Как ни старалась Марья, когда вставала, кровать все же предательски заскрипела растянувшимися пружинами. Она тихонько пробралась в переднюю комнату, впотьмах нащупала на стуле приготовленную с вечера одежду, и, прихватив также загодя снаряженный в дорогу пестерь, вышла из дома. Еще было темно, и только на восточной стороне горизонта чуть начинало светлеть небо. Утренняя прохлада, обдав щеки, забралась в широкие рукава, поднялась по плечам и неприятными мурашками опустилась по спине до самых ягодиц. Изгоняя холод, Марья пошевелила лопатками, застегнула верхнюю пуговицу куртки, завязала концы платка вокруг шеи назад, затем надела на спину пестерь и взяла стоящее в углу крыльца весло. Заметив движение, нехотя, больше для порядка, залаяла соседская собака.
- Ну вот, опять Евдокия увидит и будет говорить, что от жадности не могу остановиться, - с досадой подумала Марья и направилась к берегу.
В предрассветном полумраке Эжва неторопливо и бесшумно катила свои воды по просторной долине. Лопасть весла мягко опустилась в темную гладь воды, и лодка, с тихим плеском разрезая течение, легко скользнула по ее поверхности. Переправившись и прервав утреннюю тишину лязгом металлической цепи, Марья подвязала лодку к одиноко громоздящейся на берегу старой коряге и огляделась вокруг.
Уже заметно посветлел горизонт. Слегка рассеялось нависшее плотное серое небо. Лишились ночных устрашающих теней ближайшие деревья и кусты. Вязкий туман окутал раскинувшиеся в низине противоположного берега луга. Чуть выше, на холме, едва заприметились силуэты спящих еще домов. Слева, у излучины реки, молчаливо чернела полоса густого леса. Ни шороха, ни ветерка - все замерло в предутренней дремотной тишине. На миг Марье даже показалось, что слышно, как дышит река.Осторожно обходя ветки и камни под ногами, словно опасаясь ненароком потревожить этот всеобщий покой, Марья не спеша направилась к лесу. Пройдет еще немного времени и выглянут первые лучи солнца, а с ними проснутся птицы, окрасится лес и заблестит роса на придорожной траве, зашелестит под легкими дуновениями ветра на деревьях листва.
Марья любила это время суток. Каждый раз, отправляясь поутру, она с волнением ждала этого момента, когда на глазах, открывая свои секреты, просыпалась и оживала земля. Полной грудью Марья вдыхала плотный и влажный утренний воздух, напитанный свежестью и ароматами трав, осенней листвы, еловой и сосновой хвои, любовалась восходом солнца и чувствовала, как вместе с пробуждением природы наполнялось силой ее тело, освобождалось дыхание, светлела душа. Ноги по-молодому задорно и легко несли ее на заповедные брусничные места.
Путь был неблизким, и пока добиралась, она многое успевала обдумать. Это сейчас она всё больше ходила по ягоды одна, а раньше водила с собой детей, иногда мужа. Когда почил муж, и разъехались повзрослевшие дети, ходила с соседкой, Пелагеей Семеновной. Но пришло время, и Пелагея тоже покинула этот мир. На удивление сельчан, Марье удавалось находить ягоды даже в самые неурожайные в лесу годы.
- А нашла,- скромно отвечала она на расспросы. Подозревая, что у Марьи имеются потайные ягодные места, бывало, иные просились к ней в напарницы. Марья не отказывала никому, но редко кто из них ходил с ней в лес повторно: уж больно далеки были Марьины места, с непривычки труден был обратный путь и тяжела полная ноша. Её городской внук Михаил, однажды героически прошедший с ней все одиннадцать верст и столько же обратно, впоследствии с восхищением называл ее «Ракетомашей»: словно включив скорость, в одном темпе и на одном дыхании, временами оставляя его далеко позади, она, не жалуясь на усталость, без единого привала преодолела весь путь.
Хотя годы ее перевалили за седьмой десяток, но не бывало такой осени, чтобы Марья несколько раз не ходила на бор. И не только ради сбора ягод, как считала Евдокия, но и чтобы полюбоваться милыми сердцу местами, подышать родными с детства запахами, порадовать душу, набраться новых сил.
Еще смолоду сердце Марьи прикипело к этим лесам. Совсем юной девчонкой сюда впервые привел ее отец. В те времена не было такой широкой, как поле, и прямой, как стрела, хорошей дороги. Они с отцом ходили по натоптанной, засыпанной листьями и иголками тропинке, виляющей среди суровых елей и вековых сосен. Находили поляну, красную от сплошь усыпанной брусники. Брали её на коленях, горстями сыпали прямо в туески, такие берестяные коробочки с крышкой. Ягоде не было конца! А затем собирали и ее целебные листья. Припозднившись, не страшась никого, ночевали в матерчатом пологе под каким-либо ветвистым деревом.
- Постучи сухой палкой об дерево, когда заходишь в лес, - поучал ее отец,- Попроси у хозяина тайги разрешения войти, предупреди о своем приходе, чтобы он услышал тебя и отошел глубже в лес, сам не пугался и тебя не пугал. И никогда, Марьюшка, не бойся в лесу, здесь все свои. Всем, всякой лесной живности и твари, как и человеку, хочется жить. На земле много места, и все вместимся. Богата наша земля, лесного добра хватит на всех. Батюшка-лес всех накормит и грибами, и ягодами, укроет и от холода, и от дождя. Когда-нибудь в далеком будущем здесь обязательно проложат широкую дорогу и построят большой город, - говорил он.
Многое из слов отца воплотилось с тех пор. Появилась дорога, пошли большие автомобили, расположились вдоль трассы заправочная станция, лесопильные цеха. Но болью давило грудь, когда видела Марья захламленные окраины дорог и бензиновое разноцветье воды в придорожном ручье. Поэтому стремилась она далеко и глубоко, куда еще не добралась цивилизация, где был чистый сочный воздух, девственный лес, тишина, и где росла самая сладкая и крупная, как в детстве, брусника. Правда, было покушение и на ее места, когда однажды на соседнем большом болоте приезжие люди построили высокую вышку и начали искать нефть. Но наступило время перемен, и компания скоротечно свернулась. Так и торчит в болоте до сих пор это металлическое сооружение, как заржавевший памятник забуксовавшей перестройке.
Далеко впереди на краю дороги замаячила одинокая высокая сосна. За ствол без веток и пышную верхушку Марья называла ее «пальмой». На обратном пути она обязательно подойдет к этому здоровому дереву, обнимет за могучий ствол и попросит у него сил, чтобы благополучно дойти до дому. Отец, уважительно величавший вечнозеленую сосну королевой леса, не раз говорил о ее способностях лечить людские болезни и наделять физической силой. Вот, видимо, и у дорожников, рубивших трассу, не поднялась в свое время рука лишать жизни такую цветущую мощь, и стояла она на краю дороги - царственная, преисполненная достоинства, как предводительница лесов, служа людям ориентиром и напоминая, кто здесь главный.
Метров за триста от пальмы она свернет с дороги, хрустя ногами белым сухим мхом, пройдет по перелеску, повернет направо, затем чуть вглубь по густому, немного жутковатому ельнику, перейдет через заболоченное место по мосту из кругляков, построенному еще руками отца и выйдет на Пирожковый бор. Он и вправду своей формой напоминал пирожок – небольшой холм посреди непроходимого болота, растянутый и изогнутый, метров двести в длину и около пятидесяти в ширину, с крупными длинноногими соснами с раскидистыми ветвями. Вряд ли кто из сельчан без нее доходил до этого места, вернее, находил его.
На мостках, подходя к Пирожку, как любовно она называла этот остров на болоте, Марья приостановилась и отдышалась. Словно перед свиданием с любимым, забилось сердце. Не передать словами того восторга и сладкого трепета, который она испытывала каждый раз, видя эти места! Все здесь было родное, знакомое и близкое - каждая тропинка, каждый холмик, каждое дерево, и даже легкий ветерок. Все вокруг ласково качалось, шепталось, обдувало, приветствуя ее. И уже с моста были видны, как будто для нее приготовившиеся, расстилающиеся сплошным рубиновым ковром россыпи спелой крупной брусники, именно такой, какую она любила, и угощаться какой к ней приходили знакомые и родня.
На Пирожке жила медвежья семья, и Марья знала об этом всегда, и даже видела их несколько раз издалека. Косолапые, конечно, своим острым слухом уже давно услышали ее шаги, учуяли ее человеческий запах, но вряд ли они подойдут к ней близко. Лишь однажды за все былые года маленький медвежонок, видимо, из любопытства, забрел к ней окружным путем и с испугом шарахнулся из кустов, когда она уже собралась в обратный путь. Пирожковый бор был местом обитания не только этой медвежьей семьи, но и излюбленным местом ее предков, деда и отца, незримое присутствие которых она чувствовала рядом с собою всегда, когда бывала здесь. Поэтому не было страха у Марьи перед медведями, да и лесные птицы своим шумом всегда предупредят ее о приближении зверя.
- Я только чуть - чуть соберу, мне много не надо, только для услады и угощения,- произнесла Марья вслух и наклонилась за первой ягодой. Сочная, толстобокая, крепкая, вожделенная ею ягода знакомо охладила кончики пальцев и с шумом ударилась о дно берестяного лукошка. А за ней другая, третья, целые горсти, одна за другой. Уже не видно дна лукошка. Марья не любила современные полиэтиленовые ведра, ей казалось, что они не в полной мере сохраняли терпкий кисло-сладкий запах любимой ягоды. Аромат поздней, спелой брусники бил в нос, но Марья не вкусила еще ни одной ягоды, зная, как обольстителен для нее этот плод. Не в лукошко, а в рот будут лететь после этого ее горсти. Незаметно, раз за разом, крупными ягодами быстро наполнялось лукошко, а затем наполнился и пестерь. Утолив свою тихую страсть, Марья выпрямилась и залюбовалась округой.
В лесу было размеренно и спокойно. Где-то недалеко куковала припозднившаяся молодая кукушка. Ниспуская мягкие лучи, пригревало сентябрьское солнце. Вот, развернув веером хвост, не боясь, над ее головой пролетел огромный глухарь. Вокруг нескончаемое обилие ягод, тихое шуршание соснового сада, чуть слышно поющий в высоких кронах ветер, пьянящий смолистый воздух, бездонное небо и безмятежное спокойствие души. Казалось, что мир состоит только из этого места, где вокруг все прекрасно, все любимо, на сердце тепло, душа молода, и так будет вечно. Рай, да и только! Может, потому и брусника, взросшая в этих местах, подобно райской воде, не портилась у Марьи несколько лет к ряду. А домашние, глядя по возвращении на Марьино разрумянившееся, разгладившееся от морщин лицо и сверкающие молодостью глаза, снова шутливо будут допытываться, не на свиданки ли с Яг-Мортом (Боровым Человеком) она втихаря убегает по утрам?
Наслаждаясь красотою своего сокровенного уголка земли и звенящим от чистоты воздухом, Марья, сидя на пеньке, с аппетитом подкрепилась прихваченным из дома молоком в стеклянной бутылке и шаньгой с картошкой, и вновь вспомнила свою соседку. Уж сколько раз она рассказывала Евдокии об этих местах, и не один раз предлагала вместе сходить, даже была согласна, чтоб сын ее на мотоцикле до "пальмы" домчал. Но Евдокия, охотно угощаясь боровыми грибами и спелой брусникой, каждый раз находила причины, чтобы не ходить с ней в лес, а за глаза все равно упрекала ее в ненасытности в сборе.
- Не местная она, Евдокия, не родилась и не выросла в этих местах, не ощутила с детства красы краев наших, вот и не понимает меня,- рассудила Марья, устыдившись своих прежних мыслей о ее завистливости.
Она подошла к брусничнику, выбрала несколько красивых кустов с большими, со свисающими под своей тяжестью листьями и готовыми лопнуть от налившегося внутри сока ягодами, сорвав, положила их в пестерь поверх собранной брусники.
- Подарю Евдокии, пусть вдохнет настоящего аромата ягоды с зеленью, полюбуется ягодами не на тарелке, а растущими на кусте, и, кто знает, может, и ее душа потянется к лесу - с надеждой подумала она.
Марья еще раз оглядела остров, мысленно прощаясь с ним до следующего года. Поклонившись лесу и ее обитателям за дары, вспомнив и вслух поблагодарив своих родителей, деда, бабку, мужа, Пелагею, без помощи и участия которых, как она была уверена, не нашла бы и не смогла собрать столько вкусных ягод, довольная, с воцарившимся миром в душе, Марья зашагала в сторону дома.
Пройдя больше половины пути, Марья почувствовала, как заныла поясница, вспотели ноги в сапогах и потяжелел пестерь за спиной. Но она упрямо шла вперед, думая о том, как совсем уже скоро ей будет очень легко, когда она дойдет до дому, скинет на крыльце сапоги, сядет на ступеньки, откроет котомку, возьмет большую горсть спелой брусники, полюбуется, вдохнет ее запах и, смакуя, положит в рот. И все вокруг запахнет ароматом брусники, затмится ее темно-красным цветом. Ни на какую другую ягоду, ни на какой чужеземный фрукт никогда Марья не променяет свою северную любимицу! Как хороша брусничка с холодным молоком! А каков морс из нее, вперемешку с клюквой, а наливочка, брусничный чай, пироги с брусникой, а как любят ее внуки бруснику в сахарной пудре и муке, да с медком! Суровой зимой вдруг запросит душа кисленького, а тут брусничка из погреба, крупная, блестящая, с льдинками на боку…
- МарьИванна, садитесь, подвезу!- притормозил возле нее свой лесовоз Валерьян из соседнего села, бывший ее ученик, у которого в свое время она была классным руководителем.
- Да нет, уже меньше трех верст осталось, дойду сама, – взмахнув рукой и улыбнувшись, сквозь шум двигателя прокричала она в ответ. Почти все водители проезжавших мимо лесовозов узнавали ее по неизменному плетеному пестерю за спиной, знали ее чудаковатую привычку ходить пешком и упрямые отказы садиться в машину, и большинство из них, уже не останавливаясь, только сигналили, приветствуя ее. Не хотела Марья трясти свою лесную драгоценность на машине, преждевременно выжимая ее соки, и смешивать ее ароматы с запахом солярки.
Прямая длинная дорога заканчивалась, и начинался поворот, откуда уже была видна деревня на пригорке за рекой, издалека блестел на солнце крест на недавно восстановленной церкви, и даже послышался отдаленный звон, призывающий на вечернюю службу. Душа Марьи, полная счастья, уже радовалась знакомым звукам и близости дома, а тотчас забывшие об устали ноги быстро понесли ее к берегу родной реки...