Пастернак, или Торжествующая халтура. Продолжение

Пастернак, или Торжествующая халтура. Продолжение 8

                              XII

   Забавно, но по итогам так называемой травли 1946-1947 гг. никто не остался внакладе.
Фадеев, назначенный генеральным секретарем ССП, явил политическому руководству, а заодно и писательскому сообществу принципиальность, которая не пощадит и соседа-приятеля по дачному писательскому поселку (некоторые факты позволяют с осторожностью предположить, что и собутыльника), а к тому же обзавелся заявлением Пастернака, которым всегда мог прикрыться, если тот вдруг выкинет какой-нибудь фортель.
Пастернак, в свою очередь, не только сохранил, но даже расширил доступ к переводческой кормушке.
   Пастернаковеды этого на дух не принимают, так куда им понять, что в  наибольшем выигрыше оказались те, кто, по выражению Чуковской, приказал Фадееву  «слегка прикрутиться».
   В той кампании, имевшей цель отмобилизовать писательское сообщество, исключить разброд и идеологические шатания, недопустимые в обстановке усиливающейся холодной войны, роли были расписаны наперед, а наказания умело дозировались. Строго говоря, Пастернак попал под раздачу не по своей вине. Не вышли бы в Англии его книги, не стали бы его там славить, этот неутомимый производитель «посредственнейших переводов» не представлял бы для организаторов никакого интереса. Но коль скоро он удостоился особого внимания врагов (совершенно неважно, было ли восхищение Шиманского и прочих Пастернаком искренним или это было им настоятельно рекомендовано), на его примере удобно продемонстрировать своим писателям, что негоже искать одобрения на той стороне.
Василий Гроссман то ли в «Жизни и судьбе», то ли во «Все течет»(как-то не очень хочется перелопачивать в поисках точной цитаты эти весьма достойные, но, на наш взгляд, скучноватые тексты) высказал глубокую мысль: И. В. Сталин не вникал в дела каждого колхоза, но любой председатель, решая встающие перед ним задачи, действовал приблизительно так же, как поступил бы на его месте вождь. Кадровая политика, собственно, и состояла в том, чтобы найти и соответствующим образом расставить людей, сознательно или интуитивно умеющих и желающих принимать должные решения, а не умеющих или не желающих удалять от властных постов любых уровней. При этом особо ерепенящихся, упирающих на прошлые революционные заслуги, не способных осознать свою негодность и смириться со своей ненужностью в эпоху созидания, карать, а коли возникнет необходимость, то и  безжалостно уничтожать.   
   Ко второй половине сороковых на высоких постах и в идеологическом аппарате, и в Союзе писателей, и, разумеется, в спецслужбах оказались люди – сколько же карьер и судеб ради этого было сломано и сколько крови пролито! – мыслящие в унисон со сталинскими представлениями и действующие согласно излюбленным им алгоритмам.
В этой связи исключительно важно понять взгляды самого Сталина на литературу, на место и роль писателя. Личность писателя, его внутренний мир, его политические взгляды – все это представлялось ему лишь относительно важным, хотя, судя по всему, он не без симпатии относился, например, к Булгакову. Пастернака же в ходе короткого телефонного разговора препарировал с безжалостностью естествоиспытателя и навсегда утратил интерес к экспонату.
   Долгое время важнейшим источником считалось его письмо к Билль-Белоцерковскому от 2 февраля 1929 г.1 «В художественной литературе на нынешнем этапе ее развития… имеются все и всякие течения, вплоть до антисоветских и прямо контрреволюционных», но гнать и травить всех без разбору не следует. «Бег» в том виде, в каком он есть, представляет собой явление контрреволюционное», но это не означает окончательный запрет на его постановку. Если  Булгаков добавит несколько «снов», где «изобразит внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему «честные» Серафимы и приват-доценты, оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою «честность»), что большевики, изгоняя вот этих «честных» сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно», если Булгаков сделает это – пьесу вполне можно разрешить к постановке. Поэтому Политбюро принимает решение о «нецелесообразности постановки пьесы»,2 но не запрещает ее раз и навсегда. А пьеса «Дни Турбиных» «…не так уж плоха, ибо она дает БОЛЬШЕ ПОЛЬЗЫ, чем ВРЕДА. (…) «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. (Примечательно, что, в сущности, так же оценил «Дни Турбиных» и Ходасевич – В. М.)
Конечно, автор ни в какой мере «не повинен»» в этой демонстрации. Но КАКОЕ НА ДО ЭТОГО ДЕЛО? (курсив мой – В. М.Поскольку сервер не позволяет использование курсива, авторский курсив выделяется строчными буквами - В. М.)».
   Ныне доступны и другие документы. 12 февраля 1929 г. состоялась встреча Генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей. Высказывания Сталина развивают и углубляют тезисы письма к Билль-Белоцерковскому. «Или взять, например, этого самого всем известного Булгакова. Если взять его «Дни Турбиных», чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мыслей. Однако, своими «Турбиными» он принес все-таки большую пользу, безусловно». «Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения».3
   А из своего образа мыслей Михаил Афанасьевич Булгаков никогда не делал тайны: «Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением»;4 «… Мой глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции…»; «М. Булгаков СТАЛ САТИРИКОМ и как раз в то время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР абсолютна немыслима.
(…)
   Всякий САТИРИК В СССР ПОСЯГАЕТ НА СОВЕТСКИЙ СТРОЙ.
   Мыслим ли я в СССР?»5
   Подход Сталина, правителя классического, макиавеллиевского толка, озабоченного устроением государства, с одной стороны, сугубо утилитарен:  творческие личности не так-то просто загнать в единомыслие, да этого и не требуется. «Это не значит, что каждый писатель должен стать социалистом, марксистом и проч. Это не необходимо». Взгляды писателя, в том числе и политические, – его личное дело. Важно то, способствуют ли продукты его творческой активности задачам, которые правитель намерен решить, или противоречат им. С другой, этот подход исторически оптимистичен: «Взять, например, таких попутчиков…, таких писателей, как Всеволод Иванов, Лавренев. (…) Лавренев не коммунист, но я вас уверяю, что оба писателя своими произведениями «Бронепоезд» и «Разлом» принесли гораздо больше пользы, чем 10-20 или 100 коммунистов-писателей, которые… не умеют писать...»; «Рабочие прямо скажут, пойдите к черту с правыми и левыми, мне нравится ходить на «Разлом» и я буду ходить – и рабочий прав. Или возьмите Всеволода Иванова. Он не коммунист… (…) Но это не помешало ему написать хорошую штуку, которая имеет величайшее революционное значение, воспитательное значение бесспорно».6 Он верит, что победивший класс сможет разобраться, отделить пользу от вреда. Поэтому не следует лишать его произведений высокохудожественных, хотя при этом идейно и политически далеко не безупречных.
   Без этого беглого экскурса в сталинское мировоззрение многие факты выглядят совершенно необъяснимыми.
   Как, например.
   Летом 1943 г. начальник Управления контрразведки НКГБ СССР Л. Ф. Федоров отправил наркому В. Н. Меркулову и его первому заместителю Б. З. Кобулову спецсообщение «Об антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов».
   «Враждебные элементы высказывают пораженческие настроения и пытаются воздействовать на свое окружение в антисоветском духе».8
   В документе много интересного. Чего только ни болтают писатели! Шкловский: «Наш режим всегда был наиболее циничным из когда-либо существовавших, но антисемитизм коммунистической партии – это просто прелесть…».7 А У Сергеева-Ценского претензии прямо противоположные: «…В литературу и журналистику пришло много нерусских людей, жидовствующих эренбургов,  которым непонятно значение художника».9
Документ стоило бы привести полностью, но в целях экономии читательского времени ограничимся сравнительным анализом высказываний К. А. Федина и Б. Л. Пастернака, тем более что они соседствуют.
   Федин касается и чисто литературных проблем, говорит о своих творческих планах, но гораздо важнее вот это:
   «…Все русское для меня давно погибло с приходом большевиков; теперь должна наступить новая эпоха, когда народ не будет больше голодать, не будет все с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков).
За кровь, пролитую на войне, народ потребует плату и вот здесь наступит такое… Может быть, опять прольется кровь…
   (…)
   Ничего мы сделать без Америки не сможем. Продав себя и весь свой народ американцам со всеми нашими потрохами, мы только тогда сможем выйти из этого ужаса разрушения… Отдав свою честь, превратившись в нищих и прося рукой подаяния,  – вот в таком виде мы сейчас стоим перед Америкой. Ей мы должны поклониться и будем ходить по проволоке, как дрессированные собаки…».10
   Прямая атисоветчина, явное, ничем не прикрытое пораженчество, за которые в условиях военного времени можно и к стенке ставить. Не поставят. Напротив, за свои романы «Первые радости» (1945 г.) и «Необыкновенное лето»  (1947-1948 гг.) Федин будет удостоен Сталинской премии первой степени, ибо польза от романов, прочитанных десятками, а то и сотнями тысяч советских людей перевешивает вред от разговорчиков в узком кругу не вполне лояльных литераторов.
   Теперь заслушаем Пастернака.
   «Нельзя встречаться с кем я хочу… (…) Нельзя писать, что хочешь, все указано наперед… Я не люблю так называемой военной литературы, но я не против войны… Я хочу писать, но мне не дают писать того, что я хочу, как я воспринимаю войну. Но я не хочу писать по регулятору уличного движения: так можно, а так нельзя. А у нас говорят – пиши так, а не эдак… Я делаю переводы, думаете, оттого, что мне это так нравится? Нет, оттого, что ничего другого нельзя делать…
   У меня длинный язык,… я не умею устраиваться и не хочу. Я буду говорить публично, хотя знаю, что это может плохо кончиться. У меня есть имя и писать хочу, не боюсь войны, готов умереть, готов поехать на фронт, но дайте мне писать не по трафарету, а как я воспринимаю…»11
   Ни слова о стране, ни слова о народе.  Все Я да МНЕ.
   Переводами он занимается, как нам уже известно, потому, что это выгоднее, а не потому, что ему кто-то мешает писать. Кто мешал писать Мандельштаму или Булгакову? Кто мешает писать Платонову? И только вокруг одного Пастернака роятся оперативники спецслужб и бдительные чиновники Главлита, и едва он возьмется за карандаш, так немедля принимаются жужжать: «Не пиши, Боричка, что хочешь, – козленочком станешь»? И о каком таком трафарете он питюкает? Захочешь – не спутаешь Симонова с Твардовским, Шолохова с Эренбургом или Гроссмана с Виктором Некрасовым. Никакая власть не в силах помешать писать так, как ты думаешь и чувствуешь. Власть государства с так называемой общенародной собственностью, в том числе и на типографии, может отказать в напечатании, а режим, не склонный к благоговению перед правами свободной творческой личности, может наказать за написанное – только и всего. Вот писатель Глебов А. Г., который «на каждом шагу встречает цензурные рогатки», давно уже пишет «роман для души», «в котором говорю все, что хочу сказать…».12 Пишет наверняка плохо, но пишет. Потому что, к величайшему сожалению, жаден до литературного ТВОРЧЕСТВА. Пастернак же ничего не пишет потому, что жаден до литературных ЗАРАБОТКОВ. И поэтому требует «свободы печати». Каковая свобода в его понимании заключается в следующем: что бы он, любимый, ни написал, так это непременно должно быть издано, щедро оплачено, переиздано, еще раз оплачено – и так, желательно, до бесконечности. Позиция окончательно развращенного обывателя и себялюбца, утратившего чувство реальности. Ведь и при т. н. свободе печати, при частновладельческих типографиях за выделениями его музы нельзя сказать, чтобы  выстраивалась взволнованная очередь издателей.
   Мудрость на все времена: можешь не писать – не пиши. Пастернак, что не подлежит сомнению, может, но находит себе оправдания.
   Это так просто, что понятно даже контрразведчикам, даже у них вызывает что-то похожее на брезгливое недоумение: «Пастернак, видимо, серьезно считает себя поэтом-пророком, которому затыкают рот, поэтому он уходит от всего в сторону, уклоняясь от прямого ответа на вопросы, поставленные войной, и занимается переводами Шекспира («переводами» - В. М.), сохраняя свою «поэтическую индивидуальность», далекую судьбам страны и народа».13       
   Ничего антисоветского в стремлении сохранить поэтическую индивидуальность, к тому времени уже практически бесплодную, нет и быть не может. Максимум, на что это тянет – на «отрицательные политические настроения».
   Даже если это отрицалово выливается в контакты с сотрудниками английского посольства и подразумевает расчет на поддержку англичан.14
   Об этих контактах спецслужбы были прекрасно осведомлены, но не придавали им особого значения. Носителем государственных тайн Пастернак не является, а велик ли ущерб от его сетований на полувымышленные цезурные гонения и притеснение его свободного духа? Ну, пожалуется он на это, например, Исайе Берлину, так и что с того? Кабы Берлин был почитателем советской власти, а обитатель переделкинской госдачи раскрыл ему глаза на ее насилия над свободой – это можно расценить как некое антигосударственное деяние. Но ведь на Берлине, в плане его отношения к советскому режиму, все равно пробы негде ставить. Ну, выскажет Пастернак свою заветную мечту о переезде на ПМЖ в островное Буржуинство. Но ведь все равно никуда не денется. А Женя, а Жененок, а Олюша? Ну, посудачат – в уютной гостиной, за бутылочкой коллекционного армянского, под балыки и паюсную – 2-й секретарь посольства Великобритании и якобы гонимый интимный лирик о свободе. И, к взаимному удовлетворению, сойдутся на том, что «негативная свобода», т. е. свобода от, в отличие от «позитивной свободы», т. е. свободы для, и есть подлинная свобода. В полном соответствии с взглядами на эти премудрости сэра Исайи, которые он с отменной эрудицией и неподражаемой витиеватостью развивал в своем знаменитом эссе «Two Concepts of Liberty».  Вред от всего этого невелик.
   А была ли польза?
   Была. Несомненная и не столь уж маловажная.
   Во-первых, время от времени критикуемый, но целенький и благоденствующий Пастернак являл собой своеобразный выставочный образец не вполне идеологически выдержанного советского писателя, которому, тем не менее, ничего, кроме вполне справедливых претензий за аполитичность и безыдейность, не угрожает. Его именем, при случае, можно было козырнуть как перед зарубежными недоброжелателями, так и перед представителями тамошней «прогрессивной общественности». В марте-апреле 1947 г. делегация Союза советских писателей посещает Великобританию. На встрече с английскими коллегами их неназванный представитель то ли от себя лично, то ли по инициативе MI6, то ли по заданию I Управления МГБ СССР (ныне это вряд ли возможно с достоверностью установить) задает вопрос: «Популярен ли в СССР поэт Пастернак»? Отвечает А. А. Фадеев, глава делегации: «Пастернак никогда не был популярен в СССР среди широкого читателя в силу исключительного индивидуализма и усложненной формы его стихов, которую трудно понимать».15 Ответ очень взвешенный. Суть его не в сказанном, но в подтексте. При всем его крайнем индивидуализме, при аполитичности и безыдейности, на которую ему в очередной раз указало руководство Союза, Пастернак жив, здоров и невредим. Ибо при всех его недостатках, он – советский писатель и наделен достаточной творческой свободой. Ради этой важной пропагандистской пользы, можно было и не замечать незначительного вреда, причиняемого его жалкой болтовней.
   В толстом томе г-на Быкова так мало суждений, в которых хотя бы мерещится кончик здравого смысла, что было бы несправедливо пройти мимо одного из них. «Знал он и свое амплуа – «небожитель», «дачник», пускай себе; маленькие радости интеллигенции, дозволенная внутренняя эмиграция, переводы, полулегальная фронда… Ненависть к этому амплуа отравила ему все сороковые годы – ибо к юродивому, дачнику и небожителю можно не прислушиваться: ясно ведь, что мелет ерунду».16 Что знал – весьма сомнительно, но если и так, тем хуже для него. Если достойная личность, благородный муж осознает постыдность навязанной ему роли  –  нет такой силы на свете,  которая заставила бы его играть ее. Noblesse oblige. Смириться с длинным поводком, годами довольствоваться полулегальной фрондой, так сказать, фигами в кармане – и ради чего, ради беспрепятственного доступа к переводческой кормушке? Ради переизданий? Писать роман можно было и без этого – способен только конформный, сверх всякой меры развращенный обыватель. Не верите автору, ретрограду и злопыхателю? Тогда поверьте В. Я. Лакшину, любимцу прогрессивной либеральной интеллигенции, его словам в одной новомирской статье из далекого, туманного, да и, вообще, вряд ли когда-то случившегося 1968 г.: «Мастер никогда не поступится своей совестью, своей честью».
   Насчет ненависти, отравлявшей жизнь, – полная ерунда, никакими фактами не подтверждаемая. А в остальном, недалеко от истины.
   Его существование в сороковые годы, комфортное и обеспеченное, биограф считает формой расправы «за то, что Пастернак не захотел поставить себя, свое громадное обаяние и бесспорное мастерство, на службу власти, готовившей ему вакансию первого поэта».17
   Побоку очевидные курьезы: «громадное обаяние», а тем более, «бесспорное мастерство».
Что это за обезличенная власть такая? Единственной властью в стране было Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с товарищем Сталиным. И эта власть хотела «первого поэта»? Только в том случае, если И. В. Сталин был дураком. Ибо назначить кого-то из живущих первым поэтом – значит вызвать неприязнь и противодействие всей пишущей и печатающейся братии. Оно ему надо? А на эту роль прочила не «агитатора, // горлана-главаря», ушедшего «на фронт // из барских садоводств // поэзии – // бабы капризной», но капризно-косноязычного интимного лирика, абсолютно чуждого и непонятного подавляющему большинству граждан страны, строящей социализм? Если так – значит, Сталин был дураком в квадрате. А за отказ от этой роли учинила над вышеуказанным лириком, который и лириком-то уже не был, но превратился в производителя «посредственнейших переводов», расправу, каковой стало обеспечение ему роскошной жизни? Значит, Сталин был дураком в кубе. Можно считать Сталина гением всех времен и народов, можно – инфернальным злодеем, но выдать его за феерического дурака – не получится. В людях он разбирался лучше, чем легион быковых, да и в оценке литературы был далеко не промах.    
   Кроме россказней самого геньяльного, не найдено доказательств, что власть планировала его выдвижение на роль «первого поэта». Вот, например, Лев Горнунг записывает в дневник облагороженную, избавленную от невразумительности версию рассказа, которым Пастернак попотчевал его, когда они в октябре 1936 г. случайно столкнулись на улице Горького: «…Поэмы «Хорошо» и «Владимир Ленин» очень понравились наверху и… было предположение, что Владимир Владимирович будет писать такие же похвалы и главному хозяину. Этот прием был принят на Востоке, особенно при дворе персидских шахов, когда придворные поэты должны были воспевать их достоинства в преувеличенных хвалебных словах, – но после этих поэм Маяковского не стало. Борис Леонидович сказал мне, что намеками ему было предложено взять на себя эту роль, но он пришел от этого в ужас и умолял не рассчитывать на него…».18 Помимо примечательной реакции, напоминающей эмоции институтки, впадающей в ужасную панику/панический ужас от нескромных намеков (согласно популярной легенде, Мариэтта Шагинян сочла за лучшее навсегда оглохнуть, чем выслушивать откровения соучениц по гимназии Ржевской об их отношениях с мужчинками, чем был сделан первый шаг навстречу популярной эпиграмме: «Железная старуха // Товарищ Шагинян – // Искусственное ухо // Рабочих и крестьян») в этом «свидетельстве» настораживает не только полное отсутствие имен, дат, хоть каких-то свидетельств достоверности, но и гладкость изложения, Пастернаку совершенно несвойственная. Об этих материях он и писал-то на диво невнятно. Выдержка из письма от 22 февраля 1935 г. О. Г. Петровской-Силловой, вдове Владимира Силлова, как-то прикосновенного к троцкистскому подполью и расстрелянного 13 февраля 1930 г. за «шпионаж и контрреволюционную пропаганду»: «Где-то до съезда [Первого съезда советских писателей] или на съезде была попытка, взамен того точного, чем я был и остался, сделать из меня фигуру, арифметически ограниченную в ее выдуманной и бездарной громадности, километрической и пудовой».19 Стопудовая околесица, не заслуживающая никакого внимания.
   Мало-мальски вразумительное высказывание содержится в письме родителям от 27 февраля 1934 г.: «Мне часто делают сейчас предложенья (из издательских сфер или вдруг от партийного руководства в Грузии, или еще откуда-нибудь, но при нашей централизованности все это исходит от одной высшей инициативы государства) совершенно перестроить мою жизнь, облегчить ее, удвоить или даже утроить заработки, обеспечить одиночество где-нибудь на реке в ущелье, освободить от договорной зависимости,… перепечатывать одно и тоже столько раз, сколько я захочу и пр. и пр….».20      
   Между издательскими сферами и высшей инициативой государства –   дистанция огромного размера. Невозможно представить, чтобы планы Сталина и Политбюро, если бы они имели место, доводились до него через политически совершенно ничтожных руководителей издательств. Но в политических и командно-литературных сферах его фигура котировалась не слишком высоко. Так, например, 15 августа 1934 года на заседании Организационного комитета, проходившем под председательством Жданова, фамилия Пастернака была сначала вычеркнута из списка членов президиума писательского съезда, но в последний момент он все же был включен в его состав. А вот грузинская часть его высказываний в какой-то степени корреспондируется с действительностью. В ноябре 1933 г. он отправился в Грузию за подстрочниками тамошних поэтов. Поездка была развеселой: «Так как почти каждую ночь, – пишет он Зинаиде Николаевне, – одну за другой, мы ложимся не раньше 4-х, то встаем соответственно поздно. И в таком же духе проходит остаток дня до вечера, с его неизбежным пьянством»21; «Вчера на обеде в Кутаиси нами выпито было 116 литров!!!».22 Никакого преувеличения в этих описаниях, скорее всего, нет. Вот впечатления К. И. Чуковского от грузинского застолья образца того же 1933 г., в котором участвовали и некоторые второстепенные персоны из партийно-политического руководства республики: «Во главе угла сидел тамада Тициан Табидзе, осоловелый тучный человек, созданный природой для тамаданства. (…) Стиль речей тамады был очень высокий: «Красота обязывает», «Красота спасет мир», «Святое семейство – Борис Пастернак, Борис Пильняк, Борис Бугаев», три человека, посетивших Грузию. Потом я понял сущность грузинского пира: число тостов равняется числу человек, сидящих за столом, помноженному на число стаканов. Табидзе пил непрерывно – и тосты длились часа 3;».23
   Согласно законам кавказского гостеприимства и под воздействием винных паров хвастливые князьки (в основном, из туземного Культпропа), которых вскоре начнут отстреливать оптом и в розницу, могли сулить ему что угодно, хоть замок царицы Тамары. Если он принимал эти фальшивые посулы за чистую монету государственной политики Союза ССР, то каков же его умственный уровень? Впрочем, нельзя исключить, что он просто в очередной раз вешал лапшу на уши заграничным родственникам, выдавал желаемое за действительное.
   Лживый Жененок вносит свою презренную лепту: «Подобные предложения могли исходить также (курсив мой – В. М.) от Бухарина, который считал, что Пастернак возьмет на себя роль «первого поэта», отражающего величие эпохи».24    
   За ТАКЖЕ «вот погоди-ка: на страшном суде черти припекут тебя за это железными рогатками! вот посмотришь, как припекут!».
   Ныне, в ожидании окончательного решения Страшного суда, и если верно Дантово описание преисподней, сыночек пребывает в восьмом ее круге, в Злых Щелях, где содержатся обманщики, а у нас, к величайшему сожалению, нет возможностей прямо повлиять на номенклатуру и интенсивность применяемых к нему процедур. Все что мы можем – это обратиться с ходатайством к администрации Ада: наш труд должен стать основанием для их всемерного ужесточения.
   В докладе на Первом съезде писателей Н. И. Бухарин сделал все возможное для возвеличивания Пастернака. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) действовал от имени и по поручению политического руководства? Несмотря на его заявление, что «основы доклада соответствующими инстанциями рассматривались и утверждались. В этом – одна из функций партийного руководства»,25 это не так, что ныне не подлежит сомнению. Этот ленинский выкормыш, так и не избавившийся от страсти к дискуссиям по любому поводу и от амбиций партийного теоретика, как говорится, на все случаи, грубо нарушил инструкции Политбюро. Еще до съезда, о чем Жданов пишет Сталину, с ним было оговорено, что «в вопросе о квалификациях поэтического мастерства того или иного поэта он может выступать лишь от себя». Однако он «представил дело так, что инстанция одобрила все положения его доклада, вплоть до квалификации отдельных поэтов…». На тогдашнем новоязе инстанция  –  Политбюро ЦК. «Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключ[ительного] слова Бухарина, где подчеркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать (курсив мой – В. М.) на съезде».26 На что Сталин отвечает: «Бухарин подгадил».27
   Самоуправство Бухарчика, никогда не отличавшегося даром политического предвидения, его оценки, высказанные якобы от имени партии, вполне предсказуемо вызвали бурю возмущения. Что нашло отражение в спецсообщении секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР «О ходе Всесоюзного съезда советских писателей» от 31 августа 1934 г. Поэт Петр Орешин, его судьба трагична, как судьбы всех новокрестьянских поэтов: Есенина, Клюева, Клычкова – расстрелян: «Смехотворные речи, над которыми следующие поколения будут издеваться. (…) Что можно ожидать от Бухарина, если он провозглашает первым поэтом бессмысленного и бессодержательного Пастернака. Надо потерять последние остатки разума для того, чтобы основой поэзии провозгласить формальные побрякушки».28 А на банкете в Доме писателя 30 августа звучали и такие речи: «Собственно говоря, здесь устроили банкет затем, чтобы поэты могли договориться о мести «Николаю угоднику Бухарину».29
   Все было настолько серьезно, что бывшему «любимцу всей партии» приказали выступить со специальным заявлением, но в нем он, выражаясь словами Жданова из его письма Сталину, только «углубил формалистические ошибки». Поэтому первого сентября на съезде Горьким был зачитан, а второго сентября опубликован в «Правде» текст хоть и за его подписью, но отражающий позицию не окончательно запутавшегося интригана, но директивных органов: «Метод социалистического реализма предполагает разнообразие всех форм творческого соревнования, и официальная канонизация отдельных авторов … была бы неправильной. Поэтому  и мои оценки отдельных авторов не могут быть разумеется понимаемы как директивные и общеобязательные».30 Этим до писательского сообщества ясно и недвусмысленно доводилось, что никакого намерения объявить Пастернака первым поэтом у руководства партии и государства не было и быть не могло.
   Во второй половине сороковых эти «преданья старины глубокой» не имели ровным счетом никакого значения, ибо поэта Пастернака, во всяком случае, большого поэта уже не существовало, как такового. В этом смысле не над кем было чинить расправу. После «Второго рождения» стихами он совсем не увлекался. Его все больше интересовали «работы, ведущие к заработку».   «Попробуйте перечитать давнюю лирику Пастернака – пишет Фадеев (или текст готовил кто-то из его интеллектуальной обслуги?) в «Задачах литературной теории и критики». – Как быстро она устарела! Она вызывает улыбку своей формалистской претенциозностью». И продолжает: «В этой книге («Земной простор», М., 1945 г. – В. М.) такой убогий мирок в эпоху величайших мировых катаклизмов!». «Кое-что существенное для поэзии было в свое время открыто Пастернаком, но жизнь уже перешагнула это. Его муза давно стала провинциальной музой».31 Первый вариант этой статьи был опубликован в журнале «Большевик» (1947 г., №13). Этим подчеркивалось, что высказанные в ней положения отражают точку зрения партии, следовательно, и государственной власти. Поэзия Пастернака «несет с собой некоторые черты, губительные для нашей молодежи в условиях великой всемирно-исторической борьбы, (курсив мой – В. М.) – индивидуализм, аполитичность. И форма Пастернака исчерпала себя. На этих путях тупик». Но разбираться с его отсталым мировоззрением и провинциальной музой, «раскрыть эти стороны Пастернака – задача литературной критики».32 Политическим властям СССР нет ни малейшего дела до вышедшего в тираж интимного лирика.
Попытка навязать читателю представление, что в сороковые годы советская власть во главе с товарищем Сталиным упорно преследовала Пастернака – не просто попытка прославить кумира, изобразить его гением, мучеником и страдальцем. Налицо попытка представить высшее руководство великого государства скопищем идиотиков, которым решительно нечем заняться.                     
   Во-вторых, неотъемлемой составной частью роскошной жизни якобы испепеляемого ненавистью к своему положению Пастернака были регулярные застолья, скорее, пиры, которых предусмотрительные люди, например, Ахматова, старалась, по возможности, избегать: « – Звонил Борис Леонидович, звал на понедельник к ним, – рассказала она по дороге. – «От этого дня зависит стоит ли жить!» Это означает: чтение романа, ведра шампанского, икра, актеры… Я не пошла».33 Пили всласть и часто. Зинаида Николаевна, у которой к старости в памяти многое перепуталось, даже утверждает, что рукопись своего романа Пастернак передал иностранцам по пьяни: «был грандиозный обед, все перепились, в том числе и Боря».34 Лидия Чуковская записывает за Ахматовой: «…Анна Андреевна рассказала нам о блестящем светском собрании на даче: до обеда – Рихтер, после обеда – Юдина, потом читал стихи хозяин.
   - Недурно,  – сказала я.
   - А я там очень устала – ответила Анна Андреевна. – Мне там было неприятно, тяжко. (…) Устала и от богатства. Устала от того, что никак было не догадаться: кто здесь сегодня стучит?».35   
   Можно только догадываться, как развязывались языки, как захмелевшие гости наперебой стремились выказать свое инакомыслие перед лицом бравирующего фрондой хозяина. А стучали-то наверняка. С пастернаковских застолий в спецслужбы бесперебойно поступала ценная информация для анализа и оценки настроений в среде умеренно оппозиционной творческой интеллигенции, они обеспечивали отличные оперативные возможности, в том числе и для последующей вербовки не в меру болтливых их завсегдатаев. Использование, а зачастую и инициирование подобных мероприятий – bread and butter спецслужб авторитарных режимов, перед которыми стоит задача неустанно бдеть, знать все и вся. Так, М. А. Булгаков, взятый в плотное кольцо осведомителей и провокаторов, был уверен, что даже салон Е. Ф. Никитиной, знаменитые «Никитинские субботники» – агентура  ГПУ.36 Так ли это на самом деле, кто знает? Далеко не все профессиональные секреты сталинских спецслужб раскрыты.
   Пастернака сам бог политического сыска велел оставлять на свободе и использовать по полной. Если же ситуация начнет выходить из-под контроля, то в арсенале спецслужб найдутся способы противодействия. Вплоть до того, о чем, пусть и не вполне ясно, говорится в спецсоообщении Управления контрразведки: «По агентурным материалам, свидетельствующим о попытках организованной антисоветской работы, приняты меры активизации разработок и подготовки их к оперативной ликвидации».37 Но, похоже, речь идет о том, что хорошо известно по судьбе Соломона Михоэлса.
   Любой пастернаковед и почти любой мемуарист, хоть как-то причастный к событиям или хотя бы что-то слышавший о них, считает себя вправе дать собственный вариант ответа  на вопрос, почему Пастернак в конечном счете не только уцелел в тридцатые, но и благоденствовал в сороковые. Даже беглый обзор всех версий, которые роднит их вырванность из историко-политического контекста, опора на принципиально непроверяемые сведения, а также декларируемый  их разработчиками антисталинизм, столь же благородный, сколь и наивный, занял бы не менее сотни страниц. Поэтому ограничимся – без  каких-либо комментариев – длинным отрывком из «Мемуаров» Э. Г. Гернштейн, в котором, как в капле воды, отражены все пороки подобного подхода.
   «Мне, как исследователю, дает огромное удовлетворение само появление таких завершающих и разъясняющих откликов на мою работу. К их числу принадлежит и небольшой мемуарный фрагмент, вызванный к жизни другой главой из той же моей статьи в девятой книге «Знамени» за минувший год. Речь идет в ней о сложных и отчасти загадочных взаимоотношениях Сталина и Бориса Пастернака. Я соединяю в одну линию несколько известных разрозненных фактов. В частности, это позволило мне по-новому осветить смысл телефонного разговора Сталина с Борисом Леонидовичем по поводу ареста Мандельштама. Напомню, что началом намеченной мною линии я считаю трагический эпизод 1932 года – убийство или самоубийство Аллилуевой – жены Сталина. Тогда Пастернак к общему соболезнующему письму писателей добавил свою собственную записку, обращенную к Сталину не как к политическому лидеру, а как к страдающему человеку. В нашей литературе существует несколько толкований этого неповторимого по стилю и содержанию маленького послания. Однако мне не встречалось в этих обсуждениях признание о возможном влиянии этой записки на позднейшие случаи общения Пастернака со Сталиным. Но и тут мне пришел ободряющий отклик на выдвинутую мною версию. Он заключен в дружеском письме ко мне Татьяны Максимовны Литвиновой, дочери бывшего наркома иностранных дел. Переводчица и художница, жена скульптора И. Л. Слонима, она, естественно, была хорошо знакома с Эренбургом, бывала в их доме. Она передает свой разговор с писателем о характере заочных взаимоотношений Сталина и Пастернака. Разговор шел в пору преследований Пастернака за роман «Доктор Живаго». С разрешения Т. М. Литвиновой привожу выдержку из ее письма от 29 декабря 1995 года.
   «…О Пастернаке. Эренбург как-то, когда мы обсуждали, отчего же все же его не посадили, говорил мне, что у самого Б<ориса> Л<еонидовича> была теория, что чекисты не могли поверить, что он давно не сидит, и что Пастернак, что живет в Переделкине, – не тот Пастернак, что давно ими сгноен. «На самом деле, – сказал Эр<енбург>, – дело может быть вот в чем».
    И рассказал мне об «аллилуевском» письме (аллилуйя!), но у меня от его рассказа сложилось впечатление, что это была не приписка, а длинное, пастернаковско-«муторное» (до-бухаринское?) письмо, и что в его описаниях своих бессонных размышлений фигурировала как основная мысль: как должен чувствовать личную трагедию надличный человек-Вождь. Главное же, что утверждал Э., – что это письмо лежало будто бы под стеклом письменного стола в кабинете Сталина. И что будто этого было достаточно для «тонкошеих» – не трогать П<астернака>.
   (…)
   Дело не в том, лежало ли письмо Пастернака на письменном столе Сталина под стеклом, а в том, что в кругах, близких к власти, такое предположение существовало. Исторического значения этот эпизод, вероятно, не имеет, но психологически весьма значителен».38
   По сравнению с этой мутной водицей, предложенный нами анализ, при всей его конспективности, – родник подлинно научного подхода.
   Так или иначе, для уверенной в себе, расчетливой, хладнокровной и циничной власти, а именно такой была сталинская власть, время от времени критикуемый, но здравствующий и благоденствующий Пастернак, несомненно, был гораздо полезнее, нежели Пастернак травимый, а тем более репрессированный.
   Тут можно сразу перепрыгнуть в 1956 год, в эпоху, когда власть кардинальным образом изменилась, если бы не обещание разобраться с авансом от «Нового мира».   

Примечания:
1 Сталин И. В., Собрание сочинений, т. 11, М , 1949 г., с. 326-329.
2 Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) «О пьесе М. Булгакова» «Бег» / «Источник», 1996, №3, с. 115.
3 Из неправленой стенограммы выступления И. В. Сталина перед украинскими литераторами / Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б) – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917-1953., Международный фонд «Демократия» (Фонд Александра Н. Яковлева), М., 2002, с.105.
4 Протокол допроса в ОГПУ 27 сентября 1926 года / Булгаков М., Дневник. Письма. 1914-1940, М., «Современный писатель», 1997, с. 152.
5 Михаил Булгаков, Правительству СССР / Там же, с.226.
6 Из неправленой стенограммы…/ Власть и художественная интеллигенция…, с. 104, 105.
7 «Об антисоветских…»/ Власть и художественная интеллигенция…, с. 495.
8 Там же, с.488.
9 Там же, с.497.
10 Там же, с.494-495.
11 Там же, с.495.
12 Там же, с.496-497.
13 Там же, с.496. 
14 «В 1947 году Пастернак познакомился с сотрудницей английского посольства Холдкрофт… Обещал передать ей для пересылки за границу свои последние статьи, книги и роман… Об этом романе Пастернак говорил, в частности, что пишет книгу для единомышленников, большинство которых, по его мнению, проживает за границей, и поэтому он получает удовлетворение, старается забыть, что существует здесь. (…) Лицам, окружавшим его, Пастернак демонстративно заявлял, что в случае каких-либо осложнений, он рассчитывает на поддержку англичан» / Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР об имеющихся материалах  «в отношении писателя Пастернака Б. Л.» // «А за мною шум погони…», с. 182.   
15 А. Фадеев, Ответы на вопросы английских писателей / А. Фадеев, Собрание  сочинений в семи томах, т. 5, М., «Художественная литература», с. 454.
16 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 668.
17 Там же.
18 Л. Горнунг, Встреча за встречей. По дневниковым записям / Воспоминания о Борисе Пастернаке.  – М.: СП «Слово», 1993, с. 80. 
19   Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IX, с. 15.
20 Там же, Т. VIII, с. 716.
21  Там же, с.694.
22 Там же, с. 691. 
23 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2т.  – ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир, 2003.  – Т. 2: Дневник 1930-1969.   
24 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. VIII, с. 717.
25 Заключительное слово Н. И. Бухарина / Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет, М., 1934 г., с. 574.
26 Цит. по: Л. Максименков, Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932-1946). Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие / «Вопросы литературы», 2003, №5, с. 260-261.
27 Там же, с. 265.
28 Власть и художественная интеллигенция…, с. 235.
29Там же, с. 236.
30 Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет, М., 1934 г., с. 671.
31 Фадеев А. А., Собрание сочинений, т. 5, с. 537.
32 Там же, с.537-538.
33 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т.2 , с. 76.
34 Пастернак З. Н. Воспоминания,  с. 140.
35 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т.2 , с. 336.
36 См.: Булгаков М., Дневник. Письма. 1914-1940, М., «Современный писатель», 1997, с. 193.
37 Власть и художественная интеллигенция…, с. 499.
38 Герштейн Э. Г. Мемуары. – Спб.: ИНАПРЕСС, 1998, с. 352-353.

                                   XIII
   Этому сюжету биограф уделил без мало восемь страниц.1 Приведем, а затем проанализируем плоды его буйной и безграмотной фантазии. Осенью 1946 г. главным редактором «Нового мира» был назначен Константин Симонов, «с которым они вместе ездили в Орел в 1943 году». Симонову же «дозволялся и даже предписывался либерализм». В доказательство чего сообщается, что он «добился права впервые после постановления («Постановления о журналах «Звезда и «Ленинград» – В. М.) напечатать «Партизанские рассказы» Зощенко». Новый редактор, дескать, хотел, чтобы «в отечественной словесности были имена помимо Михаила Бубеннова или Александра Сурова»». И «в рамках его издательской стратегии было вполне органично попросить у него [Пастернака] стихов». Что он и сделал, когда того «стали подтравливать». На что Пастернак ответил письмом:
   «Я летом начал роман в прозе… (…) Прерванную в последнее время работу я возобновлю на днях и всего охотнее обошелся бы без всякого задатка, чтобы не связывать себя контрактом на еще не готовую вещь. Это выяснится на днях. Если дела мои устроятся, я воздержусь от заключения договора, чтобы сохранить свободу (чтобы надо мной не висело сознание полученного аванса и взятого на себя обязательства).
   Если же я не приведу денежных дел в порядок, я буду просить редакцию сделаться со мной (с обязательным условием 25%-нтного единовременного аванса) на этот роман, объемом предположительно в 20 печатных листов, сроком на один год, т. е. с  обязательством представить его и начать его печатание с сентября будущего 1947 года».
   «Симонов тут же заключил с ним договор, причем пообещал и аванс». 
   «В декабре сорок шестого Пастернак передал в «Новый мир» несколько новых стихотворений из будущего «живаговского» цикла». «Симонов прочел подборку и одобрил. Потом, под влиянием своего зама А. Кривицкого (это был его друг еще по «Красной звезде», человек недалекий и грубый), он от этого решения отказался…».
   Не станем особенно напирать на Сурова и Бубеннова. Г-ну Быкову, хоть и не слишком сведущему выпускнику факультета, дающего не самое лучшее образование, тем не менее, наверняка известны имена нескольких десятков достойных прозаиков, поэтов и драматургов той поры. Однако неписаные законы либеральной политкорректности, этой, в определенном смысле, интеллектуальной проституции, предписывают ему всемерное глумление над всем советским, а тем более сталинским. И он норовит представить дело таким образом, что тогдашняя советская литература сводилась к двум одиозным бездарям, пьяная драка между которыми вызвала появление эпиграммы, авторство которой приписывается или А. Т. Твардовскому, или Э. Г. Казакевичу, или им обоим: «Суровый Суров не любил евреев, // Где только мог, их всюду обижал. // За что его не уважал Фадеев, // Который тоже их не обожал. // Но вышло так: сей главный из злодеев // Однажды в чем-то где-то не дожал, // М. Бубеннов, насилие содеяв, // За ним вдогонку с вилкой побежал. // Певец «Березы» в жопу драматургу, // Как будто иудею Эренбургу, // Фамильное вонзает серебро… // Но следуя традициям привычным, // Лишь как конфликт хорошего с отличным // Все это расценило партбюро».
   По многим причинам, в том числе и личного свойства, наше отношение к евреям существенно отличается от отношения приснопамятного Сурова. Но когда с апломбом местечкового всезнайки позволяют себе рассуждать то об издательской стратегии Симонова, то о стратегии Путина, а то и о державной стратегии России, вспоминается описание Флобером особенности, испокон века отличающей чернь семитского племени: «…Все обсуждали военные действия. Рисовали пальцем на песке планы битв, и даже самые ничтожные люди как будто умели на словах исправить ошибки Гамилькара».
   Начнем от печки. Письмо Пастернака, которое г-н Быков, полагает «скромным» ответом на якобы высказанную К. М. Симоновым просьбу дать стихи, помещено в IX томе «Полного собрания сочинений», где представлена личная переписка, ибо комментаторы подают его как «письмо К. М. Симонову и А. Ю. Кривицкому».  А датируют октябрем 1946 г.2       
   Если признать это послание письмом к упомянутым товарищам, то оно – верх неучтивости, ибо Пастернак обращается не к Симонову/Симонову и Кривицкому, но «в редакцию журнала «Новый мир». Адресация эта заслуживает исследования. Представления о правилах приличия среди интеллигентных людей поколения Пастернака были очень строги. Вот, например, Ахматова возмущена тем, что в ленинградском отделении «Советского писателя» с ней «неуклонно и постоянно грубы», на том только основании, что секретарша издательства «прислала мне письмо с надписью на конверте: «А. Ахматовой»…». Л. К. Чуковская поясняет: «Анна Андреевна полагала – в соответствии с представлениями интеллигентных людей ее времени (курсив мой – В. М.)  – что на конверте (или в обращении) имя и отчество каждого человека надобно писать в развернутом, а не в сокращенном виде».3 В других случаях это правило Пастернак соблюдает неукоснительно. Вот, 1 июня 1947 г. он отправляет личное письмо Симонову и Кривицкому. Открывается оно вполне светским обращением: «Милые Константин Михайлович и Александр Юльевич!».4 Или, например, личное письмо М. Б. Храпченко, Председателю Комитета по делам искусств, от того же октября 1946 г.: «Дорогой Михаил Борисович!».5 Здесь же, если признать это послание личным письмом, просматривается настоящее хамство. Однако беспричинное хамство ему не было свойственно. Иное дело, если вопрос касался денег, статуса и престижа. А. О. Наумова, главный редактор и зам. директора Детгиза выступила с инициативой издать в серии «Школьная библиотека» его перевод «Гамлета». Однако обратилась за «внутренней рецензией» к  авторитетнейшему шекспироведу Михаилу Михайловичу Морозову. Отзыв был вежливо-уничижительным (в свое время мы его проанализируем). Претензии рецензента Наумова переслала Пастернаку. Тот был взбешен и ответил отчаянным, истеричным, едва ли не грубым письмом:
   «Его [Морозова] советы приводят меня в отчаянье. Я не знаю, откуда исходит принужденье, заставляющее его принимать совершенно ему чуждый и в существе своем оставшийся непонятым перевод.
   В своей снисходительности он считает его довольно близким и только еще больше хотел бы усилить его точность. Между тем так далеко мои притязания никогда не заходили.
   Я совершенно отрицаю современные переводческие воззрения. Работы Лозинского, Радловой, Маршака и Чуковского далеки мне и кажутся искусственными, неглубокими и бездушными. Я стою на точке зрения прошлого столетия, когда в переводе видели задачу литературную (в переводах лирики, но не Шекспира или Гете – В. М.), по высоте понимая не оставляющую места увлечения языковедческим. (…) Все равно передовая часть юношества будет знакомиться с Гамлетом по этой, наиболее живой и естественной трактовке… (…)    Предварительные уговоры о тексте оскорбительны и непостижимы. Либо он подходит, либо нет, и о последнем случае нечего и говорить, а в первом мое тогда дело, трогать ли его в корректуре или нет».
   Тем не менее,  он начинает письмо с извинений: «Глубокоуважаемая тов. Наумова!
Обращаться к женщине на «товарищ» грамматически неуклюже. Мне жалко, что я не знаю Вашего имени-отчества». И заканчивает просьбой: «Если будете писать мне, сообщите, пожалуйста, свое имя и отчество».6         
   Туман начнет рассеиваться, если предположить, что это послание – не  личное письмо, но официальная бумага, заявка, без употребления самого этого термина, на заключение договора. Тем более, что о стихах, о которых его якобы попросил Симонов, в нем нет ни слова. Но только о финансовых условиях, обязанностях сторон, сроках и т. п.: «Прошу редакцию рассмотреть эти условия, я же со своей стороны не позднее конца октября дам ответ, необходимо ли мне вступить с редакцией в договорные отношения уже и сейчас, или это можно отложить».7 В этом случае место ему не в IX томе, где представлены личные письма, но – в V, в разделе «Биографические анкеты, заявления, ходатайства».
   Невозможно пройти мимо употребленного им оборота СДЕЛАТЬСЯ СО МНОЙ и далее по тексту. Ядреное южнорусское, казачье СДЕЛАТЬСЯ имеет смысл: случиться, спариться. «Сделаемся, што ль?» – говорит «опухшая Сашка, дама всех эскадронов», в который раз предлагая вздорному казачонку, Степке Дуплищеву, спустить Урагана, кровного жеребца начдива шесть, на свою ледащенькую кобылку. И дальше у Бабеля в рассказе «Чесники» целая страница образного, виртуозно, на грани фола за неприличие написанного диалога простонародных персонажей, той речи, которая так восхищала автора «Мертвых душ»: «– Вас небось по пятнадцатому году пускаешь,  – пробормотала Сашка и отвернулась. – По пятнадцатому небось, и ничего, молчишь, только пузыри пускаешь…».
   К меткому слову простого русского человека Пастернак, этот неустанный борец со стадностью, был абсолютно невосприимчив, в этом смысле его душа была мертвее мертвой. Вот и употребил где-то услышанное (или прочитанное у Бабеля?), тем самым превращая благопристойную процедуру подписания договора в некую фантасмагорическую случку журнала с автором/автора с журналом.
   В позднесоветские времена средней руки артисты разговорного жанра развлекали нетребовательную публику впечатлениями пастуха от московского метрополитена или свинарки от балета Большого. Говорок простонародных персонажей «Доктора Живаго», этот отвратительный эрзац, произведенный бесконечно далеким от народа халтурщиком, имеет к настоящей народной речи не большее отношение, чем мерзкие подделки, некогда звучавшие с эстрадных подмостков. Они оскорбительны для русского ума и русского слуха. Больше этой стороны бездарного романа мы не будем касаться. Из-за опасения сорваться на  нелитературную лексику, в приличном обществе недопустимую.            
   Симонов-то уловил это и, не иначе, как с издевкой, ставит, в рассуждении знания и чувства языка, недотепистого интимного лирика в позицию кобылы: «Александр Юльевич [Кривицкий] мне сказал, что 15-го с Пастернаком все сделано».8
   Вопреки измышлениям биографа, что договор был заключен «тут же», т. е. сразу по получении октябрьского письма, он не был подписан даже 15 января: «Договор на роман под назв. «Иннокентий Дудоров (Мальчики и девочки)» объемом в 10 авт. л. и сроком сдачи в августе 1947 г. был подписан с «Новым миром» в лице зам. гл. редактора А. Ю. Кривицкого 23 янв. 1947 г.».9 Стихи же Пастернак представил, опять-таки вопреки быковским измышлениям, не в декабре, но только после заключения договора и получения аванса, о чем с набившей оскомину недобросовестностью повествует Жененок: «Одновременно в журнал было ПРЕДЛОЖЕНО (курсив мой – В. М.) несколько последних стихотворений: «Март», «Зимняя ночь», «Бабье лето».10
   Итак, уже после беглого анализа понятно, что бойкий журналистик занимается не исследованием истории советской литературы, из которой фигуру его героя, как ни крути, не выкинешь, но выковыривает апологетику – уж не знаем, из какого именно неудобосказуемого места своего организма.
   Прохиндей прекрасно понимает, что ничем не рискует, что все сойдет с рук. Его книга увидела свет в 2007 г. За прошедшие годы в отечественном литературоведении не нашлось людей, желающих поставить на место потерявшего всякий стыд восхвалителя, что является свидетельством его исключительно жалкого состояния.
   Разбираться придется нам.      
   Зададимся вопросом, когда и почему Симонов возглавил «Новый мир»? Ведь ранее этого он при всем желании не мог обратиться к Пастернаку с просьбой о «подборке»?
   Кардинальные перемены в руководстве журнала стали неизбежны после того как на совещании по вопросам пропаганды и агитации сотрудников аппарата ЦК, имевшем место 18 апреля 1946 г., Ждановым, проводившим мероприятие, была озвучена позиция Вождя: «Товарищ Сталин дал очень резкую критику нашим толстым журналам… (…) Товарищ Сталин назвал как самый худший из толстых журналов «Новый мир».11
   Дальнейшее дает представление о принципах проведения кадровой политики той эпохи. С перестановками в руководстве журнала не торопились. Был намечен круг кандидатов, от которых потребовали представить их соображения о том, каким будет журнал под их началом. Одним из них стал и тридцатилетний Константин Михайлович Симонов. 1 сентября он пишет Г. Ф. Александрову, начальнику Агитпропа ЦК, курирующему вопрос: «В связи с разговорами, которые у нас с Вами были, относительно моей возможной работы в качестве редактора журнала «Новый мир», я бы хотел высказать здесь несколько соображений о работе журнала… Я исхожу прежде всего из того, что должен представлять собой номер толстого журнала полученный средним советским интеллигентом-подписчиком в каком-нибудь городе на периферии».12 Еще яснее об идеологии обновленного «Нового мира» говорит его товарищ и единомышленник Кривицкий: «Для себя мы выражали ее очень ясной формулой: сплав идейности с интеллигентностью».13
   Отметим, что как ни назови это: «издательской стратегией» или, что правильнее, редакционной политикой, идеологией, а то и, как говаривали наши великие предки, НАПРАВЛЕНИЕМ журнала – Борис Леонидович Пастернак не мог мыслиться как ведущий и постоянный автор будущего «Нового мира». С идеологией у него было – хуже некуда. Что же до интеллигентности, то она, чем дальше, тем больше, оставляла у современного читателя впечатление чего-то окончательно отжившего, музейного. Его интимную лирику, не смогшую пережить свое время, ценили немногие, очень немногие. Предоставим слово одному из них, Александру Гладкову, персонажа его пьесы «Давным-давно», экранизированной под названием «Гусарская баллада», поручика Ржевского, должен знать, хотя бы по многочисленным и не вполне приличным анекдотам, любой обитатель постсоветского пространства: «Стихи не нужно было стараться запоминать. Едва прочитанные, они не уходили из головы сами. (…) …Они сразу становились формулами душевного опыта, расшифрованной стенограммой чувств, озарением догадки о многом еще не испытанном, но предстоящем».14 При всем при том он все же вынужден признать, что «известность Пастернака… не выходила за УЗКИЕ(курсив мой – В. М.) пределы окололитературной среды, студенчества, некоторой части интеллигенции».15 Или, как ныне и по несколько иным поводам выражаются, за пределы Садового кольца.
   Симонова занимают не эстетические предпочтения и вкусы этой  прослойки, он хочет ориентировать журнал на широкий круг людей своего поколения, на среднего советского интеллигента, выросшего и сформировавшегося при советской власти. Подавляющим большинством этих людей, работавших на просторах огромной страны, всецело связывавших свое будущее и будущее своих родившихся и еще не родившихся детей с ее развитием, благополучием и процветанием, стихи Пастернака, вне всякого сомнения, воспринимались как нечто, быть может, и заслуживающее некоторого интереса, но бесконечно далекое от их бытия, от их нужд, надежд и упований.
   Взгляды Симонова на идеологию обновленного «Нового мира»» встретили понимание и одобрение, и, как он вспоминал 4 марта 1979 года, «через неделю или полторы, после того, как я вместе с другими приступил к работе в Союзе (писателей – В. М.), меня назначили редактором «Нового мира».16
   Итак, установлена первая отправная дата: 13 сентября 1946 г. Именно в этот день Постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) были утверждены изменения в руководстве Союза писателей. Генеральным секретарем стал Фадеев, а его заместителями (в том порядке, в каком они названы в документе) – Симонов, Тихонов, Вишневский и Корнейчук.
Если довериться памяти Симонова, получается, что «Новый мир» он возглавил никак не позднее 25 сентября. Однако его служебная, в качестве главного редактора, переписка, хранящаяся в РГАЛИ, открывается 10 октября.17 Что-то тут не так. Не такие тогда были времена и не такие нравы, чтобы вновь назначенный руководитель на две недели пустился на радостях «пить, гулять, девкам юбки заголять». Предпочтительно, как выразился бы Клэр Куильти, в тропической обстановке. Да и все справочники сообщают, что главным редактором он стал в октябре.
   И Симонова память не подвела, и справочники не врут. Должность главного редактора «Нового мира» – номенклатура ЦК. Принципиальное решение о его назначении принимается в сентябре. Однако его реализация – трудно поверить, ведь все-таки ЦК! – тормозится ведомственными препонами. Формально «Новый мир» – подразделение издательства «Известия», которое находится в ведении Верховного Совета СССР, и для перемен в руководстве журнала необходима санкция его Президиума. 1 октября из Союза писателей начальнику издательства «Известия» товарищу Медведеву направляется бумага следующего содержания:
   «Соответствующими организациями (sic!) К. М. Симонов утвержден главным редактором журнала «Новый мир».
   Секретариат Союза Советских Писателей СССР просит Вас внести этот вопрос на утверждение в Президиум Верховного Совета СССР».18
   В свою очередь, товарищ Медведев адресуется к
   «Председателю Президиума Верховного Совета СССР Товарищу Швернику, Н. М.:
   Соответствующей организацией (опять эта формулировка. Складывается впечатление, что с какого-то времени название высшего партийного органа, как имя Бога в иудаизме, было запрещено употреблять) Главным редактором журнала «Новый мир» назначен тов. Симонов, К. М.
   Ввиду этого прошу Вас:
           1.Утвердить по штату редакции журнала «Новый мир» должность Главного
редактора;
           2. Утвердить Главным редактором журнала «Новый мир» тов. СИМОНОВА, Константина Михайловича».19 
    Но созвать Президиум не так-то просто. Но дело не терпит отлагательств. Поэтому решение проводится отчасти даже экзотическим способом: телефонным опросом членов Секретариата Президиума. 7-м октября датируется «Выписка из протокола заседания (которого на самом деле не было. Задним числом это решение будет оформлено на заседании Секретариата Президиума 21 ноября20) Верховного Совета СССР о назначении главным редактором журнала «Новый мир» К. М. Симонова».21 Каковую выписку Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин и направляет в издательство «Известия».
   Это означает, что не раннее 8-9, а то и 10 октября (в зависимости от скорости движения бумаги) могло случиться то, что Ивинская описывает следующими словами: «Модное симоновское пальто американского покроя повисло на месте черной морской шинели Щербины».22 Владимир Родионович Щербина был ответственным секретарем редколлегии «Нового мира» в 1941-1946 гг.
   Для нас эти пируэты высшей советской бюрократии представляют несомненную ценность, ибо позволяют существенно уточнить датировки.   
   Какая же – чтобы избежать матерного слова – чертова туча дел свалилась на Симонова! Разобраться с редакционным портфелем. Познакомиться с сотрудниками. Уяснить финансовое положение издания. И, наконец, экстренно готовить очередной, для нового и амбициозного руководства как бы пилотный номер. К тому же ситуация осложнялась тем, что согласование (разумеется, как сказано в тексте, «соответствующими организациями») нового состава редколлегии задерживалось: он был утвержден лишь 23 октября.23
   Кстати, этот документ окончательно подтверждает вздорность утверждений Ивинской о ее руководящей должности. В редколлегии «Нового мира» пять отделов. Отдела начинающих авторов нет. К. М. Симонов, что важно для последующего повествования, совмещает должность главного редактора с заведованием отделом поэзии. Ивинская – рядовой литсотрудник, к тому же не слишком усердный. «Она работает (очень неквалифицированно) в день полтора часа – самое большое…», – записывает в дневник Л. .К. Чуковская.24 В остальные же служебные часы либо охотится на мужчин: «вечно бегает по своим делам или флиртует»,25 либо приторговывает чем ни попадя: «Ивинская быстро улепетнула на рынок продавать мыло».26
    Смешно и дико читать, как эта мелкая сошка подает себя: «мой литературный авторитет»,27 или: «Отстаивая стихи возвращенного из лагеря Заболоцкого, я повела себя смелее, чем от меня можно было ожидать».28   
    Николай Алексеевич Заболоцкий, арестованный 18 марта 1938 г, был освобожден из лагеря в марте 1944 г. Проживал в Караганде. В 1946 г. добился права вернуться в Москву, было восстановлено его членство в Союзе писателей. В «Новом мире» (1947 г., №1) опубликованы не стихи, но поэма «Творцы дорог». Изменения в текст, незначительные, скорее, перестраховочные, вносились по инициативе Симонова и Кривицкого, а первоначальные варианты, с совершенно непонятным упорством отстаивала Чуковская. Так, в опубликованном варианте читаем:
                                    «Нет, не напрасно трудится народ,
                                    Вооруженный лампой Алладина!
                                    Настанет час – веществ круговорот
                                    Признает в нем творца и властелина».
Первоначально последняя строка выглядела иначе: «Признает в нем вождя и господина». Вождь, а заодно и господин были убраны, ибо могли истолковываться, как намек на Сталина. Еще в одном месте «виолы» были заменены на «гитары». Тогда усилено боролись с архаизмами, каковым и был сочтен безобидный смычковый инструмент. И так далее. От правки ни лучше, ни хуже этот вполне проходной, вполне советский текст о героическом труде, без ясного указания, что речь идет о рабском труде заключенных, не стал. Это вам не его же «Где-то в поле возле Магадана…». 
   Мнение Ивинской волновало Симонова меньше, чем цены на прошлогодние мандарины. В Японии. «Над стихами будем работать мы вдвоем, – инструктирует он Чуковскую 19 декабря перед отъездом в Кисловодск. – Ивинская только путает. А пока меня не будет – вы одна».29
   «Перелистывая сейчас тот сдвоенный – десятый-одинннадцатый номер «Нового мира» 1946 года – размышляет Симонов три десятилетия спустя, – с которого мы начали свою работу, думаю, что в те очень короткие сроки, которые у нас были (номер был подписан в печать 2/XII-46 г. – В. М.), он был сделан неплохо и даже широко».30
   В номере присутствует киноповесть Довженко «Жизнь в цвету». То была первая публикация после киноповести «Украина в огне», за которую Довженко был подвергнут разгромной критике и, как отмечает Симонов, «как всегда в таких случаях, не было недостатка в охотниках читать эту вещь через лупу».31 На самом деле, все было гораздо серьезнее, ибо, как ныне документально установлено, Довженко буквально висел на волоске, оценивался спецслужбами как идеолог и неформальный лидер националистических кругов Украины и находился под их неусыпным контролем. «Мы хотели напечатать Платонова, своего товарища по «Красной звезде»... Очень хотелось, получив в руки эту возможность, продолжить этим рассказом («Семья Иванова» – В. М.) о возвращении с войны то, что писал Платонов в годы войны в «Красной звезде» и что как-то помогло ему обрести снова более или менее нормальное положение в литературе после сокрушительной критики тридцатых годов».32
   Итак, Симонов планирует публикацию вовсе не Пастернака, так зачем ему просить у него стихи? Появление еще и его в первом номере, сверстанном обновленной редколлегией, выглядело бы перебором, ненужной и глупой фрондой, к которой новое руководство, нацелившееся на длительное и плодотворное руководство лучшим журналом страны, вне всякого сомнения, не стремилось. «В нас крепко сидела война. Мы знали, во имя чего сражались и умирали советские люди, – вспоминает  Кривицкий. – Мы жаждали литературы, способной оглянуться назад, на годы, прожитые в лишениях и в огне, ответить в меру сил на вопросы, заданные современной жизнью, заглянуть в будущее». 33 Ни оглянуться, ни ответить, ни тем более заглянуть отставной интимный лирик был не в состоянии – так стоило ли, тем самым дразня гусей, пускать его в первый номер обновленного журнала? Для соблюдения баланса, в противовес взрывоопасной прозе в этот номер попали идеологически безупречные – комар носа не подточит! – стихи Наровчатова, Смелякова и Луконина. Спустя десятилетия  в этом видится здравый расчет.
   Симонов вспоминает: «Мы с Кривицким не предвидели беды».34 Но она грянула в виде статьи Ермилова, о которой уже известно читателю. Г-н Быков с уверенностью, как если бы ему были доподлинно известны намерения высшего политического руководства СССР, утверждает, что Симонову «предписывался либерализм». Не отдавая себе отчета в неразрешимом противоречии, в том, что этим утверждением он загоняет себя в логическую ловушку: если это действительно так, и публикация рассказа Платонова была санкционирована сверху, то из этого следует, что Ермилов и маячащий за его спиной Фадеев выступили против линии партии и правительства. Версия, оценке и разбору не подлежащая. Поистине апокалипсическая.
   Специально под Симонова в новом руководстве был учрежден пост главного редактора, чем подчеркивалось, что его права очень широки. В подавляющем большинстве случаев – ему самому  решать, а не то и дело бегать на Старую площадь за одобрением. Бесхребетного, трусоватого, не смеющего брать на себя всю полноту ответственности главного редактора Сталин и полугода не потерпел бы. Разумная кадровая политика, понимаешь ли. Права были велики, но не безграничны. Печатать или нет, а если да, то в каком объеме и что именно, многократно раскритикованных Асеева и Довженко, отбывшего срок по политической статье Заболоцкого, Платонова, хотя «в свое время… «Красную новь» чуть было не закрыли из-за опубликованной в ней вещи Платонова (повести «Впрок» -- В. М.), был неимоверный скандал, в связи с чем досталось Ермилову, еще больше, кажется, Фадееву, которого вызывали и мылили шею на самом верхнем полке»,35 –  его компетенция. Не говоря уже о Пастернаке. А вот Зощенко или Ахматова – это не его уровень. И что бы по этому поводу ни измышлял г-н Быков («Симонов добился права»), тот это прекрасно понимал и ничего не добивался. Историю с публикацией «Партизанских рассказов» он подробно освещает в своих воспоминаниях «Глазами человека моего поколения».
   Весной 1947 года Симонов узнает о существовании написанных Зощенко в годы войны, но ненапечатанных рассказов. Прочитав их, он решает «действуя уже на свой страх и риск, без обсуждения на редколлегии,…  отправить их Жданову, находившемуся тогда в Москве и руководившему вопросами идеологии, с моим письмом о том, что я считаю возможным напечатать эти рассказы на страницах «Нового мира», на что, в связи со всеми известными предшествующими событиями, прошу разрешения ЦК (курсив мой – В. М.)».36
   Жданов уклоняется от ответа. В постсоветское время, когда открылись многие архивы, в исторической науке активно разрабатывается гипотеза, что «Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», было лишь эпизодом   длительного противоборства в сталинском окружении между группами Маленкова и Жданова, победа в котором, в конце концов, досталась группе Маленкова. По-видимому, если эта гипотеза верна (право на существование она, бесспорно, имеет), Жданов не желает возвращаться на поле, на котором он уже потерпел поражение.
   Между тем, 13 мая И. В. Сталин принимает в Кремле руководство Союза писателей: Фадеева, Горбатова (Борис Горбатов – секретарь партийной группы Президиума ССП, член секретариата) и Симонова. Присутствовали Молотов и Жданов. После получасового монолога Сталина, в котором он высказывал мысли, серьезно подрывающие представление о нем как об упрямом тиране, душителе любого инакомыслия: «Союз писателей мог бы выпускать своими силами такую «Литературную газету», которая одновременно была бы не только литературной, а политической, большой, массовой газетой. Союз писателей мог бы выпускать такую газету, которая остро, более остро, чем другие газеты, ставила бы вопросы международной жизни, а если понадобится, то и внутренней жизни. Все наши газеты так или иначе официальные газеты, а «Литературная газета» – газета Союза писателей, она может ставить вопросы неофициально, в том числе и такие, которые мы не можем или не хотим поставить официально. «Литературная газета» как неофициальная газета может быть в некоторых вопросах острее, левее нас, может расходиться в остроте постановки вопроса с официально выраженной точкой зрения. Вполне возможно, что мы иногда будем критиковать за это «Литературную газету», но она не должна бояться этого, она, несмотря на критику, должна продолжать делать свое дело.
   Я очень хорошо помню,  – отмечает Симонов,  – как Сталин ухмыльнулся при этих словах».37
   Очень многословно, так сказать, разжевывая. Но, справедливости ради, следует отметить, что именно такой газетой и стала «Литературка» в позднесоветские времена. Сталинская ли это заслуга? Не нам судить.
   После этого Симонов «вдруг решился на то, на что не решался до этого, хотя и держал в памяти, и сказал про Зощенко – про его «Партизанские рассказы»… – что я отобрал часть этих рассказов, хотел бы напечатать их в «Новом мире» и прошу на это разрешения  (курсив мой – В. М.)».38            
   Дальнейший диалог:
  «– А вы читали эти рассказы Зощенко? – повернулся Сталин к Жданову.
  - Нет,  – сказал Жданов,  – не читал.
  - А вы читали? – повернулся Сталин ко мне.
  - Я читал,  – сказал я и объяснил, что всего рассказов у Зощенко около двадцати, но я отобрал из них только десять, которые считаю лучшими.
  - Значит, вы как редактор считаете, что это хорошие рассказы? Что их можно печатать?
  Я ответил, что да.
  - Ну, раз вы как редактор считаете, что их надо печатать, печатайте. А мы, когда напечатаете, почитаем».39         
  Здесь заслуживает внимания все: и ложь Жданова, и то, что Сталин, скорее всего, понял, что Жданов лжет, и «А мы… почитаем». Сталин уже далеко не молод, его физическая форма, следовательно, и работоспособность оставляют желать лучшего, но нет сомнений, что это не пустые слова, что Зощенко он  обязательно прочтет. И тогда-то выяснится, к кому относятся его заключительные слова, в которых, как полагает Симонов (и мы согласны с ним), «был какой-то оттенок присущего ему полускрытого, небезопасного для собеседника юмора».40      
   Итак, очевидно, что ДОБИЛСЯ не имеет никакого отношения к тому, что принято называть правдой факта. Симонов всего лишь информирует Сталина напрямую, чем отчасти нарушает субординацию, ибо ответа Жданова он так и не дождался, испрашивает разрешения и получает его.
   Для публикации Пастернака, а тем более для обращения к нему с просьбой о стихах никакого разрешения Симонову не требуется. Это ясно как божий день.
   Как эта просьба была высказана?
   Вряд ли Симонов назначил Пастернаку встречу, в той круговерти ему было не до встреч, с которыми можно и повременить. Случайное же пересечение было практически исключено. Знакомы они были лишь шапочно, и слишком разнились круги общения, с одной стороны, тридцатилетнего, плоть от плоти своего времени Симонова, пребывающего на пике популярности (в послевоенной стране ходила эпиграмма на Пастернака: «Хоть ваш словарь невыносимо нов, // Властитель дум не вы, а Симонов»), а с другой – пятидесятишестилетнего интимного лирика, чье нежелание разобраться «Какое, милые, у нас // Тысячелетье на дворе?» после всех трагедий и свершений времени, после страшной войны и великой победы уже мало у кого вызывало восторг и умиление. Даже если бы Симонову по какой-то неведомой причине и пришло в голову именно в октябре попросить у Пастернака стихи, он просто-напросто позвонил бы на его московскую квартиру (переделкинская дача не была телефонизирована) по номеру В-1-77-45. А, скорее всего, поручил бы это кому-нибудь из редакционных сотрудников среднего звена. Тогдашний социум был строго иерархичен, и как не пристало Сталину о чем-то просить Симонова, так и Симонову, вознесенному на самый что ни на есть верх писательской пирамиды, не по рангу было заниматься сущими пустяками.
   Перестанем, томя читателя, ходить вокруг да около. Лидия Чуковская, с конца ноября исполнявшая в «Новом мире» обязанности заведующего отделом поэзии, записывает в дневник 6 декабря 1946 г.: «…решила обзвонить по телефону поэтов, от которых журнал ждет стихов для лирической подборки. Начала, конечно, с Пастернака…».41
Итак, за стихами к Пастернаку обращаются только в декабре. Однако уже в октябре происходит событие, несмотря на его очевидную странность, ни одним пастернаковедом не подвергаемое ни сомнению (что их дело), ни исследованию (а вот это – свидетельство недостаточного профессионализма, отягченного комплиментарностью): «…Пастернак в октябре 1946 года появился в редакции, где не был почти десять лет».42 Секта тупо следует за Ивинской, описывающей это восторженно, колористично, с претензией на «литературность» и, как мы долгие годы считали, недостоверно: «Итак в октябрьский переменчивый день в темно-красной комнате, на ковровой дорожке появился бог в летнем белом плаще...».43 Пастернак, хорошо на шестом десятке, разгуливающий по холодной  ветреной октябрьской Москве в белом летнем плаще, a la Ален Делон по Парижу в  мягкой сиреневой дымке – куда же Зинаида Николаевна смотрела? Как она могла выпустить его из дома в таком виде? Его здоровье контролировалось ею весьма тщательно.
   И хотя он всегда был несколько эксцентричен и кое-что в его поведении позволяло Ольге Фрейденберг вспоминать, что в десятые годы он был «с надрывом и чудачествами», Бабелю в тридцатые – говорить о его манере общения, как о материале для «комической поэмы»,44 а Ахматовой в пятидесятые – даже приписывать ему черты «городского сумасшедшего»,45 белый плащ выглядит явным перебором. Мы полагали, что мемуаристка, ради, в ее понимании, красивости, нарядила своего обожэ образца октября 1946 г. в тот самый белый плащ, который они расстилали под собой в подмосковных перелесках холодным летом 53-го.
   «Вздор», – возразила автору жена, быть может, немного раздраженная тем, что очередной порцией россказней о Пастернаке, которого она прежде просто не привечала, а с некоторых пор тихо возненавидела как причину непрекращающихся длительных отлучек мужа в семейное небытие, ее отвлекли от московских эскапад каких-то бундесовых геев в изложении „Der Spiegel“. Жена пользуется заслуженной  известностью одного из лучших переводчиков не только с немецкого, но и на немецкий, и видели бы вы, как негодующе трепещут ее тонкие ноздри, когда после нижайших уговоров, она помогает нам разобраться с «переводом» «Фауста». За что выражаем ей глубокую признательность. «Взгляд на вещи мужского шовиниста. Какая бы она ни была оторва, как ни проспиртовались ее мозги, женщина никогда не забудет, во что был одет мужчина ее мечты при их судьбоносной встрече. И никаких возражений – может, октябрь был очень теплый».
   Не по-детски вздохнув, автор отправился наводить справки о температурном режиме в Москве в октябре 1946 г. Люди, внимайте словам умных жен! Первая половина октября выдалась едва ли не парижской: согласно «Вечерней Москве», сообщающей не прогноз, но данные дня прошедшего, температура в тени держалась в районе +10, а дни стояли солнечные. Так что белый плащ вполне мог иметь место, но никак не позднее 15 числа, когда резко похолодало. Выслушав результаты разысканий, жена сказала: «Учись, студент» и вернулась к „Briefe in die chinesische Vergangenheit“ Герберта Розендорфера, остроумием и познавательностью которых не устает восхищаться.
   Зачем же между 10 и 15 октября 1946 г. Б. Л. Пастернак явился или, выражаясь его несусветным языком, «занес стопу» в редакцию «Нового мира»? Держа ее, злосчастную, подмышкой. Аккуратно упакованную в газету с «Постановлением о журналах «Звезда» и Ленинград». Несложно реконструировать процесс появления этого дурацкого оборота в стихотворении 1936 г. Он хотел сказать, что его занесло в гриппозный зимний Тифлис, но рифма к слову грипп никак не подбиралась. Поэтому пришлось: а) дать разговорный вариант предложного падежа; б) ввести рифмующуюся с ним стопу; в) а ритмическую пустоту заполнить первой же подвернувшейся глагольной формой. Но занести стопу в сумерки Тифлиса – явное насилие над языком, что понятно любому человеку, способному его чувствовать. Занести можно одолженную у приятеля книгу, белье в прачечную, руку для удара, инфекцию, сиречь, заразу, в крайнем случае, ногу на тротуар или ступеньку. Иной литературовед с уклоном в психоанализ, быть может, и попробует объяснить стопу, в более или менее неуклюжих сочетаниях мелькающую в его творчестве (обнаруживается она и в «Рождественской звезде», и в «Докторе Живаго»), подростковой травмой – свалился с лошади и получил перелом стопы, следствием чего стала легкая хромота. Тягаться с надуманными фрейдистскими толкованиями мы не станем. Лишенный чувства языка, он сплошь и рядом коверкает его, на удивление нетребователен к результатам, зато исключительно падок на гонорары, а потому  готов отдавать в печать, в общем-то, кое-как зарифмованный словесный мусор. 
   Однако вернемся к исследуемому событию. Какова цель его прихода? Вручить письмо Симонову и Кривицкому? Это вряд ли. Даже если мы и не правы, а все исторические факты и наши соображения гроша ломаного не стоят (впрочем, пусть патентованные пастернаковеды попробуют доказать это), останется необъяснимым еще одно обстоятельство. Клиент, как нам уже известно, считал себя выдающейся личностью, поэтом-пророком. Создание, совершенствование и поддержание в рабочем состоянии мифа о своей исключительности составляли важную часть его отношений с действительностью. Если уж такая надмирная величина и снисходит до посещения какой-то там редакции, то это должно быть надлежащим образом обставлено. Встречает его высшее руководство, торжественно, на глазах у сомлевших от эпохальности зрелища подчиненных проводит в начальственный кабинет, где и происходит историческая беседа, в ходе которой и состоится передача «скромного» послания. Обо всем этом знаменитости, конечно же, не раз расскажут современникам и напишут в мемуарах. Тем самым давая пищу для размышлений будущим исследователям. Между тем, рассказы не зафиксированы, а мемуары, за исключением воспоминаний Ивинской, безмолвствуют. Так, например, Наталия Бианки (Ивинская, обезьянничая, переиначивает ее фамилию на пастернаковский лад - Бьянки), в те годы работавшая в «Новом мире техническим редактором, не запомнила Пастернака, хотя и видела его: «В нашу комнату вошел Пастернак сорок шестого года.
    А я стояла у окна – мы с Наташей собирались идти обедать».46 
    А вот его появление в январе следующего года отложилось в ее памяти: «Запомнила приход в редакцию Бориса Леонидовича Пастернака. Я узнала его сразу. Такое лицо достаточно увидеть один только раз.  На нем серая барашковая шапка, довольно высокая, серое пальто с серым мерлушковым воротником – и валенки.
    Войдя, он снял шапку и низко, почти до полу, не обращаясь ни к кому, поклонился».47 Под Толстого, что ли, косил?
    Наталье Павловне Бианки, на старости лет и в свете нобелевского лауреатства, видите ли, стыдно признаться, что до того, как между октябрем и январем о своем новом и очень перспективном ухажере и его предстоящем приходе ей все уши ни прожужжала ее редакционная подружка Ивинская, она, выражаясь современным языком, от Пастернака не ФАНАТЕЛА и в лицо его не знала. И когда в октябре в «Новом мире» появился несколько чудаковатый старик, которого никто из руководства не ждал и не приглашал, она никак не связала визитера с поэтом, о котором, будучи тридцатилетней современной женщиной, наверное, что-то и слышала, а не исключено, что и прочитала, правда, без особого восторга, несколько его стихов. Не более того. Это к вопросу о его, якобы, широчайшей популярности.
«Когда Наташа позвала меня обедать, – пишет Ивинская, – я со злостью отозвалась:
    – Перестань, пожалуйста, не видишь, что я занята!
    – Ах, Боже мой,  – сказала она ядовито и ушла обедать одна».48
    В октябре 1946 г., в режиме реального времени, техреду «Нового мира» обед важнее, чем лицезрение Пастернака, но postfactum, в мемуарах, конечно же, следует (те самые «добрые нравы литературы») подчеркнуть запоминаемость его лица.
    Чтобы ему был обеспечен прием, соответствующий его представлениям о собственном статусе, Пастернаку надлежало хотя бы условиться о визите. Но  этого не было. Ни с кем из руководства он не общается. Скорее всего, ни Симонова, ни Кривицкого не было на месте, поскольку в те дни они, утрясая организационные и кадровые вопросы, мотались между Старой площадью и Секретариатом ССП. «Б. Л. недолго пробыл в редакции. Он о чем-то говорил с З. Н. Пиддубной, поцеловал мне и ей руки и – ушел».49 Г-н Быков, камуфлирующий свою не то безграмотность, не то злонамеренность высказываниями, типа, «и если разобраться, почитать документы», заявляет что  «Зинаида Николаевна Пиддубная, работавшая с Ивинской в ОДНОМ ОТДЕЛЕ(курсив мой – В. М.), представила их друг другу».50
   На первый взгляд, в высшей степени нелепый визит! Он, что, приперся только для того, чтобы быть представленным Ивинской, полюбезничать с ней и о чем-то пошушукаться еще с одним мелким литсотрудником, некой Пиддубной – и все дела? А «скромное» письмо Симонову и Кривицкому? Он его так и не передал?
   Передал. Только не письмо. Заявку на роман и получение 25%-ного единовременного аванса. И тому, кому надо. И вовсе этот визит не нелеп. Напротив, он тщательно продуман и, в плане того представления о себе, которое Пастернак, как это ему всегда было свойственно, хочет навязать окружающим, исключительно целесообразен. Надмирному надо сделать вид, что ему, аристократу свободного духа, давно и безвылазно обосновавшемуся на горних высях, ничего неведомо о перестановках в руководстве «Нового мира», о назначении Симонова. Хотя в Переделкине об этом, наверняка, судачили на всех углах. Отсюда адресация: не Симонову/Симонову и Кривицкому, но «в редакцию «Нового мира». И он, поэт-пророк, вознамерившийся осчастливить мироздание романом, нисколько не сомневаясь, что любой издатель придет в восторг от его предложения, уцепится за возможность заполучить ГЕНЬЯЛЬНОЕ творение, пишет, якобы, письмо, прекрасно при этом сознавая, что, по правилам делопроизводства, зарегистрируют это послание именно как заявку. И, никого не предуведомляя, по-простому, так сказать, по-свойски приносит его в редакцию. С одной стороны, какая демократичность! А с другой – какая трогательная непрактичность, наивность гения, бесконечно далекого от знания канцелярских процедур!. На самом деле предприниматель от литературы прекрасно понимал, что тот единственный редакционный сотрудник, который ему и нужен, окажется на своем рабочем месте. Так оно и случилось. Ибо Зинаида Николаевна Пиддубная – вовсе не товарка Ивинской по отделу поэзии. Она – секретарь редакции «Нового мира». Разумеется, для Дмитрия Львовича Быкова разбирательство и изучение документов – не его чашка чая. Так хоть бы восхваляемую и превозносимую Ивинскую более-менее внимательно читал! «…Наш секретарь редакции Зинаида Николаевна Пиддубная, пожилая гуцулка, сохранившая от прежней красоты длинные черные глаза и длинную шею, за которую мы невежливо прозвали ее змеищей…».51 Она-то ему и нужна! Так как по роду службы именно секретарю редакции надлежит принять документ, соответствующим образом оформить его поступление, присвоить входящий номер и сообщить его заявителю. Что и требовалось доказать
   Во взаимоотношениях Пастернака с «Новым миром» произошли две самостоятельные истории, которые на определенном этапе совместились во времени.
   Первая началась в октябре 1946 г. и по его, а не Симонова,  инициативе. Забегая вперед, сообщим, что закончится она только весной 1949 г., когда, под угрозой бесспорного взыскания по суду, Пастернак все-таки вернет «Новому миру» часть полученного в январе 1947 г. аванса.52 В октябре 1946 г. он, прослышав о переменах в руководстве журнала, подумал, а не удастся ли разжиться деньжатами, получить от новых, малосведущих в издательской кухне   руководителей хороший авансик за роман, который он без году неделя как начал писать. Обращаться за предоплатой к прежнему руководству не имело смысла, ибо к тому времени все, хоть как-то причастные к издательской деятельности, были наслышаны о его, ну, как бы это помягче выразиться, ну, в общем, о его не полной щепетильности в финансовых вопросах. Затея удалась.
   Вторая началась 6 декабря 1946 г., когда для журнального проекта, рассказ о котором предстоит, редакция «Нового мира», в лице Л. К. Чуковской, попросила его представить в журнал несколько новых стихотворений. Закончится она 7 марта 1947 г., когда накануне своего отъезда в Англию Симонов объявит Чуковской: «– Знаете, Пастернака [стихотворение «Март»] мы не будем печать».53         
   Понятно, что не с кругозором г-на Быкова разбираться во всех этих хитросплетениях прошлого. Для воссоздания картины, для установления истины, пусть и промежуточной (в исторической науке любая истина промежуточна, и срок ее жизни – лишь до обнаружения новых источников), необходимо обладать, обойдемся без ложной скромности, высоким интеллектом и хваткой незаурядного профессионала. Умением увидеть все стороны проблемы, противоречия и нестыковки существующих интерпретаций, а также сноровкой и изобретательным рвением в отыскании недостающих источников. Это только со стороны может показаться, что документы, детализирующие и проясняющие ход перестановок в руководстве «Нового мира» поджидали нас в Государственном архиве Российской Федерации. На самом деле догадка о необходимости их розыска пришла далеко не сразу. А на установление их местонахождения (за прошедшие десятилетия места хранения неоднократно менялись) потребовалась пара месяцев кропотливой, до поры, до времени безрезультатной и неблагодарной работы. На каком-то этапе, чтобы сдвинуться с мертвой точки, пришлось обращаться в Администрацию Президента, в ведении которой в настоящее время находится издательство «Известия». Но мы не сетуем. Конечно, при нынешнем обилии публикаций, особенно по специальным сюжетам, утверждать что-то наверняка – опасно, но, похоже, именно мы вводим их в научный оборот.
   С другой стороны, не настолько же г-н Быков глуп, чтобы не понимать, что следует или отталкиваться от даты в дневнике Чуковской, или доказательно ее опровергнуть.    
   В наш скорбный век и в нашей России любая Ложь, если она умащена свободолюбивой, правозащитной риторикой и обвешена цацками постмодерна, норовит выставить на всеобщее обозрение свою, для проницательного ума омерзительную, наготу. Эта Ложь всегда будет поддержана и продвинута активистами неформального, но разветвленного, сплоченного и влиятельного общественно-политического движения «Сгинь, Россия!», миноритариями открытого акционерного общества «Модернизация через оккупацию». Ей обеспечены эфиры, тиражи и даже премия «Национальный бестселлер».
   Россия, ты слишком велика и изобильна, поэтому сгинь с политической карты мира. Твое народонаселение – резервуар дешевой рабочей силы, поэтому мы поселим в их душах отвращение к тебе, империи зла, чье прошлое – непрекращающаяся череда кровавых и бессмысленных злодеяний. Мы добьемся, что лет, этак, через двадцать-тридцать твои дети, выстаивающиеся в очередь для участия в благотворительной программе усыновления «Вдохнуть глоток свободы – и умереть», на вопрос, о чем слова великого поэта «Ты ужас мира, стыд природы, упрек ты Богу на земле»? – будут без запинки отвечать: «О проклятой и пр;клятой России».   
   Задумка модного беллетриста, выбросившего на рынок жизнеописание автора халтурного АНТИРУССКОГО романа, столь же апологетическое, сколь и лживое, была по достоинству оценена ненавистниками и клеветниками России. (Мы сознательно опережающе вводим определение АНТИРУССКИЙ, чтобы вдумчивый читатель мог сам, без давления сторонних соображений, поразмышлять, на каком основании автор осмеливается на утверждение, что «Доктор Живаго» – именно антирусский, а вовсе не, как то принято считать, антисоветский роман). Мария Розанова, потомственная профессиональная инакомыслящая, от полноты чувств даже возмечтала, чтобы о ее муже были написаны две книжки: Лазарем Флейшманом и «Димой Быковым. Просто это вообще настолько разные стихии, разные силы, и настолько это было бы непохоже друг на друга и очень забавно, поэтому это было бы очень здорово (орфография источника – В. М.)».54 А что, вполне разумно. Апологетическую биографию, не исключено, что эмгэбэшного внештатника, выпустившего в мир «Россия – Сука», без фальсификаций и лжи нипочем не создать. А два проверенных профессионала, разделив сферы ответственности, справятся. Лазик – выдаст наукообразную элитную версию, снабженную ссылками и указателями. А Димочка – разухабистую и отвязную. На потребу постсоветскому мещанству, в основном квартирующему в двух мегаполисах. Мы никогда не скрывали своего отношения к этой публике.55 Неистребима ее любовь что к навязшей в зубах свободе слова (между прочим, отсутствующей в основополагающих международных актах по правам человека), что к новомодным этнонациям и ювенальной юстиции. А сакральная вера в живительную силу привозных идей и практик выдает ее глубинное родство с простодушными меланезийцами, приверженцами культа карго. Угодить ей проще простого: побольше славословий свободной личности, терминологии постмодерна, третирования всего советского и кощунственных для любого русского человека фраз типа: «Вся русская революция затеялась для того (или, если угодно, потому), что Юрия Живаго надо было свести с Ларой, чтобы осуществилось чудо их уединенной любви в Варыкине…».56 А вся последующая история великой страны, вероятно, случилась для того, чтобы он мог написать эту пакость.                  
   Г-н Быков и до «Бориса Пастернака» не скупился на отвратительные высказывания. Так, например, выступая по радио «Свобода» 18 декабря 2006 г., он провозглашал: «…Я вообще призвал бы оценивать историю России вне моральных категорий. Потому что страна, которая живет по такому достаточно механическому природному циклу, она, по-моему, в этих категориях не должна оцениваться».57 Истоки подобной, с позволения сказать, историософии высвечиваются, если произнести тираду по-немецки, восклицательными знаками оттенив ее пропагандистский, митинговый характер: „Im allgemeinen w;rde ich dazu auffordern, die Geschichte Russlands au;erhalb der sittlichen Kategorien zu beurteilen! Denn ein Land, das nach einem ziemlich mechanischen Naturzyklus lebt, sollte meiner Meinung nach nicht in diesen Kategorien beurteilt werden!“ Из брошюрки Министерства народного просвещения и пропаганды, изданной для сражающихся на Восточном фронте солдат вермахта и развивающей излюбленные мысли рейхсминистра: «Отними у народа историю – и через поколение он превратится в толпу, а еще через поколение им можно управлять, как стадом»; «Русские – это не народ в общепринятом смысле слова, а сброд, обнаруживающий ярко выраженные животные черты». Да что там животные! Налицо природный цикл растительного царства. Не история великой цивилизации, а сплошное недоразумение, абсурдное и кровавое,  пригодное, разве что,  в качестве сырья для «ЖД». 
   «Для русского национального характера Брежнев – это действительно оптимальный режим».58 А это – квинтэссенция англо-саксонской рафинированной русофобии, маскирующейся под советологию, формально отрасль политической науки: «Bearing in mind the specific features of the Russian national character, it should be acknowledged that a Brezhnevite regime is indeed the best government system for Russia and its people».  .
    В своих начинаниях современные продолжатели дела разворачивающих, ломающих, о которых некогда писал Ходасевич, ни Бога, ни черта не боятся. Назвать их БЫКОВЫМИ автор решается не без опасений. Отстаивая свое приоритетное право на прибыльный бренд, Улицкая (ladies first), В. Сорокин, Ерофеев (который не Венедикт), того и гляди, по судам затаскают, до Страсбурга дойдут. Дама и господа, мы отдаем должное вашим стараниям, но у нас на всякий роток не хватит ни сил, ни времени. О Пастернаке написал все-таки Быков, так что уж не взыщите, БЫКОВЫ.
    Следуя принципу: со мной хорошо – я в два раза лучше, со мной плохо – я вдесятеро хуже, мы будем и впредь безжалостно гнать и пинать виртуального Быкова, осатаневшего от безнаказанности наглеца (мы чтим Уголовный кодекс, и телеса его нам без надобности). Не только видя в том свой профессиональный, а отчасти, и гражданский долг, но, прежде всего, потому, что это занятие приносит ни с чем не сравнимое интеллектуальное и эстетическое удовольствие. После особо удачных тычков и затрещин, распевая куплет из неисчерпаемого репертуара бравого солдата Швейка, который, в эпоху постепенного стирания гендерных различий и торжества стиля unisex, представляется вполне допустимым:

                     «Она и черта не боялась,
                     Но тут попался ей солдат».

 
Примечания:
1 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 666-673.
2 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IX, с. 475.
3 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т.2 , с. 56.
4 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. IX,  с. 497.
5 Там же, с. 473.                  
6 Там же, с. 286-287.                  
7 Там же, с. 475.                  
8Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 112.
9 Борис Пастернак. Материалы для биографии, М., Советский писатель, 1989, с. 590.      
10 Там же.                  
11 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, ед. хр. 377.      
12 Константин Симонов, Собрание сочинений, т. 12, М., «Художественная литература», 1987, с. 35.      
13 Александр Кривицкий, Елка для взрослого, или Повествование в различных жанрах / «Знамя», 1980, №5, с.71.
14 Александр Гладков, Встречи с Пастернаком / Гладков А. К. Не так давно: Мейерхольд, Пастернак и другие.  – М.: Вагриус, 2006, с. 351.
15 Там же, с. 456.               
16 Константин Симонов, Глазами человека моего поколения / Константин Симонов, Истории тяжелая вода, Москва, Вагриус, 2005, с. 361.
17 РГАЛИ, ф. 1702, оп. 2, ед. хр. 50.
18 ГА РФ, ф. Р-1244, оп. 5, ед. хр. 120.
19 ГА РФ, ф. Р-1244, оп. 5, ед. хр. 119.
20 ГА РФ, ф. Р-7523, оп. 5, ед. хр. 527.
21 ГА РФ, ф. Р-1244, оп. 5, ед. хр. 118.
22 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 13. 
23 См.: ГА РФ, ф. Р-1244, оп. 5, ед. хр. 120.
24 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 113.
25 Там же, с. 105.                  
26 Там же, с. 113.                  
27 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 13 
28 Там же, с. 25.                  
29 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 89.
30 Константин Симонов, Глазами человека моего поколения / Константин Симонов, Истории тяжелая вода, Москва, Вагриус, 2005, с. 363.
31 Там же.                  
32 Там же.         
33 Александр Кривицкий, Елка для взрослого, или Повествование в различных жанрах / «Знамя», 1980, №5, с.72.
34 Константин Симонов, Глазами человека моего поколения / Константин Симонов, Истории тяжелая вода, Москва, Вагриус, 2005, с. 363. 
35 Там же.         
36 Там же, с.367.         
37 Там же, с.377.         
38 Там же, с. 382.         
39 Там же.         
40 Там же.         
41 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» /  Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 87.
42 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 666.
43 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 17. 
44 См.: Исаак Бабель, письмо к Т. Н. Тэсс от 1 июля 1935 г. / Бабель И. Э.. Собрание сочинений. Т. 4 – М.: Время, 2006, с. 337
45 См.: Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой», Т.2 , с. 341.
46 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 18. 
47 Наталия Бианки, К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания. – М.: Виоланта, 1999, с. 135. 
48 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 18. 
49 Там же.
50 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 679.
51 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 15. 
52 См.. Письмо Пастернака Симонову от 9 апреля 1947 г. / Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 563-564.
53 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 132.
54 http://www.svoboda.org/content/transcript/2226625.html
55 См.: В. Молотников, Рассуждение на открытие сезона Публичных лекций Полит.Ру (http://vladmolod60.livejournal.com/1810.html);
В. Молотников, Назойливость  и бессилие экспертов (http://maxpark.com/user/1185164030/content/513962);
В. Молотников, Развенчание Алексея Миллера, всякая всячина и кое-что о Полит.Ру (http://maxpark.com/user/1185164030/content/752189).
56 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 735.
57 http://bigbook.ru/articles/detail.php?ID=2075
58 Там же.


Рецензии
Какая уж тут полемика... Кстати, любезный, лечиться не пробовали? Напрасно, батенька, напрасно. Медицина, знаете ли, развивается стремительными темпами, и то, что раньше было приговором, ныне если и не окончательно излечимо, то добиться стойкой ремиссии, в общем-то, удается. Душ Шарко, токи высокой частоты и - пилюли, пилюли и еще раз пилюли. Желательно, патентованные.С другой стороны, низкопробное хамство неизлечимо.

Владимир Молотников   30.05.2013 11:46     Заявить о нарушении
Эту краткую - и робкую - заметку я написала до прочтения серьёзного, глубокого исследования Владимира Молотникова, которое многое мне объснило в моём неприятии неуместной "гениализации" творчества Пастернака:

Дева в столбняке!

Перечитывая "Живаго"

В юности, читая роман в « Новом мире », помнится, никаких « странностей » не замечала, а ведь нельзя сказать, что была вовсе неквалифицированным читателем. Невольно возникает вопрос: не делалась ли предварительная корректорская правка для публикации в таком солидном издании ? К сожалению, ответить на этот вопрос трудно : нет под рукой того давнего номера « Нового мира », чтобы сравнить с текстом книги издательства « Эксмо », Москва, 2006 г.

А странностей, увы, немало предстаёт изумлённому взору читателя, вот некоторые из них:

« Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию. » ;
« …другие молча анатомировали по углам » ;
« На Свентицкой и Тоне, быстро приблизившихся к Юрe, не было лица. » ;
« В этот день отдало после сильных морозов. »
« Тоне очень шёл траур. » ;
« Их венчали в Духов день, на второй день Троицы, когда с несомненностью выяснилась успешность их окончания. » ;
« Она быстро встала и вышла из палаты, чтобы овладеть собою в коридоре. » ;
« Где-то островками раздавались последние залпы сломленного сопротивления. » ;
« В это время на склад вышел доктор. » ;
« Он во многих работах по медицине косвенно затрагивал его. » ;
« И он любил на стихах этот облагораживающий отпечаток. » ;
« ...жар он задвинул в самый зад топки…»;
"Каждую минуту слышался чистый трехтонный высвист иволог..."

и так далее .

А есть ещё стихи , такие , например :

« Конь и труп дракона
Рядом на песке.
В обмороке конный,
Дева в столбняке. » (« Сказка »)

Стилистическая несовместимость здесь просто криком кричит : « труп дракона », « дева в столбняке ». Кроме того, если « в обмороке », то уже и не » конный », не с конём же на пару в обморок упал ?

Так писать по-русски в XX веке – едва ли прилично. Конечно, при переводе многое неизбежно сглаживается, все эти "в зад топки" и проч. Мне неизвестно, читал ли кто-либо в Нобелевском комитете произведение Пастернака в оригинале? В любом случае, присуждение литературной премии за такой текст, увы, поселяет в уме сомнения в профессионализме комитета.

Конечно, отечественные корректоры смогли бы помочь автору исправить стилистические ошибки, а также, возможно, указали бы и на рыхлость, недоработанность композиции, но… роман некогда был опубликован на Западе « в первозданном виде », a в наше время, видимо, так и перепечатывается, со всеми досадными промахами - уже как некий сакральный текст.

13 мая 201

Татьяна Денисова 2   31.05.2013 16:16   Заявить о нарушении
Вот адрес этой заметки:
http://www.proza.ru/2013/05/13/1286

Татьяна Денисова 2   31.05.2013 16:24   Заявить о нарушении
Олег Матисон, что же вы так кичитесь своим невежеством?! Уж лучше бы промолчали.

Агата Майн   18.01.2014 17:59   Заявить о нарушении
Агата, а это "религия" такая: пастернакианство ) Как тут беседовать, спорить? Ведь не слышит никаких доказательств, чётки словесные перебирает ) Религиозный фанатизм... вот какая штука.

Татьяна Денисова 2   18.01.2014 22:43   Заявить о нарушении
О "Евг. Онегине" почитайте-ка у Ю.М. Лотмана, "В школе поэтического слова".

Татьяна Денисова 2   18.01.2014 23:53   Заявить о нарушении
Да... Лотмана не читали. Да и других едва ли.

Татьяна Денисова 2   19.01.2014 00:17   Заявить о нарушении
Ответы - в строго научном исследовании В. Молотникова. Читайте. Следите за публикациями новых глав.

Татьяна Денисова 2   19.01.2014 00:49   Заявить о нарушении
Если уважаете, то, может быть, прислушаетесь? Вам бы извиниться перед В. Молотниковым.

Татьяна Денисова 2   19.01.2014 02:12   Заявить о нарушении
Татьяна, это, конечно, верно. Но терять надежду на то, что хоть крупицы дойдут до человека, я отказываюсь. И по мере скромных сил буду "долбить", "мягко, но твердо". Уже несколько месяцев осторожно, дозированно пытаюсь склонить на свою (нашу) сторону любезных мне людей, которые поначалу решительно отказывались "прекратить восхищаться". И ведь получается!
Очень отрадно читать Ваши комментарии. Раньше я заглядывала в ПрозуРу без авторизации, внимательно слежу за полемикой.

Агата Майн   19.01.2014 14:50   Заявить о нарушении
Благодарю Вас, дорогая Агата! Гуманное, патриотическое дело делаете.
Надеюсь, что графоманский рОман будет, наконец, выброшен из школьной программы!
Вот, если желаете, ссылка на замечательную работу В. Сафонова:
http://www.proza.ru/2013/12/09/554

Татьяна Денисова 2   19.01.2014 15:15   Заявить о нарушении
Спасибо на добром слове, Татьяна. И за ссылку тоже, только этот автор мне давно знаком и в бумажном (увидела в метро девушку, читающую его книгу, и тут же поехала покупать, достался последний экземпляр!), и в электронном варианте. Что до Владимира Молотникова, то стараюсь не пропускать его публикаций. Безгранично уважаю его, его труд и гражданскую позицию. Но полемист он, на мой взгляд, мягко говоря, "не правильный". Отвечает на хамство грубостью. А ведь с его умом и эрудицией мог бы играючи не только поставить на место болвана, но и перетянуть из стана врагов на свою сторону. Аргументов у него, уверена, предостаточно. Просто некоторым заскорузлым недоумкам пришлось бы разжевывать и порционно вкладывать информацию в хилый мозг. И времени на это жалеть не следует. Я ему непременно напишу (если осмелюсь), пока с нетерпением жду очередного продолжения и не хочу отвлекать. Надеюсь, он еще порадует нас с Вами. В предвкушении следующей "порции",
Ваша Агата

Агата Майн   19.01.2014 18:08   Заявить о нарушении
Так издана книга! Не знала, порадовали, Агата, спасибо )
Полемист В. Молотников, мне кажется, тоже очень достойный, ничего такого не замечала. Ведь что только пишут фанатики эти самые...
Да, будем ждать нового, пожелаем уважаемому автору успешной работы!
Ваша Т.

Татьяна Денисова 2   19.01.2014 19:18   Заявить о нарушении
Поверьте, Олег Матисон, никому и в голову не придет осуждать Вас. Мы все дружно уже пожалели Вас. Желаю здоровья и удачи, и душевного спокойствия.

Агата Майн   20.01.2014 17:57   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.