Часть 2

Часть вторая.
Глава 1.

Альберт Берник принадлежал к числу исключительных неудачников. Похоже, он исчерпал отведенный запас везения в 14 лет, когда семья его накануне смерти последнего монарха умудрилась выехать из Майнбурга на дачу, где и пережила благополучно штормы восстаний. Мало того, городской их дом избежал разграбления.
На том судьба сказала: «Достаточно». В последний школьный год Альберта сбил лихач на лошади. Юноша повредил позвоночник – к счастью, не утратил способность ходить, но о военном училище, куда он упорно готовился, пришлось забыть.
Берник поступил в гуманитарно-общественный институт, на факультет правоведения. Самолюбие не позволило ему обойтись без диплома с отличием; самолюбие не допустило искать поприще в ином месте, кроме как на государственной службе. И был он принят в отдел в отдел опеки над несовершеннолетними младшим секретарем.
Обычно на бедном младшесекретарском окладе висят от силы полгода. Берник регистрировал посетителей, шил дела и подавал начальству кофе пять лет. И неизвестно, сколько мыкался бы дальше, если б не решился перевестись.
За сумму, вырученную с продажи маминой броши и серег, удалось купить место в отделе работы с жалобами штатских. Оклад удвоился: все же отдел защищал интересы власти, следовательно, считался полезным. Но и застрял Берник в одной должности на гораздо дольший срок.
Невезучему в карьере не везло и в любви. Да настолько, что к тридцати годам Альберт был вынужден воспользоваться услугами свахи. Его познакомили со скромной, приятной наружности, дочерью вдовы, медсестры в детской больнице. Благонравная и хозяйственная девушка пришлась Бернику по душе, и он женился на ней.
Жили они сносно, сын родился, два года спустя жена забеременела вновь. Тогда-то и случилась с Альбертом главная неприятность его жизни: он влюбился.
Элоиза, рыжеволосая, с янтарным отливом глаз, грациозная, как сытая кошка, была дочерью военного и жила на пенсию, оставшуюся после отца. Они познакомились случайно, на улице. В тот же вечер она стала его любовницей.
Альберт был счастлив и мучился в одно время. Мучился чувством вины – не перед женой и сыном, нет. Перед Элоизой. Каково ей, воспитанной в понятиях чести и гордости, жилось в новом двусмысленном положении, оставалось догадываться. Ради него она сносила все, лишь изредка жалуясь на краткость встреч и сплетни за спиной. Меж тем выхода не оставалось разводиться с беременной женой было нельзя, да и сам по себе процесс развода был тягостен и пагубно отражался на карьере. Элоиза первая отговаривала Альберта:
- Прошу, никогда не рискуй положением. Подождем. Как-нибудь образуется.
И точно. В последние месяцы беременности жена Альберта стала прихварывать: то голова закружится, то кровь пойдет носом, то сердце заколотится как сумасшедшее. Наконец, на три недели раньше срока у нее начались схватки. При родах открылось кровотечение, женщина умерла. Недоношенную девочку выходила со старыми товарками бабушка.
Как хватило Альберту выждать траурные полгода, одной Элоизе известно. Лишь одной ей было известно, и что должна была подбрасывать постоянной покупательнице в бидон молочница: с детства приученная пить молоко, жена Альберта не смогла отказаться от привычки до самой смерти.
Элоиза преобразила дом, создала семью заново. У них появились деньги: жена очень выгодно сдала свою квартиру. Альберт отказался от бесполезных знакомств, посвятив часы отдыха установлению связей с влиятельными чиновниками и военным кругом. Надо сказать, что Элоиза немало способствовала ему.
Необходимо было загодя подготовить почву его детям, во избежание повторения ими тернистого пути отца. Матери его первой жены запретили приходить в дом и внуков к ней возить перестали, дабы она не прививала детям простонародные манеры. Когда сын Эрик подрос, то его воспитанием занялся отец, причем Элоиза, ради воспитания в мальчике будущего офицера, настаивала на крайней строгости. Девочкой же, Илеттой, она занялась лично.
Альберт втайне возмущался на несправедливость судьбы. Сын, вопреки стараниям отца, оставался шаловливым и неразборчивым в знакомствах, так что в конце концов Берник махнул на него рукой, ограничив вмешательство в жизнь Эрика наказаниями за баловство. Илетта же в семь лет уже являла собой образец благонравия и дочерней почтительности.
Эрика удалось пристроить в школу для мальчиков при военном училище. Илетта, когда пришла пора, поступила в районную школу для девочек штатского сословия. Перед днем знаний, первым для падчерицы, Элоиза наведалась в школу посмотреть списки первоклассниц. Вернувшись, устроила мужу скандал.
- Как ты мог быть таким невнимательным! Речь идет о судьбе твоей дочери! Какой приличный человек возьмет за себя девушку, которая училась в классе с двумя незаконнорожденными!
- Почему с двумя? В списке указана всего одна.
- Вторая – сомнительного происхождения, и нужно быть болваном вроде тебя, чтобы не понять, что это значит. Родителей её, получается, вообще никто не знает! И они могут оказаться кем угодно. Я, конечно, внушу Илетте, чтобы она не общалась с этими маленькими мерзавками. Но имей в виду: своей неосмотрительностью ты, возможно, погубил дочь.
Когда занятия кончались пораньше, Эрик бежал через улицу к школе для девочек – забрать Илетту. Сестра с детской манерностью спускалась с крыльца: кукольно-беззащитная в синем форменном платьице, чистое скромное личико, серые невинные глаза, голубой пышный бант удерживает каштановый водопад локонов, собранных на макушке в «конский хвост». Оглядывается горделиво: она под защитой. Эрик хоть и в очках, но крепкий для своего возраста и мужественно лохматый.
Эрик брал у сестры сумку, протягивал булочку: девчонка морщила носик, но принималась выковыривать изюм и с удовольствием сплетничать.
- Эта противная Мэрайена Крунк! Она дружит с рыжей уродиной Хеленой Стэн. Про мать Стэн говорят только плохое. А у Крунк вообще нет ни отца, ни матери, только крестный. Матушка говорит, такие, как Стэн и Крунк, должны радоваться, что им разрешают учиться с приличными детьми. А она лезет ко мне с разговорами!
Эрик нахмурился. Илетта продолжала.
- Сегодня она подошла ко мне на перемене и заявила, что моя бабушка больна и хочет меня видеть! Я сказала ей, что это чушь, и обе мои бабушки давно умерли. Она еще что-то начала говорить, но я не дослушала.
Эрик остановился. Он помнил, что бабушка со стороны его родной матери вроде бы жива, но очень давно не видел её.
- Где живет эта твоя Крунк?
- И вовсе не моя! И не знаю я, где она живет. Сейчас, наверное, сидит с уродкой Стэн у Зеленого пруда. Они вечно торчат там после школы.
Эрик вернул сестре сумку и нырнул в соседний переулок: через пару подворотен как раз к Зеленому пруду и выскочишь. Илетта семенила следом: «Куда ты! Матушка рассердится! Отец тебя накажет!»
У пруда, у самой воды пускали кораблики из опавших листьев две маленькие девочки в школьной форме. Одна с блекло-рыжими хвостиками, похожая на лягушку; другая черноволосая, тоненькая и легкая, как дротик.
- Ты Мэрайена Крунк? – спросил Эрик у второй.
- Да, - она обернулась; глаза, темно-синие и крупные, точно лепестки анютиных глазок, смотрели с наивной грустью; шелковистые волосы оттеняли нежно-белое лицо со слишком строгими чертами.
- Ты в самом деле знаешь нашу бабушку?
Илетта отступила в сторону, в тень.
- Конечно. Мы живем в одном доме. Эльвина очень добрая. И она сильно хворает. Все время вас вспоминает. Нехорошо будет, если вы не придете. Ты ведь брат Илетты, да?
- Эрик.
- Очень приятно. Если хочешь, мы с Хеленой прямо сейчас вас проводим.
Рыжая «лягушка» почему-то держалась ближе к воде.
- Пошли.
Илетта, услышав решение брата, чуть не расплакалась, но послушно последовала за ним и одноклассницами.
Черноволосая Мэрайена привела спутников в квартал доходных домов, где отсыревшие желтые и плесневело-зеленоватые дома жались друг к другу, оставляя влажным булыжникам мостовой узкую полоску. Редкие клумбы искали защиты у подножия жутковатых в ровной вышине брандмауэров. Стены зияли распахнутыми ртами подворотен.
Дети проследовали в маргаринового цвета дом, казавшийся пониже прочих. Нырнули в подъезд, не замусоренный и не загаженный, но пропахший скисшим капустным супом и больничным духом редко мытых стен.
- Видела бы матушка… - бормотала Илетта, брезгливо переступая со ступеньки на ступеньку. – И как рассердится отец…
- А он-то откуда узнает? – подала наконец голос «лягушка» Стэн. Справедливости ради, голос её походил не на кваканье лягушки, а на вороний грай. – Не треплите ему, да и все.
Илетта вспыхнула, испепелила презренную взглядом, но вслух сказать ничего не посмела.
  Мэрайена тем временем, не дотягиваясь до кнопки звонка, встала на ступеньку рядом, вытянулась и взмахнула рукой. Обитая планочками дверь заскрипела.
- Эльвина, я не одна, - у нее голос был очень тихий и словно не окрашенный возрастом.
На пороге появилась маленькая, круглолицая, круглоглазая старушка. Глянула поверх головки Мэрайены и всплеснула пухленькими ручками. Эрик, видевший фотографию бабушки в оставшемся после матери альбоме, узнал её мгновенно. Илетта пряталась за спиной брата.
…Эрик до сегодняшнего дня жил с тоской в сердце. Он помнил себя с очень ранних лет, а потому запомнил и мать. Его каштановые лохмы хранили ласку её мягких ладоней, слух припрятал в уголке пластинку с её воркующим голосом, в серых глазах навек отразился её взгляд. Образ матери был его единственным счастьем. Образ матери он любил в сестре, похожей на покойную, по словам отца, как две капли воды.
Но маленькая Илетта сама нуждалась в заботе, от нее странно было бы ждать материнской ласки. Отец и мачеха с Эриком были холодны и неумолимы: мальчиков в Милитарии всегда воспитывали предельно сурово. Впрочем, отец-то рад бы просто оставаться равнодушным к сыну, этому «чемодану без ручки», оставленному прошлым браком, однако Элоиза держала дом в дисциплине, какой позавидовал бы Майнбургский гарнизон.
А в пропахшей капустой и плюшками с маком квартире бабушки Эрик снова стал маленьким, и опять его согревали добрые сдобные руки, его целовали, щекотали, тискали и называли смешными словами, годящимися для грудничков. Он был ошеломлен, сконфужен и счастлив.
- Внучатки, родные, как же хорошо, что я вас увидела, - бабушка, солнечно улыбаясь, вдруг расплакалась. - Вы ведь на доченьку похожи, как ягодки с одной ветки.  Давайте я вам фотографии её покажу! – старушка засуетилась. – Мэрайена, принеси альбом вишневый! Ребяточки, на кухню пойдемте!
Вместе с любимым вишневым альбомом на кухонном столе – в кухне, к некоторому облегчению Илетты, оказалось сравнительно чисто – оказались три чашки чая, ложечки, аляповатые розетки и вазочка вишневого варения. Девочка скривилась: сладкое в будние дни? Какая распущенность!  Мэрайена и Хелена, стрижами шнырявшие по кухне пару минут, скрылись в зальце, вновь оставив бабушку с внуками наедине.
Перед Эриком мелькали снимки. Он осматривал их, отдавал Илетте, та, не глядя, совала бабушке. Эльвина целовала карточки и прижимала к сердцу.
Маленькая девочка, действительно очень похожая на Илетту, пусть и не такая хорошенькая, и одетая бедней. Высокая девушка со скромно опущенными глазами, с волнистой косой, спускающейся с плеча. «Такой, значит, сестра станет, когда вырастет». Молодая женщина в домашней блузе, волосы распущены, на руках пухлощекий младенец.
- Себя-то узнал ли?
Мама.
Эрик забылся, не думал о времени, не замечал, как мучительно бледнеет и ерзает Илетта. Когда тренькнул звонок в прихожей, она даже вскрикнула. Но прошелестели шажки Мэрайены, прозвучал её полушепот в ответ резковатому голосу, и в кухню вошел незнакомый человек в форменном учительском пиджаке.
Он был не слишком высок, хоть и выше ростом, чем отец. Как отметила маленькая женщина Илетта – худощав, подстрижен неровно, с острыми чертами изжелта-бледного лица – в общем, не очень красив. С Мэрайеной вошедший был похож только цветом волос, но Эрик при случайной встрече принял бы их за отца и дочь. Возможно, из-за того, что у девочки лицо казалось замершим в строгости, а пришедший и вовсе словно носил маску, в прорези которой напряженно смотрели безрадостно-черные глаза.
Впрочем, Мэрайена преобразилась в одно мгновение: в темных глазах мелькнули быстрыми кометами искры,  движения стали порывистыми, уголки губ затрепетали в улыбке.
- Пора, Мэрайя, - гость тихо положил ей руку на плечо. – А у вас гости? – обратился он к бабушке.
- Внуки, - с гордостью ответила старая Эльвина. – Эрик и Илетта. Вот они какие выросли. Хороши, правда?
- Несомненно. Капли вы сегодня принимали?
- Ох… Память дурная стала.
- Примите сию минуту.
Бабушка, смешно вздохнув, взялась за пузырек и рюмочку на металлической ножке. Рыжие хвостики Хелены мелькнули в зальце.
- Климент, можно, потом мы с Хеленой проводим ребят?
- Пожалуйста, Мэрайя. Только уложитесь до темноты.
- Да не заморачивайся, я их провожу сама, - каркнула Хелена с порога залы. Мэрайена обняла её. – Пока, Мэрайка!
- Пока, Хеленка!


Глава 2.
Старой Эльвине, бывшей детской медсестре, Климент Крунк и его воспитанница были обязаны продолжением жизни.
Увидев, что квартирант притащил с улицы подкидыша, она искупала ребенка, накормила и укутала в чистое. И разрешила оставаться, покуда юноша не найдет работу и крышу над головой. Учила Климента обращаться с малышкой. Заметив, что на девочке нет крестика, посоветовала окрестить её в ближайшей церкви: так Крунк получил законное право оставить найденыша у себя. Девочку назвали Мэрайеной – «маленькой Марией»: к Мэрайе он не мог приравнять никого.
Клименту удалось получить место учителя естественных наук в школе для мальчиков штатского сословия и снять квартиру в мансарде дома, где жила Эльвина. Старушка, пока он работал, согласилась нянчиться с Мэрайеной.
Словом, устраивалось все благополучно, но отчаяние не сдается без боя. Вечера – часы нашего суда над собой, и когда по углам селилась темень, а в окна колотил рыдающий дождь, Крунк становился измученным узником, потерявшим надежду на хоть какой-нибудь приговор. В груди сжималось, ныло и тянуло. Чтобы полегчало, он брал на руки спящую Мэрайену, прижимал к себе и носил по комнате, укачивая.
Иногда она просыпалась, распахивала фиалковые глазки и пресерьезно на него смотрела. Климент садился в вытертое кресло, поддерживал малышку; она, покачиваясь на слабеньких ножках, водила ручками по лицу крестного,  что-то лепетала. И в один из таких вечеров, ближе уже к зиме, сквозь детский шепоток Крунк различил: «Папа».
- Климент, - поправил он девочку. Мэрайена хлопнула ресничками и прижалась к его плечу. – Я не хочу тебе лгать, - пояснил он. – И не стою того, чтобы называться отцом.
Кой-как тянулись месяцы, потихоньку складываясь в годы. Мэрайена подрастала.
Огромный мир, цветной и многозвучный, начал наконец оставлять в её сознании след, называемый осмыслением и запоминанием. Первые картинки были бессвязны и прекрасны: букетик лиловых первоцветов на подоконнике, усыпанном луковой шелухой – перед поздней Пасхой, как сказала Эльвина. Лицо старушки, круглое и лучистое, как солнышко. Аккуратные тетушки в черных вдовьих чепцах, приходившие к Эльвине в гости. Крестный, кутающий девочку в байковое клетчатое одеяльце и отрывисто целующий.
Мир раскрывался, как бутон. Праздничные дни дарили многолюдную набережную, голубоватое волнистое пространство до самого горизонта, пестрый шум, кружевное переплетение голосов, веселую дрожь. В церкви, куда Эльвина водила подопечную дважды в неделю, жила тишина, даря входящего цветными тенями простодушных подобий витражей и удивительным желанием молчать и думать.
Мэрайена уже не помнит, возле набережной или перед церковью первый раз увидела мертвого голубя. Ужас, ворвавшийся в сознание, стер все, что окружало – она почувствовала, что падает куда-то, отчаянно вскрикнула и схватилась за передник Эльвины, спрятала лицо в его складках. Сердце екнуло и сжалось в булавочную головку, как будто сейчас предстояло умереть ей самой.
- Ты чего? – Эльвина гладила девочку по голове, но голубь-то лежал рядом, ужас висел над скрюченными красными лапками. Старушка повела её – Мэрайена шла вслепую, дрожа от страха наступить на голубя: тогда-то точно конец.
А Эльвина приговаривала:
- Голубку больно, он ушибся и летать теперь не может. Голубку плохо. А дома мы его вылечим.
Дома сложили бумажного голубка – Мэрайена тут же поверила, что он настоящий – перевязали ему ушибленное крылышко и оставили спать под фланелевым лоскутком. Играя в доктора, Мэрайена позабыла тот необъяснимый страх и всей душой хотела теперь только, чтобы голубок поправился.
А вечером пришлось не играть в доктора, а быть им взаправду. Климент вернулся очень поздно, весь синеватый и со слезами на глазах – так у него болела голова. Он не притронулся к еде, сразу лег. Дышал с присвистом, будто постанывая, лицо кривилось. Жаль его было ужасно.
 Мэрайена прикладывала к его лбу вымоченные в холодной воде куски марли и приносила какие-то пахучие склянки из аптечки. Он силился улыбнуться, отсылал её спать. Спустилась ночь, Мэрайена не умела зажигать лампу. В потемках склонившись к изголовью крестного, едва касаясь, положила ему на виски свои прохладные ладошки.
- Мне легче, - он гладил её по разметавшимся волосам. – Ложись, Мэрайя.
Он ведь сам был виноват: не заметил, что ученики умудрились подсыпать в реактивы перца и соли. Климент, едва получив лабораторию – крошечную комнатку в подсобке – вновь принялся за опыты. Даже когда по расписанию у него не стояло уроков, приходил в школу – чтобы закрыться в лаборатории и погрузиться в мир, единственно родной для него и ясный.
Нет, нет, безусловно, он сам виноват. Манеру преподавания так и не изменил – сил не хватило, а мальчишки бесятся, что он на них кричит. Но все же они заслужили наказание. И завтра придется донести их наставнику. Как скверно – хуже, чем если бы Крунк их высек сам. Может быть, и голова долго не проходила от того, что на душе стояла болотная муть. Но темнело, Мэрайена суетилась рядом, и сердце успокаивалось: не будет он ни на кого доносить. Лучше спокойно поговорить с парнями, попытаться вычислить виновника – даже интересно его увидеть. В конце концов, человек, решивший нестандартно смешать компоненты, не совсем безнадежен для естественных наук.
А Мэрайена-то сегодня держалась, как большая!
… Девочка подрастала, и вечерами на столе стал появляться безыскусный салат и кривовато нарезанные бутерброды, которые под присмотром Эльвины она готовила к приходу крестного. Девочка росла, и в нижнем ящике письменного стола появилось стадо пестрых катушек, игольничек и вышитые нетвердой детской рукой салфетки, а рядом – аляповатые розы на клочках бумаги. При свете ночника молчаливыми вечерами крестный и воспитанница сидели рядышком: он читал за столом книгу по фармацевтике или же газету  - в память о Мэрайе; она, на руках у крестного или на табуретке рядом с ним, пришептывая – азбуку.
Последнюю вскоре сменили другие книжки: сначала – лубочно-броские сказки, но однажды, немало удивившись, он обнаружил, что воспитанница читает Библию. «Эльвина подарила, наверное. Понимает ли хоть, о чем читает-то? Поговорить бы. Да что я тут скажу?» А девочка читала, пряменькая и хмурая.
 Крунк, наверное, травился тяжелыми парами в душной школьной подсобке и потому ночью часто не мог заснуть. Тоска заедала. До дня рождения Мэрайи оставалось четыре дня.
Каждый раз метания, каждый год. Поразительно, но Климент не запомнил дня её смерти, и весь сентябрь был для него траурным месяцем, навеки спрятав черный день, а день её рождения – как же забыть?
В детстве Климент при приближении праздника трепетал от стыда, что ничего не может подарить ей – хоть бы цветов – да полевых не нарвешь, зима, а воровать он не умеет. Пытался однажды, мучаясь от голода, стянуть на кухне несколько кусков хлеба – так попался, и об него изломали, казалось, все бывшие в приюте розги. Потом, в институте, он откладывал гроши стипендии. Хватало на бумазейную ленту или средних размеров открытку. Мэрайя радовалась, как маленькая, и целовала Климента в обе щеки.
А последний подарок Крунк забыл, как дату её гибели.  Как последние слова, обращенные к нему. Кажется, что-то про овощи. Или про бакалею. «Неужели последним, что слышишь от любимой женщины, может оказаться такая банальность?»
Климент сидел за кухонным столом. Скуповатый свет фонаря озарял лицо Мэрайи, победно сиявшей глазами с фотографии. «Мэрайка, как же так получилось, что я даже не почувствовал ту минуту, когда тебя не стало? Почему мы не попрощались с тобой?»
- С кем ты говоришь? – прошелестело рядом. Мэрайена стояла около него в ночной рубашке, едва накинув халатик.
Крестный привлек её к себе и помог надеть халат в рукава. Девочка всматривалась в фотографию.
- Это мама? – грустно спросила Мэрайена.
- Нет. Я же говорил тебе, что твоих родителей не знаю.
- А кто это?
- Моя жена.
Мэрайена взобралась к нему на руки.
- Где она? – почему-то шепотом.
- Там же, где и твои родители. Она умерла.
Девочка прижалась щекой к плечу Крунка – как всегда, когда хотела его утешить.
- Но ведь мы все встретимся потом, - серьезно произнесла малышка. – Так в церкви говорят, и Эльвина говорит, что встретит на том свете свою дочку. И ты увидишься со своей женой.
Крунк кивнул, подавил странный хрип в горле и прижал ребенка к себе.
- А как ты думаешь, - она загляделась в окно. – Где они живут теперь? Мир ведь очень большой, и они тоже могут быть в нем.
Крунк поднял девочку, поднес к окошку, помог встать на подоконник. Крепко обнял.
- Мир необъятен. Звездочки кажутся крошечными – а они куда больше нашей планеты, но настолько далеко, что кажутся с булавочную головку. Говорят, у мира края вообще нет. Понимаешь? Нет края у неба.
- Так, может быть, они живут за звездами? – подхватила Мэрайена. – И когда-нибудь мы туда прилетим.
- Долго же мы будем лететь. Говорю тебе, это очень далеко.
- А мы полетим быстро-быстро.
Черное небо стелилось над Майнбургом, редкие фонари и подслеповатые маячки мансард подмигивали единственной звезде, осмелившейся пробиться сквозь облака в померзшем небе января.
- Звезда Сириус, - шепотом рассказывал Крунк. – А если бы окно выходило на Север, мы видели бы Полярную звезду. А в ясную погоду – все созвездие Большой Медведицы.
- А почему её называют Медведицей? Она на ковш похожа.
- Если присмотреться – за городом, тут не разглядишь – то увидишь, что очертания её и близлежащих звезд складываются в фигуру медведицы. Мы с тобой обязательно как-нибудь заночуем за городом, и ты увидишь настоящее звездное небо.

За два месяца до седьмого дня рождения Мэрайена пошла в первый класс районной школы для девочек штатского сословия. Двухэтажный, кремового тона домик, на тортик похож; темные деревья шумят за тонкой оградой; за ней начинается сбегающий в овраг лесопарк, и в прохладном безмолвии журчит ручей.
Перед низеньким крылечком - площадка с крикливой, разноцветной, пахнущей осенними цветами, увенчанной бантами толпой. Множество девочек в форменных синих платьях, а с ними родители, совсем разные – от важных господ в чиновничьих мундирах и их разодетых жен до бледной мещанки в желтом чепце. Последняя дергала за руку нелепую девчонку с хвостиками бледно-морковного цвета. Тощая и сгорбленная, широко расставлявшая кривые ноги, поджимавшая короткие руки, девчонка кривила бескровный длинный рот и выпучивала круглые глаза.
- Девочки, смотрите, какая лягушка! – мимо пронеслась, хихикая, стайка девиц в форме. Мэрайене они показались взрослыми, хотя на деле им вряд ли было больше двенадцати. Она невольно покраснела и потупилась, словно сама только что обозвала несчастную девочку.
Крестный, ласково касаясь плеч Мэрайены, по краю толпы вел её к школьному крыльцу.
Резкий звук  - она выронила цветы.
Климент подобрал букет, отряхнул.
- Это ничего. Это звонок. Ты привыкнешь. Я тебя сейчас приведу в класс и подожду на улице. А потом пойдем к Эльвине, на чай с плюшками.
Мэрайена сосредоточенно кивнула. Эльвина накануне Дня знаний дала девочке чрезвычайно важное поручение.
- У меня последнее время, знаешь, сердце часто прихватывает. Твой крестный мне дает хорошие капельки, да все равно – стара я уже, со дня на день надо ждать… Я внуков не видела с тех самых пор, как отец их во второй раз женился. Это долго, это шесть с половиной лет скоро будет.
Старушка горестно вздохнула. Мэрайена взяла её пухленькую ручку.
Девочка знала уже история Эльвининой дочери, и хоть не до конца её понимала, но было жаль деток, оставшихся без мамы, и саму Эльвину, которой так одиноко по вечерам, когда они с крестным уходят к себе.
- С тобой в одной параллели должна будет учиться Илетта Берник. Это моя внучка, они в нашем же районе живут. Представь? Живут через пару кварталов, а я не решаюсь до них дойти. Накричит на меня новая его, прогонит. Да как бы на внуках не сорвалась потом…
Эльвина вытерла глаза.
- Ты погляди на внучку мою. Какая она стала, как с ней обращается эта новая. Потом расскажешь мне.
- Может, позвать Илетту к вам? Давайте я ей расскажу, что вы скучаете и хотите её видеть.
- Нет, не нужно. Она уж и не вспомнит меня. Просто взгляни на нее.
…Крестный оставил Мэрайену в просторной классной комнате, вреди таких же первоклашек; поцеловал в лоб и ушел. Девочка аккуратно осмотрелась. Они стояли шеренгой у доски. Вот выходит высокая женщина в синем платье («учительница»), вид суровый. В руках листок.
- Прошу тишины! Сейчас я буду зачитывать, кто с кем сидит, и вы парами разойдетесь за парты. Алекс, Лора – Берник, Илетта…
Как же повезло: сразу и увидела внучку Эльвины. Миленькая, как куколка, волосы рассыпаются струями городского фонтана. Кажется, румяная и спокойная. Может, подойти все-таки потом, сказать про бабушку?
Перекличка длилась и длилась, букву «К» давно миновали, но фамилию крестного Мэрайена так и не услышала. Вот уже и парты все заняты, и алфавит закончился, и у доски остались только она да еще та некрасивая рыжая девочка. Учительница обернулась к ним, поморщилась, медленно кивнула классу:
- Крунк, Мэрайена – Стэн, Хелена. Третий ряд, последняя парта.
Им достался самый темный закуток.

Глава 3.
Вообще Мэрайене в школе нравилось. Она полюбила светлые пылинки, медленно спадающие с потолка; ветви садовых деревьев, в дождливые дни льнувшие к окнам в поисках приюта; ровную походку и мелодически четкий голос учительницы. Она полюбила всю размеренную новую жизнь и милые частности вроде чтения вслух, уроков танцев и пения, и даже математику с яркими счетными палочками. Единственное, что удручало: на переменах было шумновато, да соседка по парте, Хелена Стэн, говорила отвратительно скрипучим голосом. Бедную девочку было жалко, но слышать это нытье ржавых петель невыносимо, и Мэрайена старалась лишний раз с ней не заговаривать, чтобы не раздражаться.
Кажется, миновала уже неделя школьной жизни. Мэрайена после занятий вышла на крыльцо – она запомнила дорогу и уговорила крестного не срываться с работы встречать. У ступенек толкалась группка больших девочек, показавшихся Мэрайене знакомыми.
- Ква-ква! Ква-ква-ква! Ква-ква! Ква-ква-ква!
От одной к другой летала несчастная Хелена Стэн; девчонки швыряли её и огревали сумками.
- Противная лягушка! Противная лягушка! Ква-ква! Ква-ква-ква!
Мэрайена бросилась к ним – легкая, невысокая, её никто и не заметил – нырнула под руки хулиганок, обхватила ревущую Хелену и вытащила из «кольца».
- Смотрите, еще одна! Держи их!
Да, угонитесь, как же. Первоклассницы вихрем улетели за ворота, обогнули сад и кинулись по склону оврага. Хелена споткнулась.
- Вроде оторвались, - оглянулась Мэрайена. – Пойдем потихоньку.
- Тут пруд есть, от оврага налево, - всхлипнула Хелена. – Давай там посидим.
Пруд оказался вытянутым, с согбенными пышноволосыми ивами по берегам и темно-зеленой холодной водой. Девочки устроились под самой седой ивой; Хелена, обняв колени, горестно вздыхала; Мэрайена прикладывала ей к ушибам сорванные по пути и вымытые в пруду листья подорожника.
- Почему я такая страшная? В самом деле ведь противная, как лягушка.
- Лягушки очень даже миленькие. Мне они нравятся; мне их Климент иногда показывал у себя в школе.
- Значит, я все-таки лягушка?
- Да нет же, нет! Ну с чего ты взяла?
- Ноги кривые… И рот, как у жабы. Мне все так говорят.
- А ты не слушай. И вообще, знаешь, мы скоро все начнем расти и можем измениться так, что нас прямо не узнать будет. А потом, в школе же уроки танцев, от них ноги сами выпрямятся.
- А голос? Что мне с голосом делать? – Хелена снова заплакала. – Знаешь, как я хочу петь вместе со всеми… А сама только рот открываю. Потому что напугать всех могу.
- Но здесь-то мы одни, - Мэрайена, закончив с боевыми ранами соседки, поправила той растрепавшиеся хвостики. – И меня ты не напугаешь, честное слово. Давай сейчас споем.
Хелена покривила длинный рот, нахмурила бледные бровки. И жутким хрипом затянула:
- Черноокий, чернобровый,
Как ласкались мы с тобой,
А теперь ты в бой умчался,
Мое сердце взял с собой.
Мэрайена вспомнила песню, которую не раз при ней певала Эльвина, и пристала:
- Не успела наглядеться
В твои милые глаза,
Как любила, не успела,
Не успела рассказать.

Чует сердце: горе скоро,
Нам не знать счастливых дней.
Принесет мне черный ворон
Весть о гибели твоей.
- Пока не очень, - честно отметила Мэрайена. – Но если будешь часто петь, все наладится. Давай приходить сюда каждый день, петь и ноги вытягивать – как балерины делают. В школе нас этому вряд ли научат.
Она уже видела в одной книжке – пособию по танцам, почему-то обнаружившемся у крестного в письменном столе – какие упражнения делаются в балетном кружке. И вот сучок старой ивы превратился для девочек в танцевальный станок, а шум впадавшего в пруд ручейка – в переливчатый аккомпанемент фортепиано. Хелена нелепо корючилась, но Мэрайене не было ни смешно, ни противно: ей все мерещилось, как бедняжку лупят сумками, жалость колола в сердце кинжальчиком. И хотелось одного: чтобы Хелена сейчас, сию секунду, избавилась от всех следов лени матушки-природы, чтобы никто больше не имел повода обидеть её.
Через два часа они наконец разошлись: Мэрайена проводила соседку. Оказалось, что Хелена живет в их же квартале, только на окраине, у городских ворот.
- Смешно, да? Тут живут прачки, обслуга – всякая мелкая шушера. И мамка моя – прачка. А видишь каменный забор? За ним дома чиновников. Штатских. Как будто нарочно, чтоб обслуге недалеко бегать.
За забором, в просвете чугунной калитки, виднелись аккуратные красноватые крыши одноэтажных и двухэтажных каменных домиков. Вишни в садах шумели поблекшими гривами, пунцовыми точками пульсировали уцелевшие цветки южанок-мальв. А от калитки стелилась худо мощеная улочка, и по ней вытягивались дощатые бараки, серые, кособокие. Изредка крыши какого-нибудь из них касалась чахлая рябинка. Бледными зеркалами лежали лужи. Из-за крайнего барака виднелся двор; пегие куры бродили, колыхались на веревках простыни и рубашки.
- Пойду я. Позвала бы тебя, да мать запрещает гостей в дом водить.

Климент задержался немного, так что уже темнело, когда он появился на пороге. Оживленный, с тенью улыбки в глазах, яростней уставленных в пространство, но – счастливых. «Новости хорошие у меня», - он выставил на тумбочку в прихожей новый пузырек капель для Эльвины, подхватил сумку крестницы и умчал девочку в мансарду.
В их квартирке обнаружилась клетка с двумя крысами.
- Купил по дороге домой, да занес заранее, а то Эльвину нашу напугал бы.
Крысы деловито принюхивались, шевелили розоватыми ушками, мели дно клетки крепкими хвостами. Мэрайена, склонив голову набок, приглядывалась.
- Неужто нравятся? – усмехнулся Крунк, грея чайник.
- Забавные. Они теперь будут у нас жить?
- Задай им корм, я семечек купил. Нет, у нас они жить не будут. Они для опытов.
Лицо Мэрайены вытянулось.
- Но ты ведь не сделаешь им больно?
Крестный засмеялся негромко и надтреснуто.
- Тебе их жалко? Людей бы лучше пожалела.
- Но ведь не сделаешь?
Климент погладил девочку по волосам.
- Нет, конечно. Но они мне нужны, потому что, представь себе, болеют совсем как мы. Меня один доктор попросил готовить лекарства. А лекарства надо на ком-то испытывать, чтобы они потом не повредили людям.
Доктор был из больницы для бедных, что тихо умирала на Восточном краю Майнбурга. Чахоточная область, затянутая фабричными облаками; казармы горько, сиротливо жмутся друг к другу.
Нет денег у больницы на Восточном краю, чтобы заказывать лекарства в аптеке. Доктора изворачивались, находя шарлатанов и самоучек, и хорошо, если те хоть что-то понимали в изготовлении лекарств.
Вот наконец тайная страсть Крунка послужит людям. Наконец он не только школьный учитель. Может быть, в больнице удастся пристроиться совсем, и ему выделят лабораторию просторней, а не жалкий закуток за крашенными перегородками. Легче будет доставать составляющие.
И удастся – шевельнулось в затемненном, огороженном ширмами уголочке души – удастся купить Мэрайене яркие туфельки с пряжками.
А девочка строго и понимающе смотрела в лицо, словно прочитала, угадала его мысли после одной слабой улыбки. Она и в самом деле угадала, и ей вспомнилась Хелена Стэн, плачущая от невозможной мечты – петь вместе со всеми.
«Наверное, человек может так мечтать, только когда ему тяжко живется. Потому что должно же что-то заставлять его жить дальше».
Мэрайена призадумалась и вновь оживилась, только когда они вернулись в комнату после чая и устроились за столом для чтения. Выдала без предисловий:
- Можно мне посмотреть, как ты делаешь лекарства?
Спокойная, смотрит глаза – в глаза. Ждет. Он когда-то так же жадно ждал разрешения Альтуша приступить к опытам.
- Конечно. Завтра во второй половине дня пойдем ко мне в школу.

Глава 4.
После первой встречи с бабушкой Илетта всю дорогу домой ныла, грозилась нажаловаться отцу и мачехе, но так им ничего и не сказала. В конце концов, брата она любила и, если его наказывали, могла проплакать целый час, настолько его жалела.
Но в квартал доходных домов её больше заманить не удалось, и Эрик после школы, проводив сестренку, наврав родителям, что идет гулять, забегал туда один. Любимый внук, он пил вместе с бабушкой чай с вареньем и плюшками, смотрел фотографии и старые открытки. Внук заботливый, он подавал бабушке лекарства и плед, когда мог дотянуться скорее, чем Мэрайена или Хелена, читал бабушке газеты и рецепты. Внук трудолюбивый, он помогал бабушке и девчонкам готовить, прибираться в доме, бегал в булочную. С самых малых лет Эрик был убежден, что счастье следует заслужить, а уж если оно свалилось незаслуженно, то будь любезен отработать.
Хотя бабушка-то от него отработок не ждала. Старая Эльвина улыбалась и румянилась, что её пончики. Преспокойно одолевала старушечьи заботы, сияя умиротворенными глазами.
Девчонки, Мэрайена и Хелена, при нем обычно помалкивали. Тихонько делали уроки в зальце, за круглым столом у окна, помогали Эльвине по дому, изредка приходили к ним с бабушкой на кухню пить чай. Эрик мало обращал на них внимания, а они его словно побаивались.
Недели полторы спустя рыжая Хелена, однако, осмелела. Бабушка как раз задремала в кресле, Эрик пересел за стол к девчонкам, и Хелена проскрежетала так тихо, как только могла:
- А чего твоя сестра больше не приходит? Брезгует?
- Наверное, Илетту не пускают, - Мэрайена невозмутимо обводила прописи.
- Сами у нее спросите, - мальчик залился краской и ответил резко.
- Ты что думаешь, много она с нами разговаривает? – прохрипела рыжая.
- Это ваше дело.
Хелена замолчала, покривив длинный рот. А Мэрайена тихо вздохнула, переворачивая страничку:
- Вам трудно с мачехой?
- Да как… - Эрик дернул плечами. – Мной больше отец занимается. Вот Илетте, да, нелегко.
Не рассказывать же едва знакомой малышне, да еще девчонкам, что даже если за очередную шалость можно ограничиться запретом на прогулки, мачеха настаивает на розгах. Ладно хоть к девочкам их применять не принято – зато у Илетты вечно синяки на запястьях и ссадины на ладонях от Элоизиной линейки. Мачеха следит, чтобы тарелки детей не были заполнены больше, чем наполовину. Она запрещает им петь, громко разговаривать и смеяться. В Милитарии такое воспитание считается идеальным.
Мэрайена заглянула в тетрадь к подружке, показала ошибки.
- Очень хорошо, что ты пришел к Эльвине. И что Илетта пришла хоть один раз. Только вот родители-то вас потом не ругали?
- А мы им не сказали ничего.
- Правильно сделали, - проскрипела Хелена. - Еще подставляться. Отец-то тебя, небось, сильно бы отлупил, если б узнал.
Эрик кашлянул и побагровел. Мэрайена, оторвавшись наконец от тетрадки, вскинула на него глаза – распахнувшиеся, они казались бездонными, как небо в сумерках. Перевела взгляд на подружку.
- Ты что, не знала? – удивилась Хелена. – Парней принято лупить. Их и в школе наказывают, не как нас, не в угол ставят.
- Давно так? – спросила Мэрайена почему-то упавшим голосом.
- Да сколько Милитария стоит, наверное.
Эрик рад был провалиться.
Черноволосая девочка вдруг взяла его за руку, увела на кухню. Достала из аптечки пузырек с золотисто-темной жидкостью, пахнущей резко и сладко.
- Спиртовая настойка прополиса, - старательно выговорила она. – Дезинфицирует хорошо, и раны от нее быстрей затягиваются. Держи.
Побоявшись, что совсем смутившийся мальчик выронит пузырек, сунула склянку в карман его пиджачка.
- Извини нас. Правда.
- Да чего там, - выдавил он.
В общем, неприятный денек был для Эрика, но пузырек ему впоследствии не раз пригодился. У Мэрайены дома оставалось несколько таких, она принесла Эльвине новый взамен пропавшего. Крестный не возражал против того, чтобы девочка носила Эльвине нужные старушке лекарства. Сам же он долго удивлялся, с какой трепетной и печальной нежностью воспитанница в тот вечер ластилась к нему.

День спустя Эрик, как всегда, ждал Илетту после занятий. Сестренка мешкала – наверное, опять перед зеркалом в гардеробной вертелась. Побыстрей бы она, что ли – мальчишкам у женской школы торчать не положено.
Мимо стайками пробегали школьницы. Мелькали синие юбки, быстрой дробью рассыпались каблучки. Девчонки оставались пока для Эрика непонятными, а потому раздражающими существами, хоть он и не забывал проявлять вежливость. Но недавно прибавилось новое ощущение; необъяснимое напряжение и смущение охватывало его, смотреть на девочку становилось стыдно, сладко и смешно. Первый раз это пришло, когда Эрик увидел у пруда черноволосую Мэрайену. И мальчик пока не очень хотел повторения..
У крыльца кто-то тоненько вскрикнул. Глухо застучали удары. Эрик обернулся: посреди школьного двора четыре девочки, лет по тринадцать, пинали и колотили сумками  Хелену, выкрикивая: «Лягушка! Лягушка!» От ступенек школы к дерущимся ползла, волоча ногу, Мэрайена.
Эрик рванулся к девчонкам, но заторомозил, сообразив, что один не стравится со всей ватагой. И тут на крыльцо вышла Илетта.
«Зови на помощь!» Сестренка поколебалась, но заскочила обратно. Мэрайена змейкой втерлась в гущу свалки, обняла Хелену, прикрыла собой. Эрик с портфелем наперевес кинулся к ним.
Девчонок бить нельзя – это он всегда помнил. И все же яростно замолотил портфелем по синим спинам, по локтям – куда смог дотянуться. Его отпихнули. Он полез снова. Надо было растолкать этих гадин, вытащить Мэрайену и Хелену, скрыться вместе с ними. 
Наконец Эрик прорвался. Теперь уже его крепкий портфель схлестнулся с взлетающими во взмахе сумками. Он оскалился, нападал, как волчонок. Да и хулиганкам было уже не до несчастной «лягушки» и её маленькой подруги – их разозлил нахаленок.
С Эрика слетели очки. Его дернули сзади за пиджачок, он упал навзничь, и хищно-острый носок ботинка мелькнул над его лицом – но, на удивление, не задел. Девчонка, которую Мэрайена ударила по ноге, не удержала равновесие и рухнула рядом с детьми.
«Девушки, хватит!» - словно над головами дерущихся свистнул кнут. Мучительницы расступились, оправляя платья, подбирая свалившиеся в азарте сладкой жестокости шляпки. На крыльце стояли две учительницы – молодая и средних лет – и дворник. Из-за школьных дверей выглядывала Илетта.
- Что вы устроили. Постыдитесь.
- Но, госпожа Цайт, - казавшаяся заводилой хулиганка дернула подбородком в сторону Мэрайены и Хелены. – Неужели вы будете сердиться из-за незаконных?
- Молчать! – хмуролицая Цайт царственно сошла с крыльца. – Все ступайте в учительскую. Йоган, пострадавших отведите в медпункт. А вернее, кое-кого придется нести.
Дюжий дворник поднял на руки Мэрайену. Хеленка засеменила рядом, дуя на ссаженные руки. Эрик нашел очки и поплелся следом.
Илетта так и вертелась у порога. Брат обнял её.
- Спасибо тебе, правда.
- Спасибо, - эхом повторили Мэрайена и Хелена из глубины коридора.
Илетта вздернула носик.
- Это только ради Эрика! Вас мне не жалко!
Мальчика передернуло, он оттолкнул сестру.
- Ну ты и дура.
Илетта побледнела. Отступила на шаг.
- Я расскажу отцу, куда ты ходишь каждый день. И что ты ему врешь. И что водишься с незаконными. Пусть тебя наказывают. Не заплачу.
И выскочила на улицу – каштановые пряди чуть не задели Эрика по лицу. Он не стал догонять и звать её, отправился в медпункт.

Назревало много тяжких ссор, горьких разговоров, мучительных дней.
Илетта сдержала обещание. И отцу все рассказала, как на духу, и даже, пока брата наказывали, пыталась спокойно читать у себя в комнате  - упаси Боже, не плакать, только не плакать. Лишь когда Эрик в положенный час не пришел к ней перед сном поболтать чуток – они каждый вечер раньше перешептывались, покуда не погонят в постель – закрыла лицо руками и долго вздыхала, тихо, утирая иногда слезы.
Удивительно то, что отец, наказав сына, все-таки разрешил ему впредь посещать бабушку.
Мэрайена, оказывается, порвала связки на ноге, когда хулиганки, подкараулив их с Хеленой после занятий, столкнули её с крыльца.  Крестный притащил пару докторов из больницы, куда поставлял лекарства, а после, поручив воспитанницу заботам Эльвины,  отправился в женскую школу.
Там заместительница директрисы, госпожа Цайт, сухо объяснила, что девицам, позволившим себе насилие над первоклассницами, будет сделан выговор, но на большее Крунк рассчитывать не должен.
- Девушки поступили непозволительно, и я лично прослежу, чтобы они больше не приближались к младшим ученицам. Но сами подумайте: все четверо – из приличных семей, и как будет выглядеть, если их исключат из школы или заставят работать в саду из-за незаконнорожденных?
Климент не стал спорить: Цайт была заложницей системы. Работники образования – вечные заложники, с тех пор, как открылась первая школа. Довольно и того, что заместительница дала ему адреса девочек. Первый раз в жизни он, не задумываясь, требовал наказания для детей. Как ни удивительно, родители всех четырех хулиганок отнеслись к нему с пониманием.
Ночью Крунк не спал, сидел в ногах у Мэрайены. Его девочка всхлипывала во сне. Днем терпела, как маленький солдатик из томика заграничных сказок. Улыбалась, болтала с крестным, с охавшей и вздыхавшей Эльвиной, с Эриком и Хеленой, прибегавшими её навестить, даже песенки напевала. А ночь отнимала всех у ребенка, оставляла наедине с болью.
Белый лед лунного света смешивался с жалким масляным отсветом фонаря, вливался в окна, ласкал хмурое во сне лицо девочки. Надо бы шторы задернуть – да вдруг она проснется. Вот дернула бровкой. Вот чуть приподнялась. Повернулась к нему  - синие глаза даже в сумраке не кажутся темнее.
- Климент, ты чего не спишь?

Глава 5.
Пять лет минуло. Пролетело – сквозь надрывающееся утренним гимном радио,  гордые речи министра обороны, раз в год отчитывавшегося перед народом, от каких врагов охранил страну на сей раз. Сквозь грохот сапог на плацах гарнизонов и училищ, институтов и лобных мест. Сквозь рокот утренних расстрелов и свист шпицрутенов.
Пять лет – сквозь школьные звонки и неизвестно откуда подобранные песни.
Голос Хелены выравнивается. Хрипловатый, изломанный, но уже не похож на вороний грай. Когда они, трое друзей, дома – то есть у Крунков или Эльвины - запевают «Черноокого», или в полях и лесах, собирая зверобой или шиповник, заводят запрещенную «Невесту полицая» - Хелена самая громкая, смелая, горькая.
- Мы встречались с тобой
На печальной пристани заката,
Мы любили с тобой
В даль глядеть и вместе петь когда-то

О родной стороне,
Что теперь в неволе изнывает,
О восстаний огне,
Что в сердцах горит, не угасая.
У запрещенной песни –  обжигающий вкус. Целует, играет вихрами Эрика, косами девочек, пьянит юное дыхание медвяный и пряный ветер, травы колышутся – так бы и утонуть в них. В каждой травинке, пробежавшей по ноге букашке, в каждой хвоинке чернолесья бьется бесконечная жизнь.
 Обратно, с корзинами или мешком глубоко желтых букетов, едут на какой-нибудь крестьянской телеге, следующей в город. Девчонки ломают хлеб, угощают Эрика. Перемигиваются.
Хелена болтает длинными ногами. Давно уже прямыми, девичьи стремительными. Она полюбила плясать: то заглянет в окно балетного кружка, то на цыганок на ярмарке поглазеет, разучит движения тайком и друзьям показывает.
- Ты будешь танцевать лучше Эсмеральды! – у Мэрайены, кончено, в мыслях роман, который она сейчас читает по вечерам вместе с крестным. И разговоров у нее теперь – что с героями происходит или как лекарство готовить. Мэрайена вообще чем дальше, тем больше становится странной – молчит целыми днями, среди игры вдруг задумается, и уж будьте любезны её не трогать.
Ей беспокойно. Да, есть солнечный и улыбчивый мир, Эрик и Хеленка, которые как брат и сестра. Есть тихая свеча, роняющая теплый блик на страницы торжественных и пугающих романов. Лабораторный стол с кипящими отварами, книги по ботанике и фармацевтике – девочка уже выбрала свое призвание и не отступится. Контрастнее клавиши фортепьяно, рождающие глубокие округлые звуки – раз в неделю Мэрайена посещает музыкальную школу; разучивает гаммы там же, в мансарде инструмента, конечно, нет. Есть недвижный взгляд крестного, который Мэрайена читает по малейшим оттенкам. Это счастье её, с малых лет счастье, и все же ночами снятся полеты в звездном небе, и днем скучаешь по черному своду под флером Млечного пути, и мечтаешь взлететь и раствориться.
А у Климента новые заботы: он готовится к прохождению экзаменов на звание институтского преподавателя. И раньше-то с ног валился после школы и больничного подвала – теперь еще и ночью, бывает, не ляжет, если Мэрайена не проследит и не загонит его в постель.
- Лабораторию могут предоставить, - объясняется крестный, и глаза его вспыхивают слабо, но раньше и блика света в них не отражалось. – А могут дать и квартиру, некоторые преподаватели живут в корпусе при институте. У тебя наконец появится своя комната. Хорошая комната.
Мэрайена улыбается. «Дело ведь в лаборатории, и только в ней – да, пожалуй, в богатой институтской библиотеке. Но спасибо, Климент, что пытаешься оправдаться, хоть оправдываться и не в чем», - вслух она этого не скажет, лишь подольет настоя шиповника ему в чай.
- Но пока Эльвина в таком состоянии, мы, естественно, никуда не уедем, - оговаривается Климент.
Эльвина совсем расхворалась, давно уж не встает, и лекарства, какие только смог достать или приготовить крестный, не помогают, удается лишь снять боль. В квартирке её теперь всегда темновато, пахнет тяжким духом болезни; запустение вошло, не дожидаясь положенного срока.
Климент в больнице нашел старушке сиделку, подруги тоже навещают, и Мэрайена с Хеленой, насколько могут, стараются не отлучаться. Эрик часто остается ночевать у бабушки: ему давно безразличны скандалы дома.
Эльвина в чистоте, вокруг нее не замолкают юные голоса, её стараются накормить повкуснее, не забыть вовремя дать таблетку или микстуру. Но чего это стоит, в конце концов, если человек чувствует, как жизнь уходит все быстрей – остаются считанные часы.
На круглых щеках Эльвины часто блестят слезки. Выцветшие глаза холодеют от тоски.
- Не хочется умирать, - вздыхает она как-то. Поблизости никого, только Мэрайена рядом учит уроки. – Слышала, вчера доктор сказал, дней пять мне осталось…
Климент вчера приводил врача – он их по паре за неделю притаскивает.
- Доктор может ошибаться, - Мэрайена присаживается на краешек постели. – Помнишь, ты когда-то говорила мне, что после смерти мы не перестанем ни думать, ни чувствовать ,а просто перелетим в другую страну. Там все светлей и ярче, и мы встретим тех, кто ушел раньше нас, и сможем наблюдать за теми, кто остался. Ты ведь все еще веришь в это?
- Не знаю даже, - вздыхает старушка. – Знаю одно: умирать страшно.
Мэрайена обняла старушку. Отвечать было нечего.
Доктор и вправду ошибся: Эльвина прожила не пять дней, а четыре. Уходила тихо, но не быстро: сиделка заметила смертные тени на лице, послала Мэрайену за доктором и Крунком, Хелену – за священником. Эрик остался с бабушкой. Сдернул очки, уткнулся ей в ладони и проживал вместе с ней смертную дрожь и последний липкий пот.
Эльвина пыталась что-то сказать внуку, хоть кивнуть ему – но уже не могла повернуть головы, и фиолетовые губы не слушались.
Застрекотал звонок – одновременно прибыли врач, фармацевт и священник. Медики бросились в комнату умирающей первыми, но минут через десять вышли, уступив место седому пастору из местной церкви. Эрик тихонько вышел следом; шатаясь, скрылся на кухне. За ним нырнули Мэрайена и Хелена.
Крунк, украдкой заглянув, увидел, что мальчик скорчился на низенькой скамеечке. Мэрайена, стоя на коленях, обхватив Эрика тонкими руками, прятала лицо у него на груди; тот уткнулся в черную макушку девочки и подвывал. Хелена сидела рядом с друзьями, на полу, кривила длинный рот, хлопала бесслезными глазами.
Климент прокрался в кухню на цыпочках, погладил мальчика по голове. Никто из детей не пошевелился.
Эльвина скончалась сразу после соборования.

Во время похорон зарядил первый осенний дождь – шумный, затяжной и холодный. Хелена шла в легких башмаках, Мэрайена – в летних туфельках, и им пришлось ждать остальных у ворот кладбища.
Через улицу вопил что-то чумазый мальчишка – разносчик газет. Девчонки, припав к ограде, смотрели на сгорбившихся седеньких кумушек в трауре, на пришибленного Эрика, рядом с которым стражником маячил Крунк, и ежились, когда ледяные потоки сильней били в свежую яму.
- Жалко Эльвину, - прошептала Мэрайена, давясь слезами. – Так жалко. Так она мучилась, по дочке тосковала.
- А Илетта ведь не пришла, - процедила Хелена.
- Может, не знала…
Хелена хмыкнула. Да знала, Эрик не мог сестре не сказать. Но – не до того. Собирается сегодня с родителями куда-то, в театр их влиятельные люди позвали, что ли. С раннего утра вместе с мачехой выбирают наряды.
…Час спустя вдовушки, Эрик, Крунк, Мэрайена, Хелена и ее мать, вызвавшаяся помочь, теснились в квартирке покойницы. Содержатель дома разрешил провести поминки здесь. «Потом пусть внук заберет, что ему нужно. А там можно и печать накладывать».
Хелена с матерью и Мэрайена раскладывали по тарелкам отварной картофель и сосиски. Крунк разливал вино. Эрик, все еще оглушенный, ковырял вилкой скатерть.
- А это что? – вскинула голову мать Хелены, рослая, жилистая, с изможденным лицом, в неизменном желтом чепце.
В коридоре грохотали шаги и разлетались эхом голоса.
Крунк побелел и привлек Мэрайену к себе.
- Что с вами такое? – удивилась девочка. – Наверное, кто-то въезжает, вот так и шумно.
Он, ни слова не говоря, крепче сжал её плечи. Зазвонили в дверь.
- Не открывайте! – прохрипел Крунк.
- Попрошу отпереть, я исполняю волю правителя, - послышался неожиданно мирный, неуверенный, словом, штатский голос.
- Это мой отец, - вздохнул Эрик и пошел открывать.
В комнате появился невысокий, мягкий и мятый, краснеющий человек. Альберт недавно перевелся в штат гражданских чиновников при карательном корпусе; это было необыкновенное повышение, о котором он и мечтать не смел, а потому Берник-старший трепетал при одной мысли проштрафиться.
- Я здесь, чтобы зачитать приказ правительства, - Берник прокашлялся. – «В целях подкрепления духа беспрекословного послушания в нашем доблестном народе повелеваю как исключение провести казнь мятежников из деревень Вереска, Голубики и Рыболовной публично. А именно: исполнить смертный приговор в отношении мятежников в расчете по двое на базарную площадь района. Обязать прийти на означенное мероприятие всех жителей района возрастом от семи до шестидесяти лет. Министр обороны Адольфус Фурий».
Альберт говорил без бумажки, уставившись на кончик носа: видно, выучил приказ наизусть.
- Я жду вас, господа, у входа в подъезд. Эрик, пойдем.
- Постойте, - по лицу Крунка пробежала судорога. – Я готов идти, но… здесь пожилые женщины, они ведь могут остаться?
- Если они достигли 60 лет – могут.
- А дети? Они сегодня пережили тяжелый день. Ваш сын похоронил бабушку, и этих девочек она воспитывала, как родных. И после этого зрелище казни…
- Извольте явиться в полицейский участок и получить административное взыскание за обсуждение высочайшего приказа, - зевнул Берник.
- Зачем? Нет, не нужно, мы уже идем, - Мэрайена быстро притащила из прихожей плащи – свой и крестного; Эрик и Хелена с матерью обувались.
Колонна горожан, сопровождаемая несколькими полицейскими и возглавляемая Берником, который вел за руку сына, растянулась сытым удавом до самой базарной площади. А посреди площади, на месте ярмарочных шестов, черной трапецией маячила виселица.
- Их что, повесят? – полюбопытствовал кто-то в толпе. – Вроде ведь не положено.
- А ты хочешь, чтобы в них стали палить, и нас пулями задело? – раздраженно ответил другой. – Цугунд заботится о народе.
Глава карательного корпуса Цугунд, чей славный путь начинался подавлением восстания в Цельбурге, вправду заботился о народе, как  и все его соратники. Народ – в частности, крестьяне – в благодарность обязаны были отдавать на прокорм гарнизонам при городах половину урожая. И отдавали много лет, да вот один сборщик податей попался жадный и потребовал с крестьян деревни Вереска не половину урожая, а добрых три четверти. Разницу он, видимо, намеревался сбыть знакомым купцам, имевшим право торговать за границей.
Сын старосты, горячая голова, вместе с приятелями поднял хапугу на вилы. Помощников сборщика перерезали, вслед за чем сын старосты повел товарищей громить Майнбургский гарнизон. По дороге к ним присоединились две ватаги – из деревень Голубики и Рыболовной.
Майнбургский гарнизон, как и следовало ожидать, встретил мятежников огнем. Выжило только восемь человек. Суд приговорил их к смерти.
Близкие Эльвины, занимаясь её похоронами, восстания не заметили.
… Для чиновников с семьями освободили рыночные трактиры и ярмарочные балаганы. В одном из них Берник с сыном нашли Элоизу и Илетту, разряженных, как на гуляние. Лицо первой выражало предвкушающее любопытство, Илетта же, столь оживленная утром, при виде виселицы побледнела.
- Обещай, что не будешь плакать, - мачеха провела пальцами по руке падчерицы. – Достойные девушки не жалеют мятежников.
Илетта кивнула, сглотнув. Украдкой взглянула на брата: Эрик вперился в виселицу мрачным взглядом.
Прочее штатское сословие столпилось за прилавками, сдвинутыми по краям. Где-то в толпе утонули суровые и спокойные Хелена с матерью. Крунк с Мэрайеной оказались впереди; увидев петли, Климент невольно прикрыл глаза.
- Встань у меня за спиной, - велел он воспитаннице. – И не смотри.
Девочка подчинилась. Положила ладонь на локоть крестного. Глаз не закрыла, хоть и старалась не глядеть на перекладину и завитки из веревок под ней.
Одна улица – та, что вела к тюрьме – осталась не перекрытой. По ней тащилась, скрипя и дрыгая, арестантская повозка. Телега и телега, по краям, свесив ноги – полицейские, в середине, связанные, гремят на ухабах кандалами два паренька. Лица синие, сквозь драные робы краснеют изрубцованные, обожженные тела.
Повозка остановилась. Осужденных заволокли на эшафот. Толпа на площади затаила дыхание – вся, дружно, и стало так тихо, что во влажном воздухе речь чиновника, приехавшего с арестантской телегой, звенела, как стекло.
- Якоб Грунт… Виктор Йоганс… за участие в вооруженном мятеже, неповиновение военнослужащим, участие в массовом убийстве военнослужащих…
Первый из осужденных едва стоял; глаза его закатывались, голова клонилась к плечу. Полицейский рядом был вынужден его поддерживать. Второй держался твердо; закусил губу и с детской грустью озирался, вглядывался в лица. И вдруг встретился взглядом с Мэрайеной.
Несколько секунд не разлеплялись два синих взгляда, словно он в последние свои мгновения надеялся на маленькую девочку, словно и она  верила, что сможет помочь. Его и товарища взвели на скамью под петлями. И тогда Мэрайена, приподняв руку из-за плеча крестного, мелко-мелко перекрестила обоих.
Пеньковые веревки обняли тощие шеи. Девочка не заставила себя смотреть дальше, низко склонила голову. Эрик напрягся, вспыхнул, ненавистью загорелись глаза. Отец и мачеха с силой стиснули ему руки. Илетта тряслась, кусая пальцы. Где-то в толпе болотным холодом веяло от угрюмых лиц Хелены и её матери.
Палач толкнул скамейку. Промозглую тишину площади огласили хрипы и звон кандалов: осужденные забились в агонии.
Эрик рванулся – родители удержали его. Илетта вскрикнула, тут же зажала рот рукой и виновато оглянулась на мачеху.
- Хватит дергаться! – шипел Альберт сыну. – Не позорь меня! Будь мужчиной!
Крунк продирался сквозь разом загалдевшую толпу, таща воспитанницу за собой.

Продолжение: http://www.proza.ru/2012/12/01/1450







Рецензии
Согласна с предыдущим рецензентом - произведение и впрямь написано в лучших традициях романтизма. Напоминает "Дорога уходит в даль" - книгу начала 20-го века, которую я прочла несколько лет назад. Такая же чистая и непорочная подростковая дружба, их высокие устремления, желание служить добру, справедливости, людям... Вот бы современным детям у них поучиться))
В начале прошлого века люди еще верили в то, что стоит только свергнуть коварных, злобных тиранов - и все сразу будут счастливы. Сейчас, в нашу эпоху демократии, жестоких угнетателей уже нет, но счастье почему-то не пришло к людям. Возможно, потому, что люди от природы не равны? В этом смысле интересен образ Хелены - изначально некрасивой и нескладной девочки. Сила духа позволила ей не сломаться и не сдаться, продолжать жить и верить в лучшее...
В последней сцене немного обескуражил Альберт... Уж кто бы говорил о том, что нужно быть мужчиной))
Понравилась некоторая неоднозначность образа Илетты. Надеюсь, что она сохранится и в дальнейшем)
Старшеклассницы поразили своей жестокостью( Это ж кем нужно быть, чтобы обижать даже не ровесниц, а маленьких первоклашек... Одно слово - садистки.

Весенняя Поганка   26.01.2013 22:34     Заявить о нарушении
Роман "Дорога уходит в даль" читала. Очень заинтересовал подробным и, как ни странно при взглядах автора, довольно объективным изображением эпохи. Что до чистой дружбы, то, думаю, она существует только в книгах. Так что не стоит укорять современных детей, что они не могут дружить так же, как Саша Яновская и Леня Хованский :). В жизни судьбу человека определяют обстоятельства, и не следует требовать от других слишком многого. Прежде чем вздыхать, как несовершенен мир, лучше приглядеться к себе :).
По политическим убеждениям я зависаю между демократией и анархизмом. Во что верю безоговорочно, так это в равноценность каждой из жизней и в светлое начало в человеке. От природы люди разнообразны, но равноценны и прекрасны - все без исключения. Поэтому и условия, предоставляемые возможности должны быть равными. В этом смысле - конечно, предпочтительней демократия. Но настоящая, а не суррогат, образовавшийся на постсоветском пространстве.
Альберт? Альберт считает себя мужчиной. Отец семейства, кормилец, вон как бьется, чтобы карьеру сделать...
Илетта представляется мне пока самым неоднозначным из образов "Милитарии". Постараюсь изображать её в том же ключе.

Елена Соловьева 3   26.01.2013 22:54   Заявить о нарушении
А мир и не может быть совершенным) потому что несовершенство скрывается в людях в общем и конкретно в тебе) Но это не значит, что не следует стремиться к доброму, справедливому и вечному. Демократия - самый оптимальный и прогрессивный общественный строй на сегодняшний день, но и он также не лишен недостатков.
Альберт... Ничего не скажешь - хорош мужчина. Гулять от беременной жены - это так по-мужски...

Весенняя Поганка   27.01.2013 00:56   Заявить о нарушении
Так влюбился же...

Елена Соловьева 3   27.01.2013 09:27   Заявить о нарушении
"Влюбился" - да, этим люди чаще всего оправдывают свои неблаговидные поступки. Но любовь любовью, а долг долгом... Если не любил женщину, то зачем изначально нужно было на ней жениться? Ведь любовь (не влюбленность), как известно, не проходит со временем.
О моральном облике дамы его сердца лучше промолчу. Я так поняла, она отравила его злосчастную жену?

Весенняя Поганка   27.01.2013 14:28   Заявить о нарушении
Женился - потому что в Милитарии приличней быть женатым. Он же карьеру делал, хотелось лучше смотреться в глазах начальства.
Про Элоизу правильно поняли: первую жену Альберта отравила именно она. Но мать отравила, а дочь (Илетту) - по-своему любила...

Елена Соловьева 3   27.01.2013 14:43   Заявить о нарушении
Ужас... беременную травить - совсем ничего святого( Кстати, интересно, зачем ей это сокровище (Альберт) понадобилось? Неужели любовь?) В таком случае, странно, что она его болваном величала)

Весенняя Поганка   27.01.2013 20:53   Заявить о нарушении
Не всякая женщина, даже любящая, будет нежничать с мужем. Потом, болваном она его обозвала "за дело": поленился уточнить, кто будет учиться в одном классе с его дочкой.

Елена Соловьева 3   27.01.2013 21:12   Заявить о нарушении
Эх... Любовь зла, полюбишь и козла)
Но что не уважает она его - это факт)

Весенняя Поганка   28.01.2013 02:39   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.