Полёт над Зимними каналами

Переезд в Петербург был похож на прыжок с карниза. Ты ещё не знаешь, разобьёшься или полетишь, но назад дороги нет. Пермь осталась где-то за Камой с её бетонными страстями, правильными «хрущёвками» и тяжёлым небом. Здесь, в городе, где Нева пульсирует в каналах, как  кровь в венах, я быстро поняла, что моя Маргарита дремала не зря.

Крем Азазелло, конечно, никто мне в метро не протянул. Но в питерских парадных, где стены помнят Блока и лихорадку белых ночей, продают другие мази.
С базаров, с рук старух, которые шепчут: «На ночь втирай в запястья — и полетишь».
И знаете, помогает.
Пока помогает.

Первое время я просто парила над Лиговским, пугая бомжей и бродячих котов. Потом осмелела — взлетала выше Исаакия, срывала шляпы с чиновников и чувствовала, как социальные нормы рассыпаются внизу пыльцой. Тело хотело свободы. Разум трусливо мяукал где-то в подворотне. Но разум проиграл.

Мой Мастер слеп!
Это главное, что я узнала о нём на третий день после переезда.
Он снимал крошечную комнату в коммуналке на канале Грибоедова — там, где когда-то жил тот самый «инженер с копытами».
Я услышала его стихи через тонкую стену, когда была в гостях.
Он читал вслух, водя пальцем по шершавой бумаге, и его зрачки, бледные, как зимнее небо, смотрели в никуда.

— Ты красивая? — спросил он, когда я постучалась в дверь.

— А Вам какая разница? — ответила я, хотя в этот момент мои волосы уже шевелились от невысохшего крема.

— Разница? — он улыбнулся.

— Для меня ты — голос.

И стихи, что ты шепчешь на ночь. Я влюблён в ту, которую слышу.
В ту, что не пахнет ни духами, ни ложью. Я создаю её в темноте.

И он начал писать. Не видя, он складывал строчки про Маргариту — про меня. Про то, как она летит над крышами, как её метла рассекает сырой воздух, как её тело помнит о страсти больше, чем голова — о приличиях.
Он влюбился в свой собственный вымысел, а я... я начала жить этим вымыслом.

Каждый вечер я приходила к нему с новыми баночками крема. Втирала ему в виски — чтобы видел сны. Читала его стихи обратно ему самому, но уже от лица той Маргариты, которой он меня наградил.

«Ты знаешь, — сказал он однажды, — я рад, что ослеп. Потому что если бы я тебя увидел, то полюбил бы не тебя, а картинку.

А так... ты — чистая страсть.

Ты — та, кто сильнее разума. Ты не вписана в эти гранитные набережные, ты выше».

И мы смеялись. А потом я садилась на метлу (круглую ручку от швабры, купленной в «Пятёрочке») и летела над Невой. Ветер трепал шёлковую юбку, и мне казалось, что снизу, из тёмного окна, меня видит он — не глазами, а сердцем.

Но вот что страшно: крем кончается. Банки маленькие, а старухи на базарах исчезают бесследно, будто их и не было.
И однажды утром я проснулась на карнизе своей квартиры на Просвете. Без метлы.
Без способности летать и  поняла: Мастер влюблён не в меня.
Он влюблён в голос и стихи.
Если я перестану быть Маргаритой, если вернусь в свою серую жизнь с  кораблём и угрюмыми соседями, — он просто не услышит разницы.

Губительная страсть, о которой писал Булгаков, — это не когда бьют посудой. Это когда ты ради чужого вымысла продаёшь душу за крем, который не купишь в обычной аптеке. Это когда ты летишь, потому что он ждёт полёта. А если не полетишь — ты для него умрёшь, даже не родившись.

Сейчас я сижу на подоконнике в номере гостиницы . За окном — разводные мосты и белая ночь, которая сводит с ума похлеще любой мази. Рядом спит Мастер. Я шепчу ему новые стихи про Маргариту — про себя, но настолько идеальную, что сама себе завидую.

И боюсь: а вдруг завтра крем перестанет помогать?

И я просто упаду с этой метлы прямо в холодную Неву.