Часть 6

Глава 1.
- Красотку Мартину, Мартину, Мартину
Везут с нелюбимым под брачный венец,
А Фиренц, бедняга, к тюремной решетке
Приладил, приладил веревки конец…
Раньше никто не видел, чтобы на базарной площади в юго-западном квартале Майнбурга выступала эта девушка.  В разгар воскресной ярмарки, в тронутый первой оттепелью денек она поднялась на балаганный помост, скинула тяжелый грубый плащ и валенные ботинки, нацепила разношенные летние башмаки. Шаль, набросив на плечи, завязала узлом.
Около помоста начали останавливаться любопытные.
Девушка запела «Черноокого», запела резким, выжженным хрипотцой, но завораживающе сильным голосом. Потом перешла на «Красавицу Мартину» и принялась приплясывать, выбивая ритм ладонями. Позвякивали монетки на её грубых браслетах, колыхалась пестрая юбка. Длинные сильные ноги все быстрей и уверенней плели причудливый узор танца, руки выгибались, волосы взмывали светлым облачком, и в них, пронизанных солнцем, вспыхивала рыжинка.
Оборвав пение, девушка зашлась в быстром танце. Горожане одобрительно загалдели. Она кружилась, сверкая улыбкой, по-цыгански звеня браслетами. И вдруг толпа расступилась, попуская полицейского.
- эй, ты! Прекрати безобразие немедленно!
Девушка остановилась, замерла, точно зверек, готовый броситься прочь.

Не только победители заслуживают любви, не только ради прекрасного принца готова женщина идти на жертвы, не только воину она будет верна. Любовь, рожденная в сжимающей сердце жалости, жжет таким желанием обнять и укрыть, какого не знает любовь, рожденная восхищением.
В чувстве Хелены восхищение и жалость слились и смешались, как вода ручьев, один из которых впадает в другой. Удивление, когда впервые в жизни мальчик не обозвал и не попытался побить уродливую девчонку, сменилось радостным недоверием, когда он кинулся защищать её – так хотелось верить, что её, а не Мэрайену – а на следующий день острым сочувствием, когда она с первого взгляда поняла, какая кара постигла его за смелость. Она благоговела перед ним, потому что он ничего не боялся – и отчаянно жалела его, никем не обогретого, никому не нужного. Она ревновала к Эрику Мэрайену и Крунка, слегка презирая их: они были слишком сосредоточены друг на друге, чтобы должной мере наделять его любовью. Она ненавидела родителей и сестру Эрика за все его несчастья – от розог до лишения крова.
Место свое Хелена знала. О любви молчала. Эрик узнал однажды лишь потому, что девушка решила наконец: жить гораздо радостней, если знаешь ,что небезразличен хоть одному человеку на земле. Эрик любит другую – пусть любит, ничего. Главное, ею была не Мэрайена. Хелена и такой удар перенесла бы, но в душе – она знала – умерло бы нечто очень важное.
После объяснения Эрик совсем запропал. Мэрайена, навещая Хелену, не рассказывала ничего исключительного: жив, здоров, учится, вчера крестный сильно отругал его за прогул. Хелена не делилась секретом с подругой, понимая, как немыслимо далека Мэрайена от любовных переживаний и как сомнительно, что испытает их когда-нибудь.
И вот однажды, съездив в городской почтамт, Хелена с пачками писем захватила три газеты: для местных фельдшера, учителя и пастора. На обратном пути, покуда тряслась на телеге, решила проглядеть одну.
«ВИНОВНЫЕ В ПОКУШЕНИИ НА ГЕНЕРАЛА ЦУГУНДА ПОНЕСЛИ НАКАЗАНИЕ», - кричал заголовок на первой странице. Взгляд зацепился за имя и фамилию ближе к концу текста: «Эрик Берник и Климент Крунк, осужденные к прохождению сквозь строй, умерли во время наказания». Легко задрожав, давя стон, девушка убрала газету обратно. Обхватила колени руками; со стороны показалось бы – замерзла.
Как же хотелось хрустальную тишину зимнего леса звериным воем: «Нет!» Волки бы испугались её крика. Только не он, только не такой смертью. Но что толку врать себе, если все именно так и есть?
Девушка вытянулась, встретилась лицом с холодной чистотой февральского неба. Крик, едва назрев, остыл; не было ни слез, ни боли. «Утоплюсь. Где полынья всю зиму не замерзает, ключи бьют – вон там. Письма донесу, и…»
В деревне перевозчик Генрих еле растолкал её, отпаивал горячим чаем. Сколько раз так бывало, и не хотелось верить, что этот – последний, но ведь жить без Эрика невозможно. И молодая жизнь бунтовала, колотясь пульсами, а в глазах было черно от горя.
В «почтовой» избе Хелена вытащила газеты, заставила себя прочитать статью целиком. Цугунд. Легендарный генерал, в одну неделю подавивший восстание в Цельбурге. Воплощение милитаризма, его кровожадный идол. Ему-то принесли в жертву её бедного Эрика, её ненаглядного мальчика.
«Что мне толку топиться? Только тому же идолищу себя в жертву принесу. Разбить его… Шарахнуть о мостовую, чтобы вдребезги. И пусть с ним перед смертью самое скверное случится, пусть у него сердце разрывается, как у меня сейчас. Кровопийца проклятый!» Хелена, стоя у окна, прижалась лбом и ладонями к стеклу. «Убью. Убью его, все равно пропадать. К тому мне и дорога, подзаборнице, лучше уж за честное дело сгинуть, чем ждать, когда судьба на панель выбросит. С Эриком все равно не встретились бы, куда мне до него… Решено».
Сперва Хелена думала остановиться у матери и податься в ту же прачечную, но вспомнила перегарную вонь, вечное рычание и отвратительное курево отчима. Подумала также, что, пожалуй, вообще не стоит матери знать о приезде – еще начнут полицаи докапываться потом. Разыскивать ли Мэрайену? В газете говорилось, что крестный подруги умер под шпицрутенами вместе с Эриком. Стало быть, Мэрайена либо в тюрьме, либо скрывается.
Нет, ничего и никого лишнего. Будет только дело – и неизбежный конец.
У Хелены была заначка: должно хватить, чтобы неделю оплачивать комнатку в Восточном районе Майнбурга. На пистолет заработает танцами на улице. Стрелять научил однажды отчим: бывало и у него хорошее настроение.

…Девушка остановилась, замерла, точно зверек, готовый броситься прочь.
- Давай-ка прекращай! Слезай отсюда, не положено!
А Хелена глядел на кобуру, придавленную жирным пузом. «У него пистолет… А если? Так и копить не придется!»
Опустив голову, девушка покорно сошла с помоста, прихватив плащ и ботинки.
- Господин полицейский, простите несчастную, заработать мне больше нечем…
А сама чувствовала, как обшаривает он сальными глазами её высокие стремительные ноги, женственно-сильные плечи, загорелые руки.
- Заработать ей нечем! В прачки бы шла, в поломойки. Ступай за мной.
- Ну ты попала, девка! – радостно крикнули в толпе. Хелена смиренно поспешила вслед за полицаем.
В полицейском участке он оставил девчонку в довольно пыльной и тесной комнатенке – с топчаном, застеленным рваным, перепачканным байковым одеялом, с с двумя-тремя расшатанными стульями и столом, заваленным грязной посудой.
«Рюмочки стоят – стало быть, вино у них есть. Напоить его надо, вот что. И у сонного пистолет вытащить».
- Я тебя на ключ запру, а вечером приду. Бежать не вздумай.
И ушел, в самом деле заперев дверь.
Хелена немного посидела, прислушиваясь. Шаги, бормотание, удары, стоны.
«Это, видимо… Как его? Административное взыскание».
Ругань. Пьяный смех.
«Ага, а кто-то в середине дня уже бухой. Хоть бы этот боров пьянел быстро». Не хотелось тело, не подаренное Эрику, отдавать развратнику с красной харей – но что попишешь. «Все равно незаконной одна дорога. Так пусть будет хоть не зря». Укрыв запятнанное одеяло плащом, Хелена легла и уснула.
- Ах ты, кисонька! Вон ведь каким клубочком вернулась! – полицай ввалился поздно вечером, нетрезвый и добродушный. Полез лапать и слюнявить, обдавая памятью о дрянном цельбургском. Хелена терпела, даже откликалась неумело. Когда толстая потная ручища зашарила под клетчатой широкой юбкой – не пихнула наглеца ногой, как ни хотелось бы.
Когда все закончилось – точнее, кончился первый заплыв, это-то Хелена понимала – полицейский налил себе и ей цельбургского  из принесенной бутылки. Хелена, прикрывшись юбкой, цедила вино потихонечку – надеялась, оно ослабит еще жгучую боль. А полицай опрокидывал рюмку за рюмкой.
«Пей, гнида. Пьяней быстрее, не хочется еще раз под тебя лезть». Он пьянел, лапал Хелену за плечи, больно стискивал груди.
И вдруг, лопнув, кусками обвалилось оконное стекло. Полицай, ругнувшись, подскочил к окну – и тяжело рухнул на пол. Хелена не сразу осознала, что был выстрел, и похолодело наблюдала, как растекается кровавая лужа. Наконец дошло.
«Быстрей отсюда!» Вскочив, она поспешно стала одеваться: белье, юбка; кофточка на два лоскута порвана – Бог с ней; сразу плащ. «Пистолет!» Девушка, подняв ремень с кобурой, достала оружие, и в эту секунду в окно влетела бутылка. И тут же пол рядом вспыхнул.
- Ай! – взвизгнув, девушка перескочила через топчан, бросилась в дверь.
В коридоре было серо от дыма, слышались хлопки. Хелена, зажав нос и рот, кинулась к лестнице, опрометью – на улицу. И там мгновенно упала: хлопок, и по ноге будто чиркнули ножом.
- Стеф, зараза, чего в девок палишь?
- Не разглядел я. А чего это у нее пушка, Грег?
Хелена отбросила пистолет, вскинулась. В зареве пожара – несколько жестоких лиц. Вон тот, курчавый и чернявый – Грег, да? – вроде подобрее. Она заломила руки, заглянула ему в глаза.
- Мальчики, не убивайте. Надо мной полицай ссильничал. А пистолет я украла.
Хохот.
- Это ж зачем тебе пистолет? – чернявый по-цыгански сверкал глазами и зубами.
Хелена поднялась, выпрямилась.
- За жениха отомстить хотела. Засекли его до смерти.
Гогот стих.
- Как звать было твоего жениха? – спросил чернявый.
- Эрик Берник.

Глава 2.
В конце марта по Майнбургу пробежал слух,  что министр обороны Адольфус Фурий тяжело болен. Якобы уже неделю у него наблюдается сильное кровохаркание. Газеты, едва слух оформился, завопили о сеянии паники, поспешили расписать, насколько главный защитник страны бодр и здрав; пара неудачников попала в тюрьму за то, что посмели распространять вредные сплетни. Но слухи не исчезали, обрастая подробностями.
Фурий перестал показываться на людях. Говорили, что он не встает с постели, что худеет на глазах и почти ничего не ест. Под большим секретом в Милитарию выписали двух иностранных докторов, и те якобы обнаружили неизлечимую болезнь, которая должна была убить министра обороны через несколько месяцев.
В возможном преемнике Фурия никто не сомневался: нет более достойного государственного мужа, чем генерал Фридрих Цугунд. Последнего все чаще стали видеть в здании Совета министров или в резиденции архиепископа Майнбургсокго, имевшего громадный политический вес.
И все помалкивали о том, что по ночам в городах неспокойно, что горят полицейские участки, здания судов и тюремные дворы, что то и дело грабят экипажи, везущие жалование чиновникам. Что в гарнизонах участились случаи, когда солдаты сбегают разом по нескольку человек, предварительно застрелив кого-нибудь из офицеров.

Первые сутки после освобождения Крунк и Эрик провели в беспамятстве. Мэарйена металась между их койками и Освальдом – последний ,впрочем, старался вести себя тихо – никого не слушала, не спускалась отдохнуть и пообедать. Когда Освальд негромко заметил, что у нее из носа идет кровь, утерла алую струйку, но не ушла.
Маргерита, время от времени заглядывавшая к больным, наконец не выдержала:
- Ты хочешь вместе с ними свалиться, а? хочешь, чтобы я одна тут надрывалась? А ну марш, чтобы я тебя тут через минуту не видела!
Мэрайена покорно спустилась на кухню. Там сидели, доедая суп, Лоренса и Вестовой. Спасибо им, они молчали, ничего не спрашивали: ей не говорилось. Лоренса налила девчонке супу и похлопала по плечу.
Ночью очнулся Эрик. Распахнул глаза, приподнялся на локтях, зашипел от боли. Мэрайена подсела к нему:
- Пить хочешь?
Эрик уставился на нее, как на привидение. Наморщил лоб.
- Я живой, да?
- Конечно.
- И я в том месте, где тебя спрятал Артис?
- Да.
- А почему спина болит?
- Тебе все-таки досталось. Так что лучше ляг на бок.
Эрик послушался. Заморгал, соображая.
- Крестьянская девчонка – это была ты? Ты что-то подсыпала в воду? Снотворное?
- Да, - Мэрайена пощупала пульс юноши, проверила, нет ли жара.
- А… - Эрик осекся. – А Крунк… Он тоже…
- Климент на соседней койке, - голос Мэрайены дрогнул.  Она подала Эрику воды, поправила одеяло и отошла к другой кровати, где лежал ,страдальчески морщась, и едко, тяжело дышал крестный.
Доза снотворного, выпитая им, скоро должна была прекратить действие. Боль он уже явно ощущал, но не открывал глаз, не осознавал, что происходит вокруг. Иногда жалобно звал: «Мэрайка!» Мэрайена знала: он зовет не её, он никогда её так не называл. Но твердила: «Я здесь, здесь», влажной тряпочкой вытирала ему лоб, прижимала ладонь к впалой, липкой от пота груди и слушала неровное биение сердца.
Эрику предстояло отлеживаться долго. Но само осознание того, что он жив и свободен, что не будет больше боли, страха, тюремного смрада и сырости, бодрило, живило кровь. Он с аппетитом ел, болтал без умолку, несмотря на окрики медсестричек, и все мечтал, как сможет выйти на прогулку.
Маргерита и Освальд слушали его с улыбками умиления, Мэрайена тоже улыбалась, но не выпускала бессильной ладони крестного. Однажды, кода раненые уснули и никто не мог её видеть, она уткнулась лицом в изножье гое кровати и так лежала – сердце чуть-чуть отпускло, щемило с меньшей силой.
И наконец он очнулся. Через три дня поле эрика, когда тот вместе с Освальдом гулял под присмотром Маргериты по коридору. Мэрайена тем временем перестилала им постель и вдруг услышала тихий голос:
- Мэрайя?
Она порывисто обернулась, метнулась к нему, упала на колени возле кровати:
- Что? Как ты? Как… - и залилась слезами. – Прости меня… - уткнулась ему в плечо.
Крунк слабо поглаживал девушку по волосам.
- Не нужно, маленькая моя. Не нужно, умница. Все хорошо со мной. Ты все правильно сделала. Дай мне пить.
Мэрайена подскочила.
- Сейчас!
И было счастье, и в душной комнатенке дышала весна.

Вечером, на кухне, когда Мэрайена собирала больным ужин, Лоренса, чинившая расшатанный табурет, спросила её – они были одни:
- Рада, что крестный-то очнулся?
Девушка живо кивнула.
- Добрый он у тебя, да? Не бил тебя никогда, не ругал?
- Да что вы! Никогда в жизни.
Лоренса призадумалась.
- Он тебя из приюта взял или сам нашел?
- Сам. В приморской роще, в Майнбурге, знаете?
Лоренса пару раз стукнула молотком по деревяшке.
- А давно?
- Пятнадцать лет назад. Или нет, чуть побольше: сейчас февраль, тогда был ноябрь.
И Мэрайена ушла, унося поднос, а Лоренса, бросив молоток, оперла голову на руку.
Семнадцать лет назад звали её Каролиной, и была она актрисой в бродячем театре. Нельзя сказать, что особенно талантливой, но публику покоряла её горячность, страстная пластика её движений, грубовато-чувственная высокая фигура и огненно-рыжие косы.
Вместе с труппой путешествовал молодой поэт Орфес, быстрый, статный, синеглазый, черноволосый. Он не на шутку увлекся Каролиной, а она обогрела его, неприкаянного – она любого могла обогреть, и не потому, что жалела,  а так – по инстинкту. И когда проезжала труппа через окраины Майнбурга – в центр бродяг не допустили бы – другого захотелось ей обогреть: худенького, скучливого чиновничка-брезгулю, постоянно, хоть и с мученическим видом, торчавшего на её представлениях. И променяла синеглазого красавца на недорослика, бледную поганку, и осталась с этим недоросликом в Майнбурге. Орфес отпустил её не сразу. Расставались тяжело, скандалили. Молодой поэт маялся от ущемленного самолюбия: его обижало, что его ребенка будет растить чужой человек. Каролина была на пятом месяце беременности.
Но Орфес уехал с труппой, а чиновничек, поселив Каролину у себя на квартире, пропадал на службе с утра до ночи. Девушка вскоре чутьем поняла, что со службой любовника не так все просто, и потребовала посвятить её в подробности. Чиновник, видимо, хотел использовать её как связную или подкладывать под нужных людей, а потому согласился.
В промежутке между заданиями Каролина родила дочь, удивительно похожую на горемыку Орфеса. Девочку назвали Мартой, но не окрестили: не до того было. Чиновник становился все дерганей: чувствовал опасность, чувствовал, что ему перестают верить.
Тяжкий год проходил. Тревога нарастала. Любовников однажды чуть не арестовали, пришлось скрываться. Неделю они жили в строжке в глубине приморской рощи, наконец чиновник предложил Каролине бежать переодетыми.
- Только вот ребенка придется оставить, - промямлил он. – Слишком Марта приметна. Она нас выдаст.
- В сторожке не оставлю, - насупилась Каролина. – Тут, сколько не кричи, не услышит никто. Оставлю у речки, там гуляют часто, авось подберет кто-нибудь.
На том и порешили, так и сделали.
А потом много чего случилось. Бегство с переодеванием не спасло любовников их поймали. Чиновничек за шпионаж в пользу южных соседей получил десяток пуль у расстрельного столба, Каролина – десять лет тюрьмы. В неволе она жить не могла6 обольстила молодого конвоира, он поджег ночью тюрьму, и в суматохе сбежала добрая половина заключенных. И с той поры канула актриса Каролина в небытие. Лишь десять лет спустя возникла, как из воздуха, вдова музейного смотрителя Лоренса Бештрайт.

Глава 3.
Апрель разгорался, то поливая землю весенними дождями, то согревая весенним нежным солнцем. В темных чащобах еще лежал снег, но уже не смолкала ни на минуту радостная птичья перекличка, проталины и гари золотились мать-и-мачехой, и деревья были ожившее, молодые.
Когда апрель только начинался еще, ушел Освальд. Он оправился, окреп, помогал обитателям музея по хозяйству. Особенно спешил помочь Мэрайене, а в часы, когда её крестный дремал, любил поболтать с девушкой о том, что вовсе не вязалось с их теперешним положением: о музыке, книгах, художниках.
Говорить с Освальдом было вроде бы легко, но Мэрайену беспокоило, что его обращение с ней отличается от того, как обращались Климент или Эрик. Вот Петер… Освальд, бесспорно, умнее и тоньше, но его тон смущает так же. И его долгие, обволакивающие взгляды.
И еще однажды вечером стыдно стало от осознания: он красив. Он стоял тогда  у окна, любуясь  лесом, позолоченным закатом. Черты, заостренные болезнью, теперь смягчились, золотые блики озаряли лоб и тонкий очерк лица, светлые глаза казались ярче. Мэрайена невольно засмотрелась на него, но Климент негромко позвал девушку, и она устыдилась, что отвлеклась на постороннего.
Так вот, в начале апреля молодой партизан, зашедший переночевать, передал Освальду записку.  На следующий день тот объявил всем, что вечером уходит. К сумеркам он собрался и попросил Мэрайену проводить его до дороги.
- Я получил весточку от жены; она ждет меня на юге.
- В Фербурге?
- Нет. За границей.
Девушка невольно удивилась: она не думала, что за пределы Милитарии могли кого-нибудь выпустить.
- По-вашему, за границу нам попасть невозможно? – улыбнулся Освальд. – Вы в чем-то правы: нам с женой оказалось невозможно бежать вдвоем. Она смогла уйти, а я остался. Вот поэтому, - он попытался показать на свою спину. Мэрайена опустила глаза. – А теперь я муог наконец отправиться к ней. Соскучился.
- И она, наверное, тоже.
- Возможно. Хотя она не из тех женщин, что будут долго скучать. Вот мы и пришли.
За стволами сосен показалась дорога.
- Теперь прощайте, - вздохнул Освальд. – Я вас буду помнить.
- И я вас тоже, - отозвалась  Мэрайена.
Он поцеловал девушке руку и скрылся за деревьями.
На ступеньках, поджидая её, сидел Климент. Он был еще слаб, худ невозможно, и даже в сумерках бледнели в черных волосах седые пряди. Но глаза его, когда-то застывшие, неживые, теперь поблескивали то умиротворением, то живым любопытством. Иногда Мэрайена думала, что такой взгляд, должно быть, был у него в юности, покуда не сломила его беда.
Девушка присела на ступеньки рядом с крестным, укрыла его полой своего плаща.
- Не сиди долго. Холодно еще.
- Я только что вышел, - Крунк приобнял её за плечи, поцеловал в макушку. – Эрик играет в карты с Хансом. А я в карты не умею.
И оба улыбнулись. Солнце уходило, от него оставалась лишь раскаленная полоска у самого горизонта.
- Мне почему-то кажется, что скоро-скоро у нас все наладится, - прошептала Мэрайена.
- Во всяком случае, у нас есть сегодняшний день, - откликнулся крестный. – Как мало мы ценим сегодняшний день, Мэрайя!
Он обнял девушку крепче.
- Знаешь, давно мне надо было с тобой поговорить… Тебе шестнадцать уже, и ты красива. Ты будешь привлекать внимание мужчин, и один из них окажется настолько хорош, что ты уйдешь к нему в дом и забудешь меня…
Мэрайена вспыхнула.
- Я никогда тебя больше не оставлю!
Крунк улыбнулся.
- Ты уйдешь, потому что полюбишь, потому что захочешь стать женой. Но прошу тебя, прежде чем это сделать, приглядись к человеку повнимательней. Он может казаться добрым и умным, он может выражать тебе любовь и преданность – но есть ли в нем стержень? Сумеет ли он тебя защитить?
- Зачем? – засмеялась Мэрайена. – От чего меня защищать? И неужели, если понадобиться, я не смогу защититься сама?
- Ты сможешь, конечно. Но для мужчины самое горькая боль, самое тяжелое унижение – не суметь защитить любимую женщину. Это стыд, до конца дней стыд. Не заставляй испытывать такое того, кого полюбишь – лучше уж вам не быть вместе.
Девушка сжала его руку:
- Я никогда больше не оставлю тебя…

А в середине апреля, белым днем, когда медсестры собирали обед для двух раненых, подобранных неделю назад в поле (тем досталось не сильно, и они уже шли на поправку), в музей вошла женщина.
На ней была перепачканная мужская куртка, пыльные и вытертые штаны, безобразный картуз. Но из-под него выбивался белокурый завиток, изможденное, перепачканное лицо было вопиюще женским, а глаза сияли беспощадней, чем прежде.
Её, как водится, встретила в дверях Лоренса, да Мэрайена, шедшая с двумя тарелками, задержалась на первых ступеньках лестницы, чтобы посмотреть на новую гостью.
- Я Катрина Аллейн, - выдохнула та, сдергивая картуз. – Можно у вас переждать пару дней?
- Отчего же нельзя? – процедила Лоренса сквозь зубы.
Насколько Мэрайена помнила, никого из «гостей» хозяйка не встречала так неприязненно. Но тут, видно, почуяла вторую медведицу в своей берлоге.
- На кухне бульон и картошка! – крикнула девушка с лестницы, улыбнулась,  приветливо кивнула пришедшей и поскорей поднялась.
О Катрине Аллейн она успела услышать немало. Эрик часто не спал ночами – особенно, как стало теплеть : сидел вместе с Мэрайеной в коридоре, на скрипучих стульях, и рассказывал. Она услышала историю любви двоих, готовых мир спалить, если это покажется им правильным. Боялась себе представить, что почувствовала Катрина, узнав о смерти любимого. И недалека была от истины.
 Катрина все дни, пока допрашивали арестованных бунтовщиков, пряталась в лесу близ тюремного замка. Один раз рискнула подать знак – и ответ услышала, услышала-таки  разбитый голос  Артиса, оповестивший о том, что она и сама понимала. Это и случилось вскоре. Она слышала залп на тюремном дворе. Видела, как притащили на опушку изрешеченное пулями тело – даже на кусок мешковины вместо савана не расщедрились – в не укрытой снегом песчаной прогалине вырыли яму, закопали спешно и ушли. При свете дня Катрина не решилась приблизиться к свежей могиле, а ночью пришли, упала на холмик и зашипела, задыхаясь от рева, рвущего грудь, и не решаясь голосить вслух. Дня три так приходила. А потом, в ночь после того, как умерли под шпицрутенами те, кому доверял её Артис, вспыхнула конюшня при тюремном замке. Пожар потушили быстро, но на следующую ночь загорелся полицейский участок в Северном районе Майнбурга. Затем уже к «огненным поминкам», которые устраивала Катрина, присоединились «уличные братья», узнавшие о смерти товарища, и ввели заодно моду стрелять во всех, кто оказывается в участке во время пожара.
Квартировала девушка то у кого-нибудь из «уличных братьев», то в кладбищенской сторожке, где ютился Вестовой, когда бывал в городе. Майнбург жил, как в нервной горячке. Днем тонул в слухах о постоянных восстаниях по всей стране или захлебывался в холопьем восторге, когда газеты напоминали, в какие твердые руки министр обороны Адольфус Фурий готов передать страну. На Цугунда надеялись, как на того, кто может защитить от жуткой неизвестности. Не все надеялись, разумеется – и Катрина в апреле решилась уйти от одних их них к другим, к партизанам, укрывавшимся в лесах Майнбургского края. «Уличные братья» предложили ей перед тем отдохнуть пару дней у Лоренсы в музее.
Примостившись с поджатыми ножками на скамье в кухне, оперевшись  одной рукой на стол, другой Катрина перетряхивала мокрые волосы, чтобы побыстрей высохли. Эрик перетаптывался у приоткрытой двери, не решаясь войти, не решаясь показаться девушке на глаз.
- Ну что ты? – шепнула Мэрайена, стоявшая от него в двух шагах. – Она же здесь ненадолго, когда увидитесь – неизвестно. Иди.
И Эрик, сглатывая острый комок в горле, ватными пальцами толкнул дверь. Катрина обернулась навстречу звуку.
- Ты? – её лицо удивленно застыло. – Эрик, да? Но тебя же…
- Не совсем, - юноша залился краской, захотел было открыть во всем доме окна, но все-таки присел на ту же скамью, на другой край.
Через пять минут, когда он закончил рассказ о своем спасении, Катрина хохотала заливисто, что перелетная птица, когда радуется возвращению на родину.
- Обдурили, значит, полицаев! Молодцы вы. Жаль, для Артиса бы номер не прошел. – Катрина погрустнела. – Куда ты теперь?
- Я… -Эрик вдохнул. – Я тебя ждал. Куда ты поведешь, туда я и пойду.
- А к партизанам  за мной пойдешь? – дернула бровями девушка.
- Пойду.
И назавтра Эрик ушел вслед за Катриной вглубь лесов. Обитатели музея – все, кто был на ногах и не занят – проводили молодую пару до конца опушки. Глядя вслед уходящим, ухмылялась Лоренса, Ханс кусал ноготь, Мэрайена вглядывалась темно-синими глазами в зеленеющую глубь леса. А Климент думал о том, как сейчас, поднявшись в каморку, которую делил с эриком, возьмет в руки фотографию Мэрайи, поглядит в её сияющие глаза. И вспомнит, как однажды, за месяц до её смерти, дождливым летним днем они сидели на подоконнике. Тогда она и рассказала ему вдруг, что её мать, когда семья жила в Стормбурге, сбежала из дому с революционером.
Климент осторожно поцеловал жену в плечо.
- Ты помнишь её?  Тебе, наверное, плохо без нее было?
- Плохо? – Мэарйя слабо приподняла брови. - Не знаю. Скучно. Она была веселая, а отец её называл безалаберной; словом, вроде меня. Я понимаю её, она очень сильно любила того человека.
- Но ведь она была замужем, и ты в ней нуждалась.
- А она нуждалась в нем, - молодая женщина светло смотрела за окно. - Перед любовью прочие нужды – ничто. И мне, если я вспыхну к кому-нибудь, будет не до ребенка и не до мужа.
- А как же я? – спросил Крунк; у него сердце рухнуло, отяжелев от внезапной тоски и горечи.
Мэрайя подышала на стекло, нарисовала замысловатый вензель.
- Ну, пока  что мы вместе…
Так хотелось теперь попросить прощения, что тогда обиделся на нее, что осудил – хотя осуждать её было невозможно.

Глава 4.
Уже отошла пора посевов, уже стояло на пороге и стучалось в дверь лето, когда министр обороны Милитарии Адольфус Фурий скончался. Тело его еще не успели положить в гроб, а Фридрих Цугунд уже принял полномочия покойного. Говорят, архиепископ Майнбургский советовал проводить Фурия в последний путь поскромнее: мол, покойный не выносил помпезности. Однако Цугунд настоял на пышных похоронах.
В кафедральном соборе Майнбурга было свежо и темновато. На панихиде присутствовали лишь ближайшие родственники покойного да члены Совета министров с женами. Простолюдины, желавшие отблагодарить усопшего за его заботу о народном благе, ожидали выноса гроба на улице.
Илетта, облаченная в глубокий траур, угнетенная грустью и страхом, стояла рядом с мужем. Нет, не служивший панихиду архиепископ Майнбурскгий пугал её сегодня, хоть обычно она едва заставляла себя находиться с ним в одной комнате. И не по Адольфусу Фурию готова она была проливать слезы: как ни старалась пробудить в себе приличествующую скорбь о благодетеле, тщетно. Но ей с самого утра было необъяснимо тяжело, ничто не радовало, и все вспоминался Эрик.
Панихида закончилась, гроб подняли и понесли вон. Цугунд следовал прямо за ним, держа Илетту под руку. Она беспокойно оглядывала заполонившую улицу толпу – куда большую, чем в памятный день свадьбы. «Эрик… Бедный мой брат…»
Люди теснились, галдели. Свешивались с балконов, облепляли окна, были даже на крышах. Вон вышла на крышу девчонка в черном платье и почему-то заиграла на свирели; назойливой мушкой закружился простенький мотив вокруг оглушительных рывков марша.
Илетта даже не услышала выстрела. Только боль обожгла, тело ослабело вдруг, небо запрокинулось, и ничего не стало.
Цугунд взревел, подхватив падающую жену, прижал её к себе и огляделся яростно. Но в следующую секунду после хлопка выстрела рухнул на колени; еще хлопок – и шмякнулся лицом о мостовую, и на булыжники полилась кровь.
Охрана кинулась в толпу за стрелявшими. Девчонка со свирелью нырнула в чердачное окно. Рыжеволосая женщина, продираясь сквозь толпу, голосила: «Доченька моя! Доченька!» А Илетта лежала, запрокинувшись личиком, уставившись недвижными глазами в упоительно голубое летнее небо.

К вечеру Майнбург погрузился в хаос. Никто из министров не решался возглавить Совет; архиепископ исчез из города. Ночью в Майнбургском гарнизоне поднялось восстание. Офицреы были перебиты а солдаты открыли ворота пришедшим к гарнизону группировкам» уличных братьев». К утру в гарнизон подтянулись окрестные партизанские отряды. К полудню по Майнбургу змеями расползались слухи один страшней другого.
Говорили ,что восстали гарнизоны Стормбурга и Фербурга, причем в последнем солдаты открыли ворота воинским отрядам недружественного соседа, ночью перешедшим границу Милитарии. Говорили, что в Майнбургский порт пришел корабль с сотней политических эмигрантов, и якобы эмигранты эти имеют среди бунтовщиков большое влияние.
К следующему дню достоверно уже стало известно, что на улицах Майнбурга , Стормбурга и Фербурга идут уличные бои. Министры один за другим исчезали из страны, растворялись, словно их и не было. Глава Карательного корпуса, попытавшийся организовать сопротивление восставшим, был застрелен кем-то из своих. Одновременно убили начальника тюремного замка, двух главных редакторов и нескольких видных чиновников. Застрелился судья Аллейн ,вслед за ним покончили с собой пятеро других судей.
По дороге, ведущей от Майнбурга к Цельбургу, побрели беженцы. В Цельбурге, говорят, власть не сдавала позиций, и все те, кто верил в нее или боялся за судьбу, решились перебраться туда. Но поезда ходить перестали, и пришлось идти пешком.
В тонких летних сумерках из города вышли ,волоча несколько тюков с вещами, супруги Берники. Элоиза едва убедилась, что Илетту погребли более-менее достойно, как, совладав с горем, бросилась собирать вещи. Альберт не помогал ей: он в последние дни совершенно потерялся и даже не говорил, так что Элоиза опасалась, что муж повредился рассудком. И надо думать, не столько смерть дочери была тому причиной, сколько разверзшаяся перед ними черная пропасть неизвестности.
Отойдя на приличное уже расстояние от городских стен, Элоиза остановилась и оглянулась – и муж повторил её движение, точно автомат. Густеющую синюю краску неба озаряли всполохи и дальние зарева пожаров. Ветер, словно бы от них горячий – хотя ночному ветру полагается нести прохладу – сбил с волос женщины подвязанный под подбородком платок, растрепал испорошенные сединой рыжие космы. По сухим щекам покатились слезы. Спешно стерев их с лица, Элоиза отвернулась и зашагала дальше, таща за собой мужа.

На четвертый день восстания пошли облавы на следователей. К ним в дома вламывались среди ночи и на рассвете, отрывали от жен, отгоняли детей, отталкивали рыдающих стариков-родителей и выволакивали во двор. Там на ближайшем дереве или столбе уже болталась петля. Если не хватало веревок, закалывали, или рубили топором, или просто забивали до смерти.
…Судья Уар, отец Клода, застрелился сразу после самоубийства Аллейна. Сын отнес его тело в ближайшую часовню и оставил там. Пастор обещал ночью потихоньку закопать усопшего.
Матушка который день лежала в беспамятстве. Сестренка Анна испуганной мышкой притаилась в детской.
За Клодом пришли ясным днем, когда он вместе с Анной пытался приготовить похлебку. Кроме картошки и нескольких ломтей хлеба, в доме не осталось провизии. С кухни они услышали, как загремела, рухнув, сорванная с петель дверь.
Маленькая Анна, взвизгнув, залезла под стол. Клод застыл, как пригвожденный. В кухню ввалился пестрый народ: два солдата, три бородатых мужика, пара лавочников. Один из мужиков схватил Клода за грудки и встряхнул.
- Следователь?
Клод , всхлипнув, покривил рот. Подбородок юноши застрясся, из глаз брызнули слезы.
- Не-е-ет… Не на-а-адо…
- Именем революции приговариваешься к повешению! – отчеканил седоусый солдат – видимо, главный у них.
Клода потащили из дома. Анна под столом громко плакала. В спальне матери слышались  глухие стоны, прерывавшиеся выкриками бреда.
На ветке яблони в саду, той яблони, из плодов которой варилось дивное варенье, покачивалась от ветерка петля. Клод завопил, забился.
- Стойте! Стойте, мрази, сволочи…
Его огрели по голове, потащили за шкирку, как котенка. У самой яблони Клод как-то вывернулся, упал на колени, зарыдал, прижимая руки к груди.
- Миленькие, я жить хочу! Жить! Пожалейте!
Мужики рывком подняли его в воздух. Второй солдат, молоденький, взобрался на дерево и накинул на шею Клода петлю. Тот запрокинул голову, захлебывался слезами.
- Нет! А-а… Не-ет! Не хочу-у!
Седой махнул рукой. Мужики выпустили юношу.
Клод задергался, захрипел, пытаясь оттянуть веревку, ловя ногами ускользающую землю. Небо закружилось перед глазами, воздуха не стало. Он длинно засипел, всхлипнул в последний раз и затих.

Глава 6.
Неделю спустя после убийства Фридриха Цугунда и его жены Илетты в Млититарии приняло власть новое правительство. Состояло оно в основном из эмигрантов, прибывших из-за границы в дни восстания.
Стране возвращалось прежнее название. Военную республику сменила демократическая. Правительство, прозванное эмигрантским , в течение месяца планировало провести выборы в парламент ,а затем избрать и президента. Пока же отменялись самые постылые жителям законы: о половине урожая, предназначавшейся гарнизонам, о запрете жаловаться на полицейских, о привилегиях военному сословию, о «приказных» приговорах.
Страна только окуналась в лихорадку гражданской воны, бои в городах день за днем становились кровавей и ожесточенней. Если в Майнбурге, откуда милитаристов изгнали быстро и быстро же напились чиновничьей кровушки, воцарилось  относительное спокойствие, если в Фербурге немалую помощь в борьбе с прежней властью оказали иностранные войска, то кровавую кашу, которой захлебнулись остальные города, страшно представить.
Наши старые знакомые в дни восстания были в Майнбурге. В ночь, когда солдаты Майнбургского гарнизона взбунтовались против офицеров и открыли ворота, вместе с партизанскими отрядами пришли Эрик с Катриной, Лоренса и все, кому она покровительствовала – Ханс, Вестовой с Маргеритой, Крунк с Мэрайеной.
Лоренса, Ханс, Вестовой и Эрик с Катриной нырнули в водоворот уличных боев. Маргерита, Мэрайена и Крунк от сражений также не прятались, но не с тем, чтобы убивать – они оказывали помощь раненым и переносили их в безопасные места.
В одной из стычек на глазах трех наших медиков в яростно отстреливавшуюся Лоренсу попало разом несколько пуль. Крунк, подхватив женщину, отнес её в ближайший переулок, оставил с Мэрайеной и кинулся за другими ранеными.
Женщина задыхалась, кашляла кровью. Две пули попали ей в грудь, приблизительно в область сердца, еще одна – в шею. Мэрайене во время работы в «музее» приходилось работать с тяжелыми ранениями, но тут дело было слишком очевидно безнадежным. Оставалось только позволить несчастной умереть без страданий. Девушка вытащила бутылочку с эфиром, оторвала оторвала лоскут от марли – но Лоренса, вцепившись ей в руку, остановила её.
- Не надо, - прошептала она темно-синими губами. – Не надо, Марта…
«Бредит», - подумала Мэрайена. Она поднесла у губам умирающей фляжку, та отхлебнула. Девушка подавляла горький вздох: сердце сдавливала безнадежность, осознание того, что Лоренса сейчас уйдет. Но первый раз в жизни, глядя на страдания человека, Мэрайена ощущала не жалость, а какое-то иное чувство, от которого хотелось встать на колени.
Лоренса потянула её за рукав, Мэрайена склонилась над умирающей.
- Марта… Дочка…
- Мама, - неожиданно для себя откликнулась Мэрайена, и вот тут ей захотелось вдруг разреветься, уткнуться этой женщине в плечо  и рассказать обо всем – от тихих вечеров детства, когда крестный читал ей сказки, до морозного утра, когда она расцарапывала руки, глядя, как Климента и Эрика гоняют сквозь строй.
Лоренса слабо улыбнулась, выпустила руку девушки и закрыла глаза.
- Мама! Мама! – затрясла её Мэрайена, сама не понимая, что выкрикивает, но женщина так и не очнулась.
…Несколько дней спустя, вечером, наши знакомые – так уж случилось – все собрались под крышей Манйбургского госпиталя. Эрик и Катрина, оба слегка задетые пулями, прямо в коридоре нашли закуток и легли отдыхать; Крунк, Маргерита и Мэрайена помогали медикам с ранеными.
Около одной из коек - там спал, выздоравливая после ранения, кудрявый парень цыганистого вида – сидела молодая женщина с легкой рыжинкой в выгоревших волосах. На звук шагов она обернулась.
- Хеленка!
- Мэрайка!
Поставив поднос с лекарствами, Мэрайена обняла подругу. Некоторое время обе молчали, смаргивая слезы.
- А я думала, ты в тюрьме, - хрипловато проговорила наконец Хелена. – Я из газет узнала, что твой крестный… Вместе с Эриком… - она протяжно всхлипнула.
- Да нет же, они живы оба! – перебила её Мэрайена. – И Эрик здесь, и он не один.
Хелена чуть отодвинулась.
- У него появилась подруга?
- НУ да. Замечательная девушка, вам скорее нужно познакомиться. Они на третьем этаже устроились, в конце коридора. Иди, он так обрадуется! А за твоим знакомым я послежу.
- Да это не знакомый, - слабо улыбнулась Хелена. – Грег мой муж. Незаконный, конечно.
- Ну и какая разница? Главное, чтобы вы друг друга любили, - девушка поцеловала подружку. - Хорошо, посиди с ним, а я передам Эрику, что ты здесь.
- Не стоит, - робко остановила её Хелена. – Я его потом найду сама.
А вернее, только бы избежать сегодняшней встречи – а там она найдет способ никогда больше с ним не встречаться. Эрик жив, и это уже для нее удивительное ,незаслуженное счастье. Пусть он с другой, Хелена всегда была готова, что однажды услышит: он любит другую. Пусть и она с другим… Грег - парень вспыльчивый, но веселый, шальной, но временами ласковый. Он отпустил бы её с легкостью, дело вовсе не в нем.
А вернее, и в нем тоже – это ведь он придумал план покушения на Цугунда. Но сигнал подавать Хелена вызвалась сама, и сама же настояла, чтобы перед тем, как убить Цугунда, застрелили бы его жену.
Оглянувшись по сторонам, Хелена уткнулась лицом в колени.
…Стояла глухая ночь. Крунк и Мэрайена сидели, вытянув ноги, у окна, на расстеленном на полу одеяле, глядели на звезды, перешептывались.
- Вон там звезда Сириус. Помнишь, ты мне в детстве показывал?
- Да. Обещал еще тогда свозить тебя за город, чтобы ночью мы смогли увидеть небо, как оно есть, со всем Млечным Путем. Вот и посмотри, как я держу обещания.
- Ничего, мы успеем еще. Ведь успеем?
- Надеюсь. И, знаешь, когда эта заваруха кончится, я отвезу тебя в Цельбург. Там могила моей жены. Ты же ничего о ней не знаешь, а ведь я назвал тебя в её честь.

Гражданская война продлилась год с небольшим и закончилась победой демократических сил. Фербургский край отошел южному соседу, край Цельбургский раздилили на две части, по стране прокатились эпидемии тифа и испанки. Однако милитаристы были прокляты и забыты, в стране привились и прижились лучшие традиции либерализма, и в смягчившемся воздухе новой страны подрастали уже другие дети.
В числе этих детей были и близнецы, родившиеся у Хелены Стэн от цыгана Грега – мальчик и девочка, Эрик и Мэрайена. После гражданской пути Грега и Хелены разошлись – он уехал в Стормбург и сгинул без единой весточки, она закончила музыкальное училище. И несколько лет спустя не было в стране человека, который хоть раз не слышал бы по радио «голос свободы» - хрипловато-сильный, надрывный голос Хелены Стэн, певицы и актрисы.
С Эриком Берником они и вправду больше не увиделись: Хелена старательно избегала встреч, а Бернику было не до того. Вскоре после гражданской войны Катрина, тяжело раненная в одном из последних боев, заболела тифом и умерла, покинув Эрика с двухмесячным сыном. Оставив ребенка на попечении Мэрайены и Крунка, Эрик с головой окунулся сначала в учебу, затем и в карьеру. К 30 годам он стал ведущим инженером-химиком Майнбургского древообрабатывающего завода.
Климент Крунк после войны продолжил преподавать в Майнбургском химическом институте. Мэрайена, экстерном сдав выпускные экзамены в училище, поступила – первая из женщин этой страны – в Майнбургский медицинский институт и стала врачом. Они с крестным съездили в Цельбург и разыскали могилу Мэрайи: удивительно, но время и война пощадило её, как и могилу её отца. С той поры Крунки навещали Цельбургское кладбище раз в полгода, пока однажды не появился рядом с могилой Мэрайи новый холмик. «Климент Крунк» - значилось на деревянном кресте.
А год спустя на Цельбургском кладбище, около могил супругов Крунк появилась еще одна. Мэрайена, заразившись от пациента дифтеритом, умерла в возрасте 35 лет.

Конец.


Рецензии
Лена, вы необыкновенно правильно (если можно так говорить о литературе) завершили роман. Начав писать "параллельную историю", вы ни на миг не забывали об истории настоящей, с её закономерностями, особенностями общественного развития и просто человеческими жизнями в русле этой истории. Нет хэппи-энда, хотя и пал ненавистный режим, нет сусального "счастья для всех". Герои живут, борются, любят, умирают. И, хотя страна Милитария вымышленная, поневоле кажется, что читаешь исторический роман о реальном государстве.
Понравилось, как соблюдены законы героико-романтического жанра. Мэрайна находит свою мать Лоренсу в последние минуты её жизни, совсем, как Эсмеральда из "Собора Парижской богоматери". Я уже писала - ваша книга напоминает те прекрасные романы, которые человек читает в 14-15 лет, когда мышление его настроено на эту волну. От "Милитарии" молодеешь ментально.

Елена Тюгаева   23.03.2013 08:07     Заявить о нарушении
Огромное спасибо за прочтение, Елена. "Не хэппи-энд" пришел, буквально когда дописывала последние главы, до этого хотела оставить печальные события из будущего "за скобками".
Понимаю, что "Милитария" - именно на тот возраст, который Вы указали. Очень бы хотелось научиться писать "по-взрослому", но для этого, наверное, надо повзрослеть самой, а пока не получается.

Елена Соловьева 3   23.03.2013 09:10   Заявить о нарушении
Нет, здесь всё именно по-взрослому, то есть мастерски выполненная героико-романтическая книга. Кто в наше время пишет подобное для подростков? А читать в 14-15 лет только авторов "былых времен" - не совсем правильно. У них не современная стилистика и лексика. В итоге у молодёжи портится вкус к литературе.

Елена Тюгаева   24.03.2013 06:35   Заявить о нарушении
Успокоили :).
не думаю, что читать только авторов прошлы лет - значит "портить вкус". Если это хорошие авторы, то и вкус сформируется хороший, только...архаичный, что ли. Современную лиетратуру они не переварят имено на том основании, что она современная, у нее действительно другая стлистика и динамика. Переключаться уже трудно.
Плюс, если книги переводные - еще и стиль переводчика накладывает отпечаток на впечатление.
А вот "портить вкус к литературе", думаю - значит читать всякую бульварщину.

Елена Соловьева 3   24.03.2013 09:46   Заявить о нарушении