Пастернак, или Торжествующая халтура. Продолжение

                                   VIII
    После выхода в свет французского издания и шквала рецензий, восторженность которых была прямо пропорциональна неосведомленности их авторов в русской и советской действительности, парижская газета «R;forme» заказала Сергею Маковскому статью о «Докторе Живаго».
    В распоряжении Маковского имелся только французский перевод, по сравнению с русским оригиналом существенно – что вскоре будет доказано –  улучшенный. В сентябре 1958 года в Париже невозможно было достать русское издание, отпечатанное, как мы знаем, в июле. И это еще одно свидетельство что то издание было узконаправленной спецоперацией. Тем не менее, Маковский, в отличие от Глеба Струве, подошедший к роману «как литературный критик, не считаясь ни с какими побочными обстоятельствами, вызвавшими появление этого романа на иностранном рынке», пришел к выводу, что это «ОЧЕНЬ СЛАБЫЙ роман». «…Пишет он о периоде от 1900 года и до… конца Второй мировой войны. О дореволюционной эпохе пишет так, как будто все происходило десятью годами позже. Чего только не перепутал!» («Из писем Сергея Маковского Игорю Чиннову», Новый журнал, кн. 177, Нью-Йорк, 1989, с. 252). «Чего только не перепутал!»  – дорогого стоит.
    В статье Маковский был сдержаннее, но, как вынужден признать Флейшман: «Доктор Живаго», с его обилием «проходных» и мгновенно забываемых персонажей, лишенных психологической достоверности и служащих лишь рупором авторских размышлений, был для него наглядным случаем неудачи»  (Флейшман Л., Встреча…, с. 94).
Читателю, должно быть, обрыдло слышать о Флейшмане. Признаться, и нам американский профессор порядком надоел, да делать нечего. Его книга – бесспорно, вершина современного пастернаковедения, по сути своей комплиментарного, однако же претендующего на объективность и научность. И лучшего материала, позволяющего продемонстрировать (и развенчать) его приемы, не сыскать.
    Восьмидесятилетний Сергей Маковский (1877-1962), сын известного художника Константина Маковского, историк искусства, выдающийся художественный критик (его трехтомные «Страницы художественной критики» не потеряли своего значения и по сей день), редактор и издатель от Бога (один «Аполлон» чего стоит!), поэт и автор ценнейших мемуаров «Портреты современников» (Нью-Йорк, 1955 г.), «На Парнасе Серебряного века» (Мюнхен, 1962 г.), был, без всякого преувеличения, живой легендой русской культуры.
    Но поскольку он не считал флейшмановского кумира представителем Серебряного века (многие исследователи полагают, что именно Маковский ввел в оборот этот термин) и не пришел в телячий восторг от «Доктора Живаго», тот принимается его «опускать».
    «Будучи краткой и неизбежно поверхностной, газетная статья Маковского…» (Там же, с. 95). Ах, вот, значит, как. О статье Струве сообщается: «небольшая газетная заметка Г. П. Струве» (Там же, с. 56). Готов ли профессор признать неизбежно поверхностными и ее, и все прочие газетные выступления восхвалителей «Доктора Живаго»? Если да, то заслуживают ли они подробного цитирования, обстоятельного разбора и неизменного одобрения, коль скоро статья Маковского удостоилась лишь беглого пересказа? Эх, Лазарь Соломонович, Лазарь Соломонович… Вы же, вроде как, ученый. В нашем деле концы должны сходиться с концами. Тщательн;е надо, тщательн;е.   
    «В литературной жизни Зарубежья [Маковский] принимал спорадическое, «фрагментарное» участие и занимал в ней «маргинальное положение», не завоевав большого авторитета…» (Там же, с. 92). Мог ли маргинал шесть лет (1926-1932) заведовать литературно-художественной частью газеты «Возрождение», которую издавал П. Б. Струве (не путать с его сыном Глебом), умеренно-монархического органа, наряду с милюковскими «Последними новостями», одного из двух политических и идейных центров эмиграции? Не удивительно, что пастернаковед лишь сухо отмечает это, но не проясняет читателю значения «Возрождения». Мог ли подобный человек в страшные годы войны и оккупации (1939-1944) быть председателем «Объединения русских писателей» в Париже? Об этом факте, как нельзя лучше характеризующем положение Маковского в эмиграции, Флейшман вообще умалчивает. Что же до авторитета – говорить о нем можно бесконечно –  дадим лишь крохотный штрих. В сентябре 1955 года увидела свет книга Г. Адамовича «Одиночество и свобода». Автора, у которого с С. Маковским имелись серьезные эстетические расхождения, волнует оценка его труда уважаемыми им представителями эмиграции: Алдановым, Зайцевым, Ремизовым, Набоковым. И он огорчен тем, что лучшая, по его мнению, статья (о Зинаиде Гиппиус) не слишком понравилась … Маковскому: «…Маковский, и даже Иваск, считают, что я ее «недооценил» (Отдел рукописей ИМЛИ. Ф. 614). Нет никаких указаний, что Адамовича хоть как-то интересовало мнение Глеба Струве, о котором он выскажется, правда, позднее, зато без обиняков: «тупица и интриган, как сами изволите знать» (См.: Г. Адамович. Письма А. В. Бахраху, Новый журнал, Нью-Йорк, 2002, кн. 228, с.164).
   Надо представить дело таким образом, что выбор «R;forme» был продиктован не разносторонней плодотворной деятельностью Маковского, не его, повторимся, статусом живой легенды, а тем, что он «знал автора «Доктора Живаго» на самой ранней – еще до «Центрифуги» – стадии его литературного пути. Издатель журнала «Аполлон» тогда появлялся в качестве старшего мэтра (бывают младшие? – В. М.) в кружке собиравшихся у Ю. П. Анисимова начинающих московских поэтов, и Пастернак упомянул это в своем «Автобиографическом очерке 1956 года, вышедшем во французском переводе в конце июня 1958 года. Именно это упоминание, надо полагать, позволило увидеть в Маковском надежного эксперта и могло побудить редакцию… заказать Маковскому отзыв на роман» (Флейшман Л., Встреча…, с. 93). Забавная вариация на тему: он Ленина живого видел.  Вообще-то Маковский знавал людей и куда значительнее Пастернака. К примеру, Владимира Соловьева, некогда экзаменовавшего его в современной философии и оставшегося довольным познаниями юноши. Георга Брандеса, назвавшего его «русским вундеркиндом», Блока, Репина, Рериха, Шаляпина, Дягилева, et cetera, et cetera. Не говоря уже о том, что император Александр II подарил ему щенка от своего любимого сеттера Милорда, а великий князь Алексей Александрович, брат императора Александра III, в 1883 году стал крестным отцом его младшего брата Владимира.
    Выбор «R;forme» был предопределен уникальностью Маковского, а вовсе не тем, что Пастернак, доселе во Франции мало кому известный и интересный, мельком упомянул в «Людях и положениях», художественной автобиографии, в которой хватает аберраций памяти, хорошо продуманных недомолвок и прямой неправды: «В «Сердарде» бывали поэты, художники…, наезжавший в Москву издатель «Аполлона» Сергей Маковский». И, как бы того ни хотелось Флейшману, ему не удастся навести тень на плетень. 
    Флейшман подчеркивает «ранние впечатления [Маковского] от юношеской поэзии Бориса Пастернака…, с ее богатством рифм и образов, и… всегдашнее восхищение ею» (Там же, с. 94). Маковский действительно пишет об этом, но что это: правда или всего лишь композиционный прием, позволяющий в пандан к утверждению Пруста, что большой романист всегда и большой поэт, заявить, что обратное – не верно, и большой поэт не обязательно становится большим романистом?
    Вы что-нибудь слышали о начинающем московском поэте Рубановиче? О поэтессе Вере Стенич? О Сидорове? Или об альманахе «Лирика» (Москва, MCMXIII), в котором неприкаянные, балующиеся стихосложением молодые люди публиковали, частично за свой счет, откровенно слабые, любительские вирши? Об их кружке, который они назвали «Сердардой», словом с неясным значением и не вполне понятной этимологией? Позже каждый из них пойдет по жизни своим путем, в некоторых случаях (например, Сергея Дурылина) достойным, тернистым, отчасти даже драматическим, но к поэтическому творчеству как призванию и смыслу жизни эти пути не будут иметь касательства.
    Возможно, создатель «Аполлона», лучшего художественного журнала России, а то и Европы, от нечего делать, по недоразумению или какому-нибудь пустяшному поводу заглянул пару раз на их посиделки. Но, обладая исключительным чутьем на талант (разглядел в самом начале их творческого пути нескольких поэтов, впоследствии прославивших русскую поэзию) и безукоризненным вкусом, он наверняка равнодушно, с еле скрываемой скукой выслушивал:
                        Сегодня мы исполним грусть его –
                        Так верно встречи обо мне сказали,
                        Таков был лавок сумрак. Таково
                        Окно с мечтой смятенною азалий.

                        Таков подъезд был. Таковы друзья,
                        Что сняли номер дома рокового,
                        Окном застигнутая даль моя
                        Была вождем похода такового.

                        Даль в поисках, пугливый авангард,
                        Даль высадки на горизонт вечерний,
                        А во дворе – песнь пахотных губерний,
                        Весна со взломом, и повальный март.

                        О, пой земля, как поданные сходни;
                        Под брызги птиц готов отчалить я.
                        О, город мой, весь день, весь день сегодня
                        Не сходит с уст твоих печаль моя!
 «Таковая» продукция восхищала Маковского? Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Скорее, ассоциировалась со «Стилизованным ослом» Саши Черного, который появился как раз в 1909 г. (именно тогда скучковалась никчемная «Сердарда»):

                 «Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется».
С заменой апельсинов на азалии. Впрочем, об этих курьезах (и стихах, и стихотворце) Маковский без всякого сожаления забывал прежде, чем садился в поезд на Николаевском вокзале в Москве (или все же по выходе из вагона на одноименном вокзале в Петербурге?). Утверждать это можно со всей ответственностью, ибо редактор-издатель вплоть до закрытия журнала большевиками в 1918 г. так и не позволил «юношеской поэзии» далеко уже не юного Пастернака, невзирая на якобы присущее ей «богатство рифм и образов», поставить под сомнение качество поэтического раздела «Аполлона».
    Маковский восхищался Мандельштамом. Вот почему подборка стихов девятнадцатилетнего поэта была опубликована в августе 1910 года в девятом номере «Аполлона». За ней последовали другие.
    На следующий год в журнале будут в первый, но далеко не в последний раз, напечатаны стихи двадцатидвухлетней Ахматовой.
    Уже в первом номере «Аполлона» появляется двадцатитрехлетний Гумилев. И становится его постоянным автором.
    Не трудно назвать и с десяток других, сравнительно менее известных, имен.
Флейшману ли не знать эти факты, свидетельствующие о незавидном, едва ли не маргинальном положении «юного» Пастернака среди молодых поэтов Серебряного века?
    Как тут было с горя не закрутиться в футуристической «Центрифуге»? Не пуститься – столь же темпераментно, сколь и безграмотно – «Поверх барьеров» правильного русского языка, овладеть которым он был не в состоянии, того языка, о  котором пишет Ходасевич:
                «Люблю из рода, в род мне данный
                Мой человеческий язык:
                Его суровую свободу
                Его извилистый закон…»?
А позднее, вляпавшись в ЛЕФ, не подписываться под призывами «бороться против перенесения методов работы мертвых в сегодняшнее искусство»? Все логично и закономерно. Долой поэзию, в которой мне никогда не найдется подобающего места! Долой грамотную речь! Да здравствует революция искусства!
                     «Кто не понял – невежда»
    Маковский «с пренебрежением отозвался о религиозных мотивах в романе», но Флейшман отказывает ему в праве оценивать религиозную сторону его содержания. «Вообще говоря, Маковский, сам испытывавший глубоко амбивалентное, если не просто отрицательное отношение к христианству, не вполне подходил на роль судьи этой стороны «Доктора Живаго» (Там же, с. 94-95). Вообще говоря, вполне ли подходит американский профессор, вместо православное Рождество демонстративно пишущий "русское рождество" (Там же, с. 122), на роль судьи религиозных взглядов крещеного Маковского? Возможно, тому и было присуще равнодушие «к каноническому исповеданию христианства и церковной стороне православия». Об этом очень деликатно, как «о скрытых противоречиях психологического облика» пишет В. Толмачев в обзорной, ни на что особо не претендующей статье «Русский европеец. О жизни и творчестве С. К. Маковского». (В кн.: С. Маковский, Силуэты русских художников, М., Республика, 1999, с. 242). Однако Флейшман ни с того ни сего объявляет его биографом Маковского, а к тому же недопустимым для объективного исследователя образом препарирует текст.
    Какие еще доказательства удалось нарыть ученому пастернаковеду? «Тогдашний рецензент [поэтического сборника «В лесу» (Мюнхен, 1956 г.)] Маковского утверждал: «Попытки искать облегчение и утешение в вере ему не удаются». – В. Рудинский, «Мастер Страшного суда», Русское Воскресение, № 70, 1956, 18 октября, с. 3» (Флейшман Л., Встреча…, с. 95).
    Ай, профессор! Ай, молодца!
    И четырехполосную еженедельную газетенку отыскал где-то на задворках эмигрантской прессы, и на В. Рудинского ссылается, мелкого склочника, которому порядочные люди если и подавали руку, то с видимой неохотой, а М. Вишняк не скрывал презрения: «некий Владимир Рудинский», «бесстыжий Рудинский». О поэзии Маковского писали и в «Опытах», и во влиятельной «Русской мысли» серьезные, заслуживающие уважения критики: Ю. Иваск, Ю. Терапиано, наконец, Адамович. Флейшман же в стремлении опорочить Маковского игнорирует авторитетные органы и глубокие суждения и выпячивает захудалое «Русское Воскресение» и едва ли не одиозного Рудинского.
    Современное пастернаковедение во всей его неприглядности.
    Маковский «стал сразу после освобождения Франции одним из наиболее активных представителей советофильствуюших кругов русского Парижа и, в частности, выпустил в 1945 году два номера их органа – альманаха Встреча  (Там же, с. 92).
    Уличение каждого, кто не готов славить халтурного «Доктора Живаго» и преклоняться перед его автором, в предосудительных политических взглядах,  недостаточном антисоветизме или потворстве тоталитарным душителям свобод, в частности, свободы творчества – коронный прием комплиментарного пастернаковедения. Но прием этот – запрещенный, во всяком случае, применительно к научному исследованию.
    Мы, например, критиковали (и в дальнейшем будем) г-на Быкова за невежественный восторг/восторженное невежество его книги «Борис Пастернак», за недобросовестные злонамеренные передергивания и подтасовки, а вовсе не за его политические взгляды, хотя их решительно не разделяем. Не за то, что он, с непокрытой головой и в мешковатом пуховике поразительно схожий с горьковским пингвином (правда, сменившим робость на вполне безопасную удаль), приплясывал на трибуне Болотной, держа над собой самодельный плакатик подстрекательского содержания.
    (В этой связи автор считает необходимым высказать осторожное пожелание: очень не хочется, чтобы читательское обсуждение его труда, буде оно состоится, вылилось в потную полемику по поводу его или Быкова политических убеждений.)
    И мы не видим причин, по которым г-ну Флейшману, даром, что он –  светило современного пастернаковедения, следует спускать с рук недобросовестность.
    Поэтому будем разбираться.
    Вот заглавие сборника, который он именует органом советофильствующих кругов русского Парижа:
 
 
                                     ВСТРЕЧА
              СБОРНИК ОБЪЕДИНЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ ВО ФРАНЦИИ. ПАРИЖ. ИЮЛЬ. 1945.
Итак, это не орган с той ли иной периодичностью, а два сборника. Разовые издания. Выпущены они не Маковским, но Объединением русских писателей во Франции. Хотя в литературе, в частности, в «Литературной энциклопедии русского зарубежья» указывается, что он «ред<актировал> сб<орники> «Встреча» (1945.  – №1, 2), создававшиеся чл<енами> этого «Объединения» (Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). Том I. Писатели русского зарубежья, М., «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1997, с. 254), это не совсем так, ибо во втором сборнике прямо сообщается, что они издаются «редакционной коллегией под председательством Сергея Маковского».
    Лазарь Соломонович, высоколобый Вы наш! Есть разница между председателем редколлегии, как ни крути, коллегиального органа, руководитель которого наделен важными, однако же ограниченными правами, и всевластным, никому не подотчетным издателем?
    Достаточно вчитаться в имена представителей якобы советофильствующих кругов: Анна Ахматова, Георгий Адамович, Иван Бунин, К. Мочульский, монахиня Мария, В. Темирязев, Вл. Корвин-Пиотровский, П. Ставров, Сергей Маковский, Гайто Газданов, Ант. Ладинский, Георгий Раевский, Анна Присманова, Леонид Зуров, Нат. Беляева, Юрий Терапиано, Борис Закович, Александр Гефтер, А. Руманов; подержать в руках эти нищенские сборники (в каждом по 32 страницы без обложки, на дешевой, едва ли не газетной бумаге, изданы, скорее всего, вскладчину, мизерным тиражом), чтобы убедиться в бесчестности утверждений Флейшмана.
    То, что в те годы «Встреча» не воспринималась как просоветская затея даже советскими дипломатами и наводнившими Париж кадровыми чекистами (хотя различие между ними весьма условно), доказывается сравнительно просто. В распоряжении Чрезвычайного и Полномочного посла СССР во Франции А. Е. Богомолова находились практически неограниченные суммы, отпущенные на нужды пропаганды и агитации, в том числе и за возвращение в СССР эмигрантов (прежде всего знаковых фигур, таких как Бунин). Будь оно иначе, последовало бы щедрое финансирование, «Встреча» действительно превратилась бы в орган. И выходила бы внушительными тиражами, печаталась в лучших типографиях, на «полицейской бумаге верже», с таким шиком, на который и ныне не могут претендовать издающиеся в американской глубинке наукообразные книги профессора Флейшмана.
    Сборники «Встреча» были выпущены не советофилами, но русскими людьми в эмиграции, которые, по словам Адамовича, «с гордостью и своеобразным эмигрантским лиризмом стараются перевести беседу на то, чем гордятся сейчас все русские». На гордость за свою Родину, выстоявшую в неслыханных испытаниях. На гордость за победу русского оружия. У них «иногда возникает странное, смутное чувство, похожее на сожаление о том, что годы насильственного уединения и разъединения кончились». Многие из них считали, что великая война, великие испытания и великая победа подведут черту под политической эмиграцией, станут рубежом, за которым им мнилась новая, лучшая реальность. Они отдают дань памяти тем, кому не суждено было пережить войну:

 
"За время немецкой оккупации во Франции, из русских писателей
   Умерли:                                        депортированы (и о них нет сведений)
К. Бальмонт,                                              члены Объединения
Д. Мережковский,
Ю. Балтрушайтис,                                     Монахиня Мария,
И. Воинов,                                           Ю. Мандельштам,
Ирина Кнорринг,                                      Ю. Фельзен,
М. Осоргин,                                          Раиса Блох,
С. Рафалович,                                        Я. Горлин,
В. Корсак,                                           И. Фундаминский
А. Штейгер,                                          Л. Райсфельд.
           Расстрелян по приговору немецкого военного суда:
                Борис Вильде (член Объединения)".
Для них Родина оставалась Родиной, а чужбина – чужбиной. На короткое время их захватила сумасшедшая, несбыточная и несбывшаяся надежда на перемены, на смягчение советского режима. «Россия, несмотря на все темные и худшие стороны тамошней подъяремной жизни, все же растет духовно, отрываться от нее нельзя», – пишет Маковский матери в декабре 1945 года. И позднее, в апреле 1946 г. ей же: «Не оставаться же до скончания века русскими без России, как многое не претило нам в новом облике» (Цит. по: Лебедева Т. В., Сергей Маковский, Страницы жизни и творчества, Воронеж, Воронежский государственный университет, 2004, с. 263). Это советофильство?
    Однако Флейшман, давно и безвозвратно оторвавшийся от России (да и был ли он с ней когда-нибудь связан в высшем цивилизационном смысле?), в Стэнфорде сидючи, объявляет неугодного комплиментарному пастернаковедению Маковского советофилом. А заодно, и по тем же причинам, и  Адамовича (См.: Флейшман Л., Встреча…, с. 228). В этот раз, сославшись на развязную книжку некоего Б. Носика «Странные и страстные истории русского Парижа» (М., Радуга, 2005), в которой пакостник сладострастно копается в чужом грязном белье, обвиняет И. А. Бунина! – в «слабости и беспринципности», в том, что «его визиты в посольство (советское – В. М.) продиктованы были надеждой на некие почести и материальные выгоды, а то и просто желанием хорошо выпить и закусить» (с. 306). «Папаша, пожалуйста, выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнует этих глупостей…». Адамовича же, ставя ненавистное слово патриот в кавычки, аттестует «замороченным «патриотом» (с. 307). Наряду с советофильством и масонством, припоминая ему и страсть к карточной игре, и состоятельную тетушку.
    «…Меня мутит от Сов<етской> России, при СОГЛАСИИ с ее идеалом и конечной целью», –  пишет Адамович Ю. Иваску весной 1958 года. (Диаспора, V, Athenaeum–Феникс, Париж–Санкт-Петербург, 2003, с. 518). Каков советофил, однако!
    Понятно, что Флейшман, как личность, не согласен с этим идеалом и конечной целью. Надо думать, ему милее идеал и конечная цель «сияющего града на холме», в котором он и обосновался. Все бы ничего, кабы это обстоятельство не сказывалось на его ученых изысканиях. В книге, имеющей подзаголовок «Борис Пастернак и холодная война», эта самая война, применительно к «делу Пастернака», трактуется крайне однобоко. Ее ведут Советы, а советофильствующие эмигранты, типа Маковского и Адамовича, отказывая «Доктору Живаго» в величии, а его автору в геньяльности, сознательно или неосознанно льют воду на тоталитарную мельницу. То, что холодная война была, так сказать, улицей с двусторонним движением, фактически замалчивается. Даже суть важнейшего – для понимания идеологического и пропагандистского противостояния вокруг пастернаковского романа – заявления секретаря Госдепа Дж. Ф. Даллеса, что Нобелевская премия присуждена советскому писателю за антисоветский роман, который не был опубликован в СССР, умело забалтывается: «Перейдя к оценке общественного значения романа Пастернака, Вильсон обрушился и на посредственностей, задающих тон в Москве, и на, с другой стороны, американское руководство (секретаря Госдепартамента Дж. Ф. Даллеса)…» (Флейшман Л. Встреча…, с.232). Ну, причем тут Эдмунд Вильсон, безнадежно зациклившийся на символах в «Докторе Живаго»? В нем одном, что ли, дело? Слова Даллеса были услышаны по всему миру и породили определенные последствия. Их-то и надлежит исследовать с ничуть не меньшей тщательностью, чем заявления и действия советской стороны, которые без устали анализируются и, как водится, подвергаются однозначному осуждению. Но этим Флейшман заниматься не стал. О содержании заявления Даллеса ничего не сообщил, ограничившись для подавляющего большинства читателей абсолютно издевательской ссылкой: «Ср.: «Dulles Deplores Pasternak Plight», The New York Times, 1958, October 30, p. 3.». Знания английского недостаточно. Необходимо съездить  по адресу: Московская область, г. Химки, Библиотечная улица, 15, ибо где, кроме, как в газетном зале Российской государственной библиотеки, можно раздобыть соответствующий номер «Нью-Йорк таймс»?
    Виктор Франк, большой поклонник Пастернака и «Доктора Живаго», следовательно, непримиримый оппонент Адамовича, тем не менее, написал о нем: «Георгий Адамович безоговорочно отвергал политическую и духовную сущность большевизма. Но он не только был кровно связан с русской культурой, не только впитал в себя лучшие ее элементы. Он знал и чувствовал духовную стать России, выходящую за условные рамки «советского» и «эмигрантского» (Виктор Франк, «Памяти Георгия Адамовича» // Виктор Франк, По сути дела, London, 1977, с. 150).
    Это глубокое суждение, справедливое в отношении не только Адамовича, но, в той или иной мере, многих русских политических эмигрантов, несмотря ни на что не утративших чувства Родины, мы осмеливаемся рекомендовать профессору Флейшману для регулярной (как ежеутренняя и ежевечерняя чистка зубов) медитации. Быть может, духовная практика поспособствует обретению навыка интеллектуальной гигиены, что, в свою очередь, хоть как-то поможет вечному переселенцу, обделенному чувством Родины, благополучно существующему без нее. Сделает его очередную книгу, которую мы будем с нетерпением ожидать, объективной, свободной от передержек, умолчаний, идеологических клише, двойных стандартов и противопоказанного подлинно научному знанию преклонения перед объектом исследования. Вследствие чего наперед заготовленное название для критического отзыва о ней «Флейшман или Наука и наукообразие» окажется невостребованным.
    На этой, в общем-то, благожелательной ноте мы позволим себе распрощаться с американским пастернаковедом Лазарем Соломоновичем Флейшманом.
                          (Продолжение следует)


Рецензии