Пятнадцать суток от КГБ за дорогого Леонида Ильича

Судя по утреннему виду обитателей общежития геологов, вчерашний вечер покорителей севера удался на славу. Отработавшие трёхнедельную вахту в тайге вышкомонтажники, начали «отдыхать» …
Впереди было целых восемь дней выходных, которые, таёжные романтики, как правило, проводили с «достойным» размахом: водочка запивалась пивком. Всё это закусывалось кабачковой икоркой. Потом начинались рассказы о службе. Потом гитарочка. Потом одна бригада ходила в гости к бригаде другой. Потом танцы. Потом, как и положено, немножечко мордобоя. После чего, по последнему гранчаку на сон грядущий, и в люлю…
А люлей, для вышкомонтажника, как правило, было то место, где его застал и разморил зелёный змий.
Барак, именовавшийся общежитием геологов, накануне вечером, сначала шатался от танцев трёх бригад покорителей севера, потом он шатался от кулачных боёв этих же покорителей, и только где-то к полуночи, когда покорители уже не могли ни на ногах стоять, ни разговаривать, успокоился до утра. Дабы, утром, снова, увидеть всё то, что пришлось увидеть вчера вечером…
***
Геологи просыпались. За окном стоял ноябрь 1982 года. Сначала за окном общежития шёл дождь. Потом пошёл снег. Потом, и дождь, и снег, пошли одновременно. А в такую погоду, настроение, да ещё с похмелья, становится ещё тоскливее и мрачнее. Поэтому, в такой угрюмой обстановке, обитателями барака, было принято решение включить, стоящий в красном уголке общежития, телевизор. Какое-никакое, а развлечение. Да и начинать опохмеляться в компании с телевизором, было куда веселее.
Тут же, были найдены заброшенные вчера под тумбочку, во время вечернего веселья, пассатижи, с помощью которых переключались каналы этого, чудом пережившего не одно веселье буровиков, телевизора.
С третьего удара по верхней крышке, телевизор был включён…
После пятиминутного разогрева, на экране начало что-то появляться.
- По-моему, это балет, преодолевая сухость во рту произнёс один из присутствующих.
- Что-то ни шиша не слыхать, возмутился второй. А ну-ка, поддай-ка громкости чуток.
После чего, один из зрителей, плюнув на ладоши, с размаху, и со всей дури, привыкшим к кувалде кулаком, стуканул в боковую стенку телевизора… Но звук не появился.
- Ты смотри какой упрямый, возмутились отдыхающие геологи. И через минуту, по телевизору, уже стучали со всех сторон.
Примерно после двадцатого удара, барак, наполнился чарующими звуками «Лебединого озера».
- А повеселее сегодня ничего не показывают, поинтересовался вошедший в «красный уголок» звеньевой первой бригады? А ну-ка, переключи-ка канальчик.
Но и на другом, и на третьем каналах, телевизор, показывал всё то же «Лебединое озеро»…
- Это что за странный такой сегодня репертуар у нашего телевизора, прохрипел тракторист по прозвищу Чебурашка. Или мне это просто мерещится? Что это по всем трём каналам одни и те же танцы показывают?  Ну что это такое, на заслуженных выходных и посмотреть-то нечего.
Но тут балет прекратился, и на экране телевизора появился диктор, который с каменным лицом произнёс:
- Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, с глубоким прискорбием, извещает советский народ о том, что сегодня …
- Ни хрена себе, у присутствующих отвисли челюсти, Брежнев умер…
Общага загудела. Кто кричал, что же теперь с нами дальше будет? Кто кричал - помянем же усопшего. Кто поздравлял коллег с грядущими переменами. Кто кинулся оповещать о смерти генсека тех, кто ещё не проснулся после вчерашней гулянки.
- Бухалыч, просыпайся, Брежнев умер, начали тормошить спящего бульдозериста соседи по общежитию.
Бухалыч, в миру Николай Михайлович Горелов, прозванный Бухалычем за неустанную борьбу с «зелёным змием», открыв один глаз, переспросил:
- Шо? Хто, хто помер? Брежнев? Да неужели…
Почесав затылок, отпив водички из стоящего рядом с кроватью графина, открыв и второй глаз, Бухалыч произнёс:
- Слава Богу, дождавси… Ну шо ж, за это и выпьем…
Разговорный сленг Бухалыча всегда вызывал у общающихся с ним граждан один единственный вопрос – кто он: то ли белорус, то ли украинец, то ли русский, то ли ещё непонятно кто…? Ведь речь заслуженного бульдозериста состояла из множества таких фраз и выражений, которые не встречались ни в одном языке народов СССР. Поэтому, определить по речам Бухалыча «чьих он будет», не представлялось возможным…

Бухалыч, отшвырнув одеяло и поднявшись с кровати, задрал матрац. Под которым, оказались две бутылки «Столичной». И бульдозерист, отвернув пробку бутылки, со словами, да будет тебе земля пухом, тут же, не отходя от кровати, прямо с горлышка, ополовинил поллитровку столичной…
- На Новый год берёг, прохрипел Бухалыч, но по такому случаю, помяну Ильича…
Натягивая поверх растянутого трико пожмаканые брюки, опохмелившийся работник леса, задумчиво пробормотал:
- Вовремя, однако, Ильич представился, вовремя…
Ополоснув под краном опохмелённую морду, Бухалыч куда-то засобирался.
- Ты это куда, Николай Михалыч?
- Да пойду, жене Таисии, на «большую землю» телеграммку отстучу, чтобы та, в этом месяце денег не ждала.  Ибо, вся зарплата, Бухалыч пригладил торчащие на голове во все стороны волосы, ушла на поминки любимого генерального секретаря. Так что ты уж там как-то без дотации с Севера обходись…
Вовремя, подумал бульдозерист, Ильич дуба дал, ой как вовремя. Теперь хоть будет чем перед женой оправдать пропитую зарплату. И натянув валенки, набросив на плечи засаленный полушубок, и нахлобучив шапку ушанку, Бухалыч рванул к ближайшему почтовому отделению…
***
На почте народа было немного. Бухалыч, отряхнув с себя мокрый снег, взял бланк телеграммы, и написав текст, подойдя к окошку приёмки, протянул заполненный бланк молоденькой барышне.
- Вам срочной отправлять или обыкновенной, спросила приёмщица, беря из рук Бухалыча телеграммку?
- Давай срочной, очень срочной. Дело серьёзное и отлагательства не терпит.
И приёмщица начала считать количество слов в телеграмме. И вдруг её глаза стали такими, как будто Бухалыч отобрал у неё тринадцатую зарплату…
- Гражданин, а что это вы пишете в телеграмме…?
- Как что, удивился Бухалыч, правду пишу. Отправляю весточку жене. А что не так?
- Да, но вы здесь пишете: дорогая, у связи со смертью Брежнева запив – денег не жди…
- Ну так всё правильно, Бухалыч утвердительно закивал головой. А что не так?  Ильич, таво, представился. Я с горя не удержался и тоже таво… Одним словом, денег нет. О чём и извещаю жену. Что не так?
- Ну так ведь так нельзя, покраснела молоденькая работница почты. Ведь это же наш вождь умер, а вы…
- А что я? Я как раз вождя и помянул. На всю зарплату… Отправляй лапонька, оправляй, а то жена деньги ждёт, которых уже нету. И её нужно об этом срочно уведомить. Отправляй, солнышко, отправляй. А я пойду и дальше вождя поминать, да всенародное горе заливать…
- Я не буду такую телеграмму отправлять, заупрямилась красавица. Я комсомолка. И кощунства над вождём, не потерплю…
- Какое кощунство, зая…? Горе, горе неимоверное, а ты о каком-то кощунстве говоришь. Только «Столичной» и спасаюсь. Только она родимая боль от потери утоляет. Отправляй лапонька, отправляй… 
- Не буду, поправила кофточку приёмщица, не буду.
- А я сказав отправляй, стуканул кулаком по фанерной стойке, Бухалыч.
- Что здесь происходит, строго спросила подошедшая к приёмщице заведующая почтой.
- А вот посмотрите, что гражданин пишет …
Заведующая, поправив очки, начала читать телеграмму.
- Боже мой, что вы пишете…? Как вы так можете? Как вам не стыдно…? Леонид Ильич лежит в колонном зале, а вы…? Вы советский гражданин?
- Да, уверенно ответил Бухалыч, советский.
- Так как же вы можете такое писать в этот скорбный для нашей страны час…?
- А что я написал, начал нервничать Бухалыч? Вот я, как советский гражданин, честно и написал жене, чтобы она денег не ждала. Потому, что я вместе со всею страною, скорблю… И не просто скорблю, а ещё вождя и поминаю… Отправляйте телеграмму!
И Бухалыч, начал наделять заведующую разными эпитетами…
В это время, на почту, откуда не возьмись, зашёл наряд милиции.
- Вот, как раз и милиция, очень даже кстати появилась, возрадовалась заведующая. Сейчас тебе объяснят, как нужно себя вести в траурные для страны дни.
- Что здесь происходит, строго спросил милицейский старшина?
- А вот полюбуйтесь, растерянно посмотрела на милиционера заведующая. Посмотрите, что этот алкаш пишет о нашем дорогом Леониде Ильиче.
И она протянула старшине заполненную Бухалычем телеграмму.
- Них… Бля… Ёханый бабай… Так это же…
И старшина вытер рукою, внезапно вспотевшей под милицейской шапкой лоб.
- Вы что это, гражданин, себе позволяете, нахмурив брови, строго спросил Бухалыча старшина? В то время, когда мы все скорбим от такой утраты, вы пишете такие гадости…
Бухалыч, посмотрев на улыбающуюся собравшуюся позади него очередь.
- Кто скорбит, сделал удивлённое лицо геолог? Да ты старшина посмотри на лыбящиеся репы этих скорбящих. От их такого скорбящего вида, так и хочется ещё раз в гастрономчик заглянуть, дабы с помощью чего-то крепенького, хоть немножко на себя тоску по усопшему нагнать. Да и ты, старшой, тоже не особо грустен как я погляжу…   
- Та-а-а-к, надул щёки старшина. Значит вон как ты запел дружочек. А ну-ка ребята, грузите-ка этого писателя в машину. В отделении разберёмся кто тут скорбит, а кто радуется.
Два здоровенных сержанта, выполняя команду старшины, ухватив Бухалыча под руки, поволокли его к выходу. Бульдозерист же, в знак протеста, поджал ноги. И милиционерам, теперь, уже пришлось Бухалыча не вести, а нести на руках.
- Ну алкашура, прохрипел сквозь зубы сержант, сейчас приедем в отделение, и там за всё с тобою поквитаюсь.
И милиционеры, подняв Бухалыча с двух сторон, понесли его ногами вперёд к стоящему возле почты воронку, приговаривая при этом: сейчас, сейчас приедем в отделение, и ты мерзавец ответишь за такие свои фркусы…
Водитель воронка открыл заднюю дверь будки.
И только милиционеры, подняв на руках упирающегося Бухалыча, хотели вбросить его в будку, как тот, внезапно раскинув ноги шире дверей, с криком врёшь меня так просто не возьмёшь, со всей силы оттолкнулся от готовившегося увести его в отделение воронка.
Милиционеры, дружно упали честными лицами прямо в снег. А Бухалыч упал на них сверху. И после слов, хоть покатаюсь перед клеткой на ментах, затянул песню – «Вези меня извозчик» … 
Вывернувшаяся из-под Бухалыча доблестная милиция, с яростью набросилась на поющего бунтаря. Матерясь и сморкаясь, милиционеры, после десятиминутной борьбы с непокорным бульдозеристом, всё-таки затолкали его в будку «воронка». И уже через минуту, Бухалыч, с песнями отбыл к городскому СИЗО…
***
Через пару недель коллеги Бухалыча и его братья по питию, прилетели вертолётом с буровой в Печору за необходимыми для ремонта подъёмного крана, запчастями. Проезжая мимо центральной городской площади, они вдруг увидели своего собрата, долбящего на тротуаре киркой лёд.
- Бухалыч, родной, ну как ты? Куда ж ты пропал? Ушёл с общаги отбивать жене телеграмму и как в воду канул. И что ты здесь на площади делаешь?
Бухалыч же, затянувшись «Беломором», махнул рукой – КГБ пятнадцать суток дало…
- Как КГБ…? За что…?
- Так в том-то и дело, что ни за что, возмутился Бухалыч. Привезли меня менты с почты в свою контору.  Волокут по коридору, и с разгона, без стука, вбрасывают в кабинет к начальнику ментовки. А начальник, похоже, только собрался рюмашку накатить. Присел возле сейфа за столом, пригубил рюмашку, а тут вдруг вбрасывают меня… Начальник, похоже с перепугу, аж поперхнулся. Морда у него резко побагровела. Он вылупил на меня бешенные очи, и указывая на меня пальцем, еле, еле прохрипел:
- Что это такое, кто это…?
- Вот, товарищ майор, доставили с почты. Требовал отправки телеграммы следующего содержания, и старшина передал майору отобранную у Бухалыча телеграмму
Майор, продолжая давиться не в то горло пошедшей водкой, взглянув на телеграмму, тут же схватился за графин, и начал жадно хлебать воду…
- Видать, прокомментировал Бухалыч, только майор рюмашку пригубил, а тут меня вбросили. Вот майора и переклинило. Но честь мундира нужно было сохранять. Вот он и давился, захлебнувшись водочкой, не зная, как ему быть. А тут телеграмма. Вот он, изображая, что гасил водою волнение, и запил то, чем только что подавился возле сейфа. А потом, слегка оклемавшись, вылупил на меня свои «честные» очи, как будто я у него любовницу увёл. А я ему и говорю, да вы мол, не стесняйтесь, не стесняйтесь. Я понимаю, я вам помешал, притом на самом интересном месте. Даже вижу, напужал вас маленько. Аж поперхнулись вижу. Я сам знаю, как это неприятно, когда тебя во время употребления водочки кто-то испугает. Мне тоже ваши подчинённые не один раз таким самым образом кайф обламывали. Но я ведь не по собственной воле, в такой ответственный для вас момент к вам в кабинет ввалился. Это меня к вам ваши же подчинённые затолкали. Ну а теперь, когда вы запили с графинчика прерванную моим вторжением рюмашку, можете и закусить. Я подожду. Я же понимаю, как оно тоскливо после выпивки без закуски…
Майор, ещё не совсем отойдя от удушья, кашляя и вытирая губы, вылупив на меня глаза, заорал:
Да как вы смеете! Я офицер милиции! Вы это на что намекаете…? Да чтобы я, да на службе… И о какой такой водочке вы тут говорили…? 
А потом обернувшись к милицейскому наряду произнёс: так что вы говорите, старшина, этот проходимец написал…? И тут же принялся читать поданную ему телеграмму. После чего, сделав страдальческое выражение лица, и размахивая телеграммой, произнёс:
Какая водочка…? Какой поперхнулся…? Это я слезами по Леониду Ильичу захлёбываюсь. Генсек в колонном зале… Страна в трауре… А ты мерзавец, такие крамольные телеграммы отправляешь…
А я смотрю, продолжил Бухалыч, портрет Брежнева уже не на стене висит, а на полу в углу стоит…
Я майору и говорю: а что я…? Вы на себя посмотрите. Не успели у Ильича ноги захолонуть, а вы его уже сняли и в угол поставили…
***
Майор три раза уголовный кодекс перелистал… А потом ещё и в КГБ звонил, консультировался…
Вот КГБ мне пятнадцать суток и припаяло…
Дабы я подумал, как нужно себя вести во время всенародной скорби… 

1984 год