

Увидев меня, девушка встрепенулась.
– Эй, Антон, ты случайно не на машине?
– Нет. Товарищ по несчастью, – я делано поежился, подходя ближе. На самом деле мне не было холодно. И на самом деле я любил перемещаться по городу пешком или на общественном транспорте – мне нравилось наблюдать за людьми, нравилась смешанная бурлящая энергетика улиц. В особенности бродить по городу мне полюбилось в последние несколько месяцев, когда не надоедало, не глодало внутри предчувствие, что в каждом встречном лице на самом деле может таиться Сон. И тогда придется действовать по инструкциям.

Она вздохнула, снова выглядывая на дорогу и озябши пряча шею в высокий воротник куртки, который придерживала рукой, отстраненная, закрытая, но в то же время очень взволнованная чем-то, напряженная, и эта усталость и эта тревога сквозили в ее взгляде очень отчетливо.

Несмотря на вечер, ждущих транспорт людей, кроме нас, больше не было, и создавалось ощущение, что пластиковой стеной остановочного коробка улица отгородилась от нас, спряталась, приглушив свои шумы и оставив наедине.

– Тебе еще и не холодно. Везунчик!.. Хотя это и не удивительно, – Никанора вдруг шмыгнула носом. Слегка усмехнулась, уголком губ, кидая на меня короткие, простреливающие взгляды, как будто желала прочитать по эмоциям на лице все мои мысли, но потом снова безучастно отворачивалась.

Глядя на ее струящиеся по плечам серебристым водопадом волосы и матовую, переливающуюся в свете фонаря кожу, я думал, что она тоже похожа на Сон. Но она им не была. Я вдруг понял, что не могу дать ей возраст: при ближайшем рассмотрении Никаноре могло быть одновременно и лет двадцать с хвостиком и хорошо за тридцать.
Поймав мой взгляд, она опять чему-то улыбнулась.
– Это же ты наш оживший мертвец?

На самом деле нашу с Диной историю знал уже почти весь Отдел и даже за его пределами, несмотря на нежелание Псовского афишировать ситуацию.

Это произошло под Новый год. Случай, обыкновенный среди живых – я влюбился, совершенно внезапно после смерти невесты два года назад. В девушку, которой суждено было погибнуть через несколько часов после нашей первой встречи. Я встретил ее на дежурстве несколько дней спустя. Но в отличие от обычных Снов, Дина не смогла уйти, призраком затерявшись в мире живых.

Таких, как она, у нас в Отделе называют Затерянными. Они ставят под удар саму возможность существования барьера между живой и мертвой энергиями, а потому опасны и подлежат незамедлительному уничтожению. Я смог вытащить Дину, но ценой собственной жизни. Свои же ребята из отдела безопасности подстрелили – единственной лишь попыткой спастись мы нарушали больше дюжины внутренних правил Канцелярии.

Говорят, пережившие клиническую смерть как бы на короткое время оказываются на том свете. Тот случай засчитали за мою смерть. Чтобы мог жить другой человек…
Слухи об этом расползались подобно ветвистому плющу, бесконтрольно, так что вопрос Никаноры не вызвал во мне удивления. Только формулировка: беззастенчивая, дерзкая, чуть насмешливая, поразительно прямолинейная. Сразу вспомнилось, как Никанора рассеянно перекатывала безделушки на рабочем столе у главы Отдела, во время делового разговора, и еще подумалось, что она наверняка не зря пользуется доверием Лунного, раз позволяет себе подобные вещи…

– Что такого происходит в городе со Снами, раз даже сам Псовский начал нервничать? – спросил я, глядя ей в щеку. Никанора не поворачивала головы, и мне оказалась видна лишь половина ее лица, резко очерченная темнотой и светом. Левый уголок губ приподнялся.

– Ты тоже заметил? То есть все-таки хочешь узнать? – взгляд опять скользнул в мою сторону, слегка мазнул и снова отпрянул, как резиновый мячик от стены.

Поток машин, рассеченный загоревшимся красным светофором, выпустил из себя светящийся окнами синий рогатый троллейбус. Железная махина медленно подплыла к коробку остановки, похожая на огромное животное, прежде чем плавно затормозить и приветственно распахнуть скрипучие двери.

– Если хочешь узнать и увидеть, приходи сегодня в девять к каналу Грибоедова. У моста с грифонами, знаешь?..
Я кивнул. Ступив на нижнюю ступеньку и придерживаясь рукой за сложенную дверь, Никанора внезапно обернулась.

– Сочувствую твоей девушке, Антон. Я бы не смогла всю жизнь быть тебе благодарной за спасение.

Я не успел ничего ответить, когда двери с пронзительным, немного костяным хрустом снова захлопнулись, и троллейбус покатил вдоль проспекта прочь от остановки.

***

Домой я возвращался с легкой сумятицей и неразберихой в мыслях, но выработанного годами работы в Отделе предчувствия дурного не было, и я даже подумал, что ничего плохо от грядущей вечерней встречи ждать не стоит, а оттого достаточно быстро выкинул ее из головы. Осталась только малая часть – какая-то недосказанность, отголосок эмоций, всколыхнувшихся едва, как глубинные слои воды при падении одной единственной капли на поверхность, но как ни пытался, я не мог сходу определить, чем это могло быть.

…Стоило лишь осторожно повернуть ключ в замке и приоткрыть дверь, как в коридоре раздался пронзительный, звонкий собачий лай, и под ноги белым пятном метнулся мелкий коротколапый пес с подвижной шишечкой хвоста и дружелюбно оскаленной мордахой, но признав своего, тут же замолчал и принялся сосредоточенно обнюхивать мои ботинки. Джек, Динкин любимец.

Легонько хлопнула дверь, и из комнаты нежным, теплым, домашним вихрем выскочила и сама Дина. Подбежала, обхватила руками на шею, обняла, крепко прижимая к себе, не давая сперва снять куртку и сбросить вещи на тумбочку. Я подхватил ее, закружил, улыбаясь. А после осторожно поставил на пол, и несколько минут еще мы стояли в темноте коридора, обнявшись, и я гладил Дину по макушке, зарывшись лицом с мягкие, чуть волнистые, пахнущие липой и медом, русые волосы.

Она не шевелясь прижималась ко мне, уткнувшись носом куда-то в куртку, и как бы прислушивалась к чему-то. На ней были теплая домашняя кофта без воротника, с простроченным узором на рукавах, длинные бархатные штаны и собственноручно вязанные носки. Видимо, пришла из института и прилегла поспать, ожидая меня, или смотрела кино, забравшись с ноутбуком и чашкой какао под одеяло и не включая в спальне свет.

– Сколько занятий у тебя сегодня было? – спросил я отчего-то очень негромко, чтобы не тревожить сонную домашнюю тишину.
– Четыре, – так же полушепотом ответила Дина. – Много.
– Много, – согласился я.
Очень хотелось еще хоть ненадолго остаться вот так, в неподвижном, гармоничном сцеплении душ и тел, но Дина первая расцепила руки и радостно произнесла:
– Пойдем, я ужин разогрею…


…С появлением в моей жизни и в жизни дома Дины связанные с ним изменения можно было заметить невооруженным взглядом. Особенно заметно это сказывалось на повседневных вещах. Своему качественному преображению квартира была обязана именно Дине, переехавшей сюда из съемной комнаты на Васильевском острове сразу после моей выписки из больницы.

Удивительное все-таки дело, как оживает пространство, откликаясь на тепло заботливых женских рук. Даже кухонная посуда и техника льнули к ней, как ласковые урчащие коты, и все домашние заботы, которые у меня занимали на меньше часа, ей обходились в минут пятнадцать. И все с улыбкой, щебетливыми разговорами и безмятежной, несерьезной непринужденностью.

В особенности с ней сроднилась новая кофеварка, стоявшая в углу, возле плиты. Дина редко варила кофе в турке, только если не нужно было никуда спешить и можно было спокойно остаться наедине с собой и своими мыслями, утренними, ленивыми, сонными, как мягкие розоватые лучи солнца, пробивавшиеся в окна.

– Какие новости? – поинтересовался я, пока Дина настраивала конфорки на разогрев и доставала тарелки.
– Реферат новый готовлю. По истории искусств, – задумчиво сказала она, не оборачиваясь. – С девочками собираемся в кино сходить на Обводном. Ты не против? Можем, конечно, пойти вдвоем, но боюсь, тебе будет неинтересно. Там какая-то новая мелодрама. Хочешь, завтрашний вечер проведем вместе и что-нибудь посмотрим дома?
– Можно. Что-нибудь еще интересное было?

Я даже не заметил, почувствовал, как худая спина в светло-розовой мягкой кофточке заметно напряглась, съежилась, будто в ожидании потока ледяной воды, обрушивающейся на голову. – Родители сегодня звонили…
– Ты рассказала?

– Я потом расскажу, – произнесла Дина уклончиво и дернула острым плечом, будто сбрасывая что-то неприятное и мерзкое. И в самом деле – реши она поведать все изменения, произошедшие за эти полгода в ее жизни, слишком многое пришлось бы объяснять. И слишком о многом умалчивать…

С момента зимней истории, когда Лунный заявил мне, что Дина способна видеть Сны, она стала несколько раз в неделю наведываться в Информационный Отдел, где, под началом Псовского, готовилась стать сотрудником наравне с Гердой.

Не знаю, что думала на этот счет сама Герда, но она спокойно приняла Дину под своим крылом и время от времени лично обучала ту каким-то своим, рабочим штукам и премудростям. А Дина ждала еще год, чтобы закончить институт и устроиться к нам, о чем, конечно же, ее родители, проживающие в поселке по области, знать не должны были. Согласно правилу о неразглашении информации об Отделах.

И еще, я чувствовал, была одна причина, не связанная с работой, от которой плечи и спина Дины каждый раз напрягались, стоило завести разговор об ее родителях. Ведь обо мне они не знали тоже…

– Ты сегодня немного задержался. Я ждала тебя раньше, – пряча зевок в рукав, Дина поставила передо мной суповую тарелку с поднимающимся в воздух полупрозрачными завитками паром, и села рядом, обхватив ладонями любимую чашку с холодным кофе. Она всегда пила так: мало кофе и много холодного молока и сливок. А я по-прежнему предпочитал зеленый чай…

– Лунный вызывал. У них какие-то проблемы со Снами в городе. Уверял, что без меня не справятся…
Дина шумно опустила на стол чашку, так, что молоко в ней подпрыгнуло, забилось о края, едва не выплеснувшись на скатерть.

– Опять отправляет тебя на дежурства по городу? К прежним делам? Этот ваш Псовский совсем рехнулся? – после работы с Гердой, я замечал в Дине некоторые ее черты. Например, категоричность и эмоциональную, упрямую прямолинейность. Только, в отличие от Дины, Герда никогда не выражала своих мыслей относительно начальства.

Я виновато молчал. Я знал, что она боится. Боится опять потерять меня. Тогда, во дворе, именно она позвонила в «Скорую» и сообщила о случившемся. Прежде чем высвободившаяся во мне энергия не откинула ее в пространстве и времени назад, отменяя и без того нелепую, ненужную и не предвиденную смерть. Так объяснил мне потом Псовский.

Она забралась с ногами на диван, придвинулась ближе, прижимаясь к моему боку, и положила голову мне на плечо, так тепло и уютно.
– Я тебя никуда не отпущу, хоть убей… Слышишь?

Я внутренне вздрогнул при этой фразе, но Дина не почувствовала. И хорошо.
– Ладно, еще поговорим об этом, – прошептал я ей в волосы. Она доверчиво потерлась щекой мне об плечо. В такие моменты я чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле, и никакая печаль не смогла бы тронуть моего сердца, пока она рядом. Ни частицы фальши не было в ее словах, ни движения, на малейшего намека на то, что в действительности Дина ощущает что-то другое.

Нет, ни о какой благодарности речи и не было, что бы ни пыталась мне доказать Никанора.
Это была любовь…


Рецензии