Играли Брамса

Играли Брамса... Раскутенок перед новогодним концертом плотно откушал и теперь мучился вздутием живота. Звуки музыки рождали в нем красивые недоумения мысли, но никак не влияли на факт пищеварения. Коротко подстриженная пианисточка имела вдохновенное, слегка порозовевшее от игры лицо и приятную, по мнению собравшейся публики, манеру исполнения.

 Рукава ее платья, цвета маренго, в самых патетических местах взлетали торопливыми крылышками из креп-фая над мелко дрожащей тушей рояля и падали. Взлетали и падали. При этом голова с закрытыми глазами отбрасывалась далеко назад и напоминала профили парфянок, губами ловящих вакхические струи. Раскутенок этого не знал и принимал подобное движение за молитву перед Всевышним, хотя и в молитвах не разбирался.

Увлекла Раскутенка на этот концерт дама его сердца Пандора Густавовна - невозвратная меломанка, знаток и любитель разных мелодий.

Поскулив и поскучав об оставленном бизнесе, Раскутенок принялся рассматривать концертную залу и окружающих. Начал с потолка и задрал бородатую голову к люстре. Прикинул цену по курсу: “Ежели оптом и самовывозом - одно, через фьючерсную сделку - другое, по тарифам и льготам фонда “Национальная гребля” - третье”.

Раскутенок, озабоченный нахлынувшими расчетами, глубоко охнув, полез за носовым платком. Его пассия сделала гузкой напомаженный ротик и осуждающе качнула сочным бюстом. Раскутенок передумал доставать платок и затаил дыхание, но от этого стало еще хуже: в тепле и приятности, растревоженная Брамсом и плохо контролируемая хозяином, голова мигом наполнилась, пардон, соплями, готовыми вот-вот капнуть из носу. Раскутенок хотел было рукавом махнуть по ноздрям, но передумал и, покосившись на Пандору Густавовну, втянул в себя порцию воздуха, но не рассчитал: порция оказалась настолько большой, что вышел досадливо громкий “шмыг”. На Брамсе это никак не отразилось, чего нельзя было сказать о соседях Раскутенка.

Сосед справа, лысый и почтенный господин лет пятидесяти, повернул к Раскутенку свою физиономию с застывшим вопросом под сошедшимися к переносице бровями и поверх оправы очков осуждающе и снисходительно посмотрел на молодого человека в достатке. В его глазах Раскутенок прочел всю свою биографию от младенца в загаженном стафилококками родильном доме до президента “Духэкономбанка”.

Что там свою? Всего своего мещанского клана Раскутенков до седьмого колена.
Но происшествие не встряхнуло: все равно вместо музыки мозгами владела недавно съеденная поросячья спинка с подрумяненной корочкой, золотисто-влажные кружочки семги, лагман в дымящихся полуметровых кольцах спагетти, фаршированный бананами тетерев, льдисто-терпкое Абрау-Дюрсо в запотевших бокалах плюс ладная официанточка с аккуратными и близкими коленками.

Раскутенок наполнился ужасом: так легко было потерять Пандору Густавовну, тонкую меломанку и экзальтированную натуру. Ну не мог, ну не мог Раскутенок ничего с собой поделать! Клавиши черной и белой масти утапливались и поднимались, струны внутри музыкального ящика вздрагивали и замолкали. Воздушные волны, изгибаясь, тянулись от струн в пространство, резонировали с залой, огибая предметы и слушателей, бились в ребра углов и лепнину на потолке. Осветляя искореженные души, делали еще очень много занятного и хорошего, но не могли тронуть Раскутенка. Он понимал это и слегка страдал.

В игре произошла пауза. Паузу тотчас же заполнили благодарные зрители. Рукоплескали весело и с азартом - так, что пианисточке пришлось шесть раз поклониться (Раскутенок считал) и поднять вверх правую руку, объявляя антракт.

- На Губайдулину не тянет, - произнес лысый сосед справа, говоря то ли о композиторе, то ли об исполнителе. - Но тоже искусники!
- Да як пан смее? - взорвалась Пандора Густавовна. - Пан розумее Стивочку Райха?

- Вы, ясновельможная, про райх ни слова! Я этих гитлерюк... с райхами да брамсами... моя бы воля! - ответил лысый.

- Чго пан ходит, же так? - спросила, раскрасневшись, Пандора Густавовна.
- Буду я перед всякими европанами отчитываться! - ответил сердитый господин. - Ищи дураков! - сказал так и отодвинул лысину.

Раскутенок живо отреагировал всею массою тела:

-Папаша, волну не гони! Иди себе, антрекотом, то есть антрактом утешься.
Папаша оказался воспитанным и понял с первого раза, что кавалер Пандоры Густавовны имеет серьезные виды на даму и может обезобразить личность. С тем и расстались.
Душа Раскутенка трепыхалась между Брамсом, Райхом и Пандорой, требовала разрядки и намекала на то, что пора следовать за публикой, которая быстро передвигалась в разноизвилистых направлениях.

- Дорочка, - обратился Раскутенок к своей наяде. - Менеджмент замучил...
- Цо мент?
- Да не мент, а моменты финансов. Я на минуту... того. К факсу надо и про-ч-че-е. Ты здесь или туда? - спросил Раскутенок и кивнул на характерные указатели в фойе.

Дама осемафорила глазки и кинулась в означенную сторону, близоруко щурясь на негритянские профили мужских и женских лиц на заветных дверцах. Раскутенок - следом. На полпути к цели у него созрел кредитно-криминальный план покорения Пандоры. А что если?..

Уединившись у гардеробщицы за грустным, давно протекающим самоваром, Раскутенок по сотовой сети связался с офисом и продиктовал целый ряд срочных распоряжений. Там, видно, не могли всего осмыслить и переспрашивали, но Раскутенок категорически требовал исполнения:

- Расходов не жалеть! Которые в столице и рядом - доставить! Что? Какие сроки? Немедля! В час-полтора и наши - сверху! Что? Таможни? Искюйство без границ! Подключить от думников до нашедомников. Но чтоб у меня! От Бахуса до Шниткуса целяком в Большом Монетном и с песняками!

Гардеробщица с уважением оглядывалась на Раскутенка, крестясь на маленькую иконку Николая Угодника, вставленную в картонное паспарту из-под гравюры Рокуэлла Кента.

Возвращаясь в залу, Раскутенок в баре употребил чего-то дорогого, пахнущего мечтами и шотландской смекалкой, размягчив душу, с добрым взглядом пробрался в партер.

Пандора Густавовна, сделав стойку, одиноко припала к рисунку неизвестного художника, изобразившего двух озябших ласточек на проводах высокого напряжения.

По холеным линиям Дорочкиных черт бродила неразгаданная грусть пополам с барскою гордецой хоть и задрипанного, но шляхетского титула. Порода! Порода Раскутенком чувствовалась в холодке серых глаз, тяжелом узле гранатовых волос на затылке, прозрачной коже лба, неторопливых движениях, но особенно - в манере держать себя, именуясь то суфражисткой, то якобинкой.

 Раскутенок много не понимал в Пандоре, и оттого она казалась еще привлекательней. Примешивался и практический интерес. Хорошо! Ой, как хорошо бы ему, хлопцу с окраины за скотобойней, вознесенному житейской хитрецой над толпами умных, но голодных поселян, породниться с дворяночкой. Она и желтые карточки ему показывала с бабкой-фрейлиной и дедом - бородачом и кюхельмейстером.

Раскутенок мечтал и представлял себя среди целого выводка барчонков-раскутенчиков - с графом Бобринским они уже договорились: тот за сущую безделицу и укрепление имперских устоев возведет главу “Духэкономбанка” в баронское титло - выводок рос, ширился и пордился.

“Королевна, - внутри себя произнес Раскутенок, подходя к Пандоре. - Мы еще утрем носы этим Софам и Гидонам!”

Раскутенок ничуть не удивился, когда “королевна” в ответ выгнула спину дугою и ласково-строго посмотрела на своего спутника, словно на школьника задиру. Он вслух молвил:

-Панночка моя, крулевна такая-рассякая!
- Дорокой, - сказала Пандора, - я так помечтала быть этими птачками и полетать, по-ле-та-ать...
- Куда? - спросил, испугавшись, Раскутенок. - Вместе? Тогда летим. - Подумал и сказал: - Мы, Дорочка, с тобой и Клавку переплюнем.
- Какую Клавку? - удивилась Пандора.
- Ну ту... которая, ну как ее, на черепицу фамилия схожа...
- Шиффер?
- Ага. Ту самую, - сказал Раскутенок. - Долго нам еще?
- Чго долго? - не поняла Пандора.

Раскутенок по загоревшимся глазам и нервному передергиванию плечей Дорочки понял, что в его вопросе Пандора Густавовна уловила сокровенный, им самим вынашиваемый смысл. Потому он вспыхнул лицом и суетливо, по первому звоночку, повел даму к своему ряду кресел.

Все второе отделение концерта Брамс рос и ширился. Раскутенок не рос, но раздувался гордостью за Брамса между подлокотниками кресел и почесывался пейджером.

Зала, на взгляд Раскутенка, очень подходила для биржи. На галерке можно было расположить часть брокеров и прессу. Кресла вынести. Пентиумы занести. Вдоль декораций выставить мониторы, телексы и ноутбуки. Переодеть во фраки и посадить в оркестровую яму дилеров - не путать с диск-жокеями! - Швейцаров на входе заменить бями с чи-и-з-улыбкой и чейзовской сметкой.
Раскутенок так хорошо размечтался, что впал в дремоту и золотой цепью запутался в Дорочкиных аксессуарах.

Когда Раскутенок проснулся, туша рояля не дрожала. От хлопанья ладошек дрожали хрустальные подвесочки у паникадила под купольным сводом бывшего кафедрального собора.

Из парфянки пианисточка превратилась в девочку-отличницу, успешно сдавшую экзамен потным дядям и тетям в вечерних туалетах.

Сосед справа кричал “бра-во, бра-во!” и “да здравствует закон о гомстедах!” Он чем-то напоминал охотнорядовца в первую брачную ночь и профессора ботаники одновременно. Раскутенок этого не знал и продолжал удивляться учености некоторых лиц, знающих много подозрительного и непонятного для простого ума, но домой катил в эйфорическом состоянии предчувствия сюрприза для Дорочки.

На Большом Монетном, почти у самого особняка, попали в странный водоворот из людей, животных и авто. Люди, как и животные, были разные, но еще бльшим разнообразием отличались автомобили. Под уличными фонарями долгими фигурами сияли франтоватые лимузины, по краям мостовой столпились слоноподобные большегрузы. Народных легковушек почти не просматривалось, лишь одна уныло припарковалась к нахальному бамперу “лендровера” и портила общую картину благополучия.

Раскутенково приближение заметили издали и встретили гулом клаксонов и мощным “ура-а-а-а!” “Не иначе как сладилось дело, - подумал он, - слава Господу Богу и Мировому Капиталу!”

Пандору Густавовну и Раскутенка под локотки высадили из машины и повели к парадному подъезду, оберегаемому гипсовыми львами с ленивыми мордами столичных вырожденцев. На верхней ступеньке парадной лестницы их обратили лицами в кишащую загадочными существами темноту переулка.

Свита окружила парочку и ждала указаний. Раскутенок перехватил вопрошающий взгляд дворецкого и скомандовал:
- Давай!
- Вай-вай-вай! - отозвалось в ночи.
С разных сторон ударили потоками квантов - и еще бог знает чего - прожектор. Сквозь струи света летели мохнатые тела предновогодних снежинок и жертвенно таяли во славу момента.
Откуда-то сверху торжеством симфонического оркестра обрушилась музыка. Пространство и время вдруг потеряло привычные формы. Ожидание за углом Большого Монетного, напротив, обрело смысл и материализовалось. Среди оркестра выделялась скрипка.

- О ля-ля! Езус Мария! Цо Максик Внгеров! - уронила Пандора Густавовна свое восхищение и вместе с воздухом втянула в себя Раскутенкову щеку. - Пан знае до чго пдка паннка. Пшеслве. Пшеслве.

- Знаю, знаю, Дорочка, - ответил Раскутенок и в сторону: - Пся крев! Пшичка, ты совсем упдешь, ён-перекон, когда их всех выведут.

Большой симфонический еще играл, но живые существа и агрегаты перед особняком разом пришли в движение, освобождая площадку под самыми крупными представителями семейства кошачьих - львами.

Раскутенковы служители, облаченные в меховые ливреи, первым вывели каурого скакуна, за ним - ишака с рыжею челкой, потом - мужчину неухоженного вида и девицу очень приличной внешности.

- Цо так есть? - спросила Пандора Густавовна? Репризо мефисто-опер?
- Опер все по домам, Дорочка, - ответил Раскутенок. - Цо мой подарнок тебе, - он повернулся к советнику по культуре и спросил: - С кого начнем?
- С Ноктюрна, - ответил завкульт, высокий молодой человек с прицельными глазами на лице-маске.

- Давай с него, - согласился Раскутенок. - Запускай!
Жеребца, играющего всеми своими детородящими достоинствами, оставили одного на подиуме всеобщего любопытства - в центре круга, осеняемого ариями из оперы Пуччини с тоскливым названием.
- Цо есть за кник? - опять спросила Пандора Густавовна.
- Цо есть Ноктюрн, за который ты, душка, часто изволишь пшенжать.
- Но-к-тю-юрн? - переспросила паненка.
- От Берлиоза и Пассакалии, он и есть... Чемпион, победитель и призер. Прошлогдь межд трехлеток куш сорвал, - подсказал советник по культуре, - подсказал советник по культуре. - На дебри...

Пандора Густавовна не очень ярко покраснела под мушками снежинок и сделала в бабушкину муфточку деликатное “кхе-кхе”.
Не дав никому опомниться, спешно представили девицу романтической наружности. Имя ее словно выпало из фортепьянного концерта в транскрипции и позвенькивало нервической стрункой: Каденция, Каденция, Каденция...

- Цо? Каденция? - спросила Пандора Густавовна. - Брдзо! Колоссаль!
- В натуре, Дорочка! - радовался за себя, Каденцию и Пандору Густавовну Раскутенок. - Хоть раз, но упек? Цо?

Ишак оказался ишачкой по кличке Жизель. Она, то есть Жизель, никак не хотела выходить в центр круга, а когда ее стали к тому принуждать, брыкнула заднею ножкой и затянула горловым меццо-сопрано первую часть из “маленькой ночной серенады”.

Неухоженный мужчина, никак не представившись, порылся внутри своих библейских одежд и вынул инструмент, отдаленно напоминавший флейту. Смиренно поклонился публике и подыграл Жизели.

Снег пошел гуще. Забурлил Большой Монетный с округой. К флейте присоединились цимбалы, две балалайки и баян.

Довольный собой Раскутенок, распахнув душу, уже не управлял своими чувствами. Он видел близкое слияние капитала с дворянством. Да и где же Дорочке устоять, если он за короткий срок сумел собрать такую компанию, упоминание членов которой так часто проскакивало в умных Дорочкиных речах на презентациях и тусовках местного бомонда?

Пандора Густавовна, цветастая на язык, на самом деле была лишь бойкой субреткой, едва ли способной отличить скерцо от скетча, но она прослезилась, когда мужчина с флейтой, закончив играть, упал перед нею на колени и, прижимая флейту к сердцу, сказал:

- Прошу, пани, дозволенья, вашу ручку облобызить...
- Цо пан маэстро желае... - дозволила Пандора Густавовна и протянула ручку: - А скажи, панчек, як прозывают тбя?
- Моцарт.
- Моцарт? - удивилась дама и повернулась к Раскутенку.
- Моцарт, Моцарт, Дорочка! Можешь не сумлеваться и культура так говорит.
- Дружек, а чего в них у всего прозванки лошадкины? Цо ист парх.
Раскутенок оглянулся на советника по культуре. Тот пошевелил бровями: тяжелая это была работа - угождать новым господам жизни накануне Нового года.
Снежинки падали на львиные морды и не таяли...


Рецензии
Сергей, юмор ваш очень хорош. Это сатира. Высокохудожественная. Как сатирик вы чрезвычайно изобретательны.
Очень понравилось.
С уважением

Салахитдин Муминов   31.07.2008 21:11     Заявить о нарушении
Салахитдин! Большое спасибо за теплый отзыв. Почему Вы закрыли свою страницу...
Меня это обеспокоило...

Сергей Донец   01.08.2008 19:59   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.