Ещё один день

Он просыпается за час до будильника. Это не бодрость и не внутренний подъём — это просто тело отказывается дальше лежать в постели, потому что лежать там невыносимо. В комнате ещё темно, но сквозь щели в шторах пробивается грязный, болезненно-жёлтый свет уличного фонаря. Он смотрит в потолок ровно три минуты. За это время его мозг успевает прокрутить короткий, как выстрел, фильм: верёвка, прикрученная к трубе под потолком, или ствол, который упирается в нёбо. У него нет дробовика. Иногда он думает, что это к лучшему. Иногда — что это единственная несправедливость в его жизни.
Он встаёт. Ноги — ватные, голова — чугунная. В ванной он смотрит в зеркало и не узнаёт лицо. Оно слишком спокойное. Слишком нормальное. Он кривит губы в улыбку — проверяет механику. Мышцы слушаются. Всё работает. Он может быть счастливым сегодня, может быть живым, может быть тем, кого хотят видеть. Он очень талантливый актёр. Лучший в своём театре, где зрители даже не догадываются, что смотрят спектакль.
На работе его встречают как солнце. «Андрей, привет! Расскажи ещё раз вчерашнюю шутку! Она очень смешная!», «Андрюх, помоги с отчётом, ты же у нас волшебник», «Андрей, ты такой внимательный, всем всегда поможешь». Он улыбается — той самой улыбкой, которую отрепетировал в шесть утра. Он помогает, он подбадривает, он запоминает дни рождения коллег и приносит печеньки к чаю. Внутри него — выжженная пустыня, по которой ветер гоняет сухие комья страха. Но никто не видит. Потому что никто не хочет видеть. Он — удобный. Он — хороший. Он — живая маска, и маска приросла к лицу так плотно, что уже не отодрать, не закричать.
Обед. Он сидит в кафетерии, жуёт салат, который не чувствует, и слушает, как коллега жалуется на жену, а другая коллега — на ремонт. Он кивает, сочувствует, советует. У него внутри сейчас зреет тихая, ледяная мысль: «Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем они заметят, что меня нет?»
Вечером — друзья. Бар, гул голосов, пиво, смех. Он — центр вселенной. Он травит байки, он танцует, он обнимает тех, кто плачет. «С тобой так легко, — говорит ему подруга Лена, — ты как терапия». Он смеётся в ответ. Терапия. Да, он знает эту роль. Он — клоун, который плачет гримом наружу, но грим настолько толстый, что слёзы просто впитываются в него, не скатываясь.
Они расходятся в полночь. Друзья хлопают его по плечу, говорят «пока, завтра спишемся». Никто не спрашивает, как он доедет. Никто не ловит его взгляд, когда он отворачивается к окну такси. Ему тридцать два года, он здоров, у него есть работа, друзья, квартира. И нет ни одной причины чувствовать то, что он чувствует. Но чувство — не выбирают. Оно живёт в нём, как чёрный паразит, который питается каждым его вдохом.
Дома. Ключ в замке — щелчок. Свет в прихожей — щелчок. Тишина — густая, как патока. Она обволакивает его с головой. Он стоит в коридоре и слышит, как тикают часы на кухне. Тик-так. Тик-так. Время идёт к тому моменту, когда нужно будет снова лечь в кровать, чтобы завтра опять встать. Завтра — самое страшное слово в его лексиконе. Оно означает ещё один день маски. Ещё один день улыбок. Ещё один день, в конце которого он вернётся в эту пустую квартиру, где ни одного живого голоса, кроме голоса в его голове.
Тот голос — спокойный, вкрадчивый, почти любящий. Он говорит: «Ну и зачем ты вернулся? У тебя же была верёвка. Ты же купил её на прошлой неделе. Она лежит в ящике комода, под носками. До потолка — три метра. Узел ты завязывать умеешь. Остался один шаг. Всего один. И не надо будет завтра утром смотреть в это проклятое зеркало».
Он не идёт к комоду. Он идёт на кухню, открывает холодильник, смотрит на пустые полки и закрывает. Потом садится на пол, прямо на холодный линолеум, и сидит, обхватив колени. В темноте он похож на эмбриона, который так и не решился родиться. Он думает о том, что древние греки называли это состояние «атараксия»? Нет, они называли атараксией спокойствие мудреца. А у него внутри — не спокойствие. У него внутри — зияющая дыра, в которую провалились все чувства, кроме одной-единственной, липкой, как гниль, уверенности: тебя нет на самом деле. Ты — функция. Ты — удобный интерфейс. Ты — стекло, сквозь которое все смотрят, но никто не замечает.
Он вспоминает эзотерический бред, который читал когда-то в юности: «Пустота — это мать всех вещей». Глупость. Пустота — это мать петли и ствола. Пустота — это та тишина, которая остаётся, когда телефон молчит всю ночь. Ни одного сообщения. Ни одного «как ты?». Друзья проводили с ним вечер, они выдохнули его, как газ, и забыли. Он — расходный материал их хорошего настроения.
В час ночи он ложится. Глаза закрывает, но мозг не выключается. Он начинает перебирать в уме все свои похороны: кто придёт, кто заплачет, кто скажет «жаль, такой хороший парень». А потом они разойдутся. И через месяц забудут. И мир станет чуточку тише. И никто — слышишь, никто — не узнает, что каждую ночь он сражается с желанием просто встать и пойти к той трубе под потолком. Сражается. И пока что проигрывает, но не сдаётся. Потому что нет причины сдаваться. И нет причины не сдаваться. Есть только одна бесконечная, серая, вязкая лента одного и того же: утро — маска — работа — друзья — ночь — петля. И так по кругу, пока однажды круг не замкнётся.
Он засыпает под утро. Ему снится, что он стоит на краю огромной чёрной дыры, а из дыры тянет холодом и запахом сырой земли. Кто-то за спиной шепчет: «Прыгай. Здесь тепло». Он просыпается в холодном поту за десять минут до будильника.
За окном — новый день. Ещё один. И надо играть.
Он очень хорошо играет.