Из аннотации: «Один из самых пронзительных романов нового века, бла-бла-бла… История любви, бла-бла-бла…» Настораживаюсь. И правильно делаю. Произведение, как вскоре выясняется, изобилует фразами типа: «Он бесконечно целовал её руки и обливал их слезами». Один мой знакомый, тонкая и ранимая, в отличие от меня, натура, полистал и обморочным тоном проговорил: «Ой, меня тошнит…»
Итак, все герои пана Вишневского, включая мужчин, льют слёзы каждые пять минут. Всех тошнит. От описаний тошноты начинает тошнить и читателя. То героя рвёт, как лирическое «я» великого польского поэта Галчиньского («Десять истерик над раковиной свинцовой…»), то героиню-булимичку: у большинства героинь проблемы с питанием – очевидно, из-за того, что у них чувствительные, нервные, духовно богатые натуры; то любимая вьетнамская свинья эпизодической барышни съедает живьём хомяка и блюёт на дорогостоящий диван. В романе присутствует эпизодический врач-гинеколог, но лучше бы пан Вишневский ввёл туда специалиста по болезням желудочно-кишечного тракта: он был бы более уместен в контексте шедеврального произведения.
Описания внешности героев удивляют своим изяществом и лапидарностью. Например: «На этой фотографии она была поразительно красива… Похудевшая после отравления мороженым в Сопоте…» Слава богу, автор не рассказывает, как дамочку рвало после вышеупомянутого отравления: видимо, сам почувствовал, что с подобными описаниями переборщил.
Главный герой, инициалы которого, как и у автора, J. L., вначале позиционируется как искренне любящий (всех, кого не лень), мягкий и ранимый человек. Он очень терпим к женщинам (особенно, когда у тех неизъяснимо кошмарный ПМС). Можно сказать, феминист. Но затем, устами другого героя, Вишневский проговаривается. «Он знал, как подчинить и привязать к себе женщину, - надо проявлять нежность, уметь выслушать и рассмешить». Значит, фишка в том, чтобы – как и домостроевцы – подчинить, посадить на цепь. Неважно, какими путями. «Он хотел, чтобы все её мысли были только о нём».
Героиня, избалованная истеричка, подаётся как некий архетип Женщины и зовётся соответствующе – «она». Второстепенные героини тоже, надо сказать, блещут умом, силой характера, благородной сдержанностью манер. Одна предпочитает мужчинам женщин, но боится уйти от мужа и становится «смирившейся женой биологического отца своей дочери». Другая – дочь богача, которую не утешают шикарные машины, покупаемые папочкой. Ей, видите ли, надо, чтобы он целовал её на ночь. Поэтому у неё – вполне взрослой девицы-старшекурсницы, а не четырнадцатилетней школьницы – развивается неизлечимая булимия. Ещё одна дочь богача, у которой есть и собственный дом, и машины, и музыкальная аппаратура с проводами, покрытыми золотом, и хорошие любовники, - всё равно несчастна. Все они рыдают на каждом шагу. А ещё их тошнит.
Что характерно, «бескорыстный» и «искренний» герой вступает в продолжительные отношения только с состоятельными женщинами. Деньги – это алиби. За деньги вполне можно простить чудовищный ПМС.
И героиня, подаваемая как образчик «типично женской эмоциональности, не подчиняющейся никакой логике», вполне себе на уме. Потешив самолюбие и устроив себе «красивую романтическую любовь», наличие которой в биографии считает необходимой, она благополучно возвращается к богатому супругу и стабильному быту. И она изнуряюще банальна, эта баба. Патриархальный канон подразумевает, что в жизни каждой женщины должна быть романтика – и героиня устраивает себе романтику. Другая патриархальная догма: в жизни женщины всё должно быть стабильно плюс ребёнок. И она устраивает себе это. Всё как у всех. И это вполне логично.
В финале мать героини говорит: «Когда ты родилась, мы жили в одной комнате со свёкром и свекровью… Ты не представляешь, дочка, насколько хорошо вам живётся». Видимо, это означает: деньги не делают человека менее одиноким и несчастным, богатые тоже плачут, ну, и далее, по маршруту, со всеми остановками. Но это звучит как упрёк бесящимся с жиру истерикам и истеричкам.
Стилистически «Одиночество» напоминает то скучноватую статью для дамского журнала, то серийно-любовные опусы, то полузабытого польского классика Жеромского, тоже посвятившего не одну сотню страниц тяжкой женской доле. Если ты пишешь о женщинах и для женщин, ты должен делать это красивенько, не правда ли? «Ах, Эва так любила свои ненаглядные кружева и туфельки!»; «Он запустил взор своих зениц в её истерзанную душу».
Убить в себе Жеромского очень важно для польского литератора. Я считаю, допустим, Марека Хласко второразрядным писателем, но он хорош тем, что ещё в юности его в себе убил.
В целом, этот затянутый и композиционно рыхлый роман производит очень неприятное впечатление, и хочется после этого Сенкевича перечитать – в качестве противоядия. Вишневский отмечает, что автобиографический герой в старших классах написал сочинение, заставившее учительницу рыдать. Лучше бы учительница держала себя в руках: одним сочинителем слащавых романов выросло бы меньше.
Когда-то Сомерсет Моэм писал, что коммерческий автор должен угождать вкусу толпы, который чуть лучше, чем вкус продавщицы из цветочного магазина. Примитивный стиль, легко узнаваемые шаблоны и слезливость – вот что нынче ценится носителем массового сознания. Устав от зубодробительных боевиков и триллеров, читатели (не только женского пола) набрасываются на сентиментальную чушь. Впрочем, это замкнутый круг. Другая современная польская писательница, Мануэла Гретковская, заметила, что «семена жестокости вызревают в разбухшем от слёз сердце».
