О, Марат!

Жан-Поль Марат (по-местному Мара;) не всегда произносил пламенные речи с трибуны Конвента. И уж точно не всегда возлегал картинно в ванне в белом тюрбанчике на голове и колотой раной в груди. Задолго до своей блистательной и ужасной политической карьеры он искал себя как исследователь в области медицины, химии и физики. Он был прекрасно образован, взялся за дело энергично сразу в нескольких областях и много где имел признание. Он даже получал почетные премии, степени и членства различных европейских университетов и академий.

Но только не во Франции! Там он был изгоем, его опыты критиковали, его выводы разносили в пух и прах, его ловили за руку на прямых подтасовках. Можно себе представить, насколько невыносимо это было для болезненно честолюбивого Марата! Он исходил желчью в статьях, рисуя омерзительные портреты своих обидчиков, а то и бросался на оппонентов со шпагой в руке.

Кстати, гнобили бедняжку вовсе не последние люди эпохи, а порой даже звезды первой величины. Если у вас базовое образование вроде моего, то д'Аламбер, Лаплас, Вольта, Лавуазье - это практически киты, на которых покоится мир. Но были, конечно, и другие, и много. И, став великой фигурой победившей Революции, обретши безграничное влияние, спустя десять, а то и тридцать лет, он со всеми ими, умными, высокомерными и насмешливыми, от души поквитался.

Сначала в большой статье "Письма об академическом шарлатанстве" он называет многих обидчиков по именам, не скрывая, а, наоборот, выпячиваю ту личную боль, которую они ему когда-то причинили, и которая с годами ни на йоту не утихла. А затем, войдя во вкус, опьяняясь своей властью, Марат стал одним из самых ярых идеологов репрессий в научном сообществе. Обвиняя бывших коллег, чьего одобрения когда-то желал всей душой, в "недостаточной ненависти к королю", он изгонял их из академий и городов, сажал в тюрьмы и даже отправлял на гильотину.

Финалом его мести был роспуск Парижской Академии наук, а также академий в других городах. Лучше бы они его тридцать лет назад немного потрепали по плечу!

Умер он, талантливый, свирепый и бесстрашный, на пике славы, похоронен с великой помпой. В честь него даже ненадолго переименовали Монмартр и Гавр. А на картине Давида он выглядит подозрительно молодо и свежо для измученного дерматитом пятидесятилетнего трибуна, за одну жизнь прожившего несколько ярких жизней.

…Кстати, его младший братик Давид Иванович, лишенный, очевидно, революционного огня и безудержных амбиций, тихонько преподавал профессором французскую словесность в Царском Селе. Деятельность куда менее яркая и разрушительная.