К тебе, с безнадёжной надеждой

У неё было правило — не доверять тем,
Кто собой заслоняет свет.
И я снял с неё платье,
А под платьем бронежилет.
Когда кончится музыка,
Возьми пистолет и жди крика совы.
Я приду умереть от любви,
Чтобы утром проснуться живым.

©Сплин

Я могла бы начать с воспоминания о фиолетово-розовом неоновом свете, что заливался мне под веки. С воспоминания о запахах и звуках, живущих в нём. Об ощущениях и чувствах, что в тот момент клубились во мне. Но правда в том, что сейчас это ложь. Правда в том, что я больше ничего не чувствую. Я закрываю глаза и погружаюсь на глубину – внутри меня мутное озеро с илистым дном. Там прячутся монстры. Видимо, вся накопленная боль чёрным вулканическим песком осела у меня где-то в грудной клетке. Постепенно эти крупицы заполнили сердце, и оно перестало чувствовать, перестало жить, перестало биться.

С другой стороны, мы ведь все были рождены в агонии, живём, агонизируя, и умрём всё в той же агонии. Рождение и смерть вообще уродливы, лишь сами люди пытаются найти в них красоту. Так есть ли смысл расстраиваться, что хотя бы сама жизнь стала приносить меньше боли? Не знаю, сама ли я выжгла себя изнутри или кто помог, но никакого значения это уже не имеет. В конце концов, поиск виновных – последнее, чем стоит заниматься, ибо эта ненависть разрушает самого ненавидящего, а прощение приносит лёгкость и освобождение. Если кому хочется наказать причинивших ему боль людей, лучший способ – простить их и отпустить. Ну, а мне остаётся лишь убедительно отыгрывать для других роль себя и изо дня в день умело менять маски. Здесь улыбнуться, там поплакать, где-то разозлиться. Тело – тряпичная марионетка в циничных руках кукловода. 

Но, может, ты смог бы мне помочь? Ведь самое сильное возбуждение, что я испытывала, было от самой жизни. А рядом с тобой я как будто вспоминаю, каково это – жить. Обычно мой мозг сам меня загоняет, сам убивает и сам свежует, но рядом с тобой он затихает. Знаешь, я тут подумала: может, весь смысл жизни сводится к тому моменту, когда мужчина сидит за рулём, а женщина – на переднем сидении? Если так, то я хотела бы сесть с тобой в машину и показать, где последний сон сплетается с вечностью, а луговые травы шепчут предания веков. Но готов ли ты их услышать? Готов ли нас принять? И сумеешь ли волшебные картинки на лету цветами ветра рисовать?

Если и да, ты не сможешь стереть рубцы с моего сердца и сигаретный ожог с моего запястья; не сможешь дать мне новое прошлое и старое счастье; не сможешь стать «навсегда» и меня удержать. Теперь моя кожа действительно белая и тонкая, как картон, просвечивает синеву ветвящихся вен. Теперь я неуязвима, ведь люди становятся слабыми, когда влюбляются, а во мне это чувство атрофировалось. Осталась лишь гниющая пустота, в глубине которой плещется злость. Неужели я стала тем, кем хотела стать? Коль да, вопрос к себе у меня лишь один – теперь ты довольна?