Глава шестая Первое свидание

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ.
МОНОЛОГ ЗОИ.


1.

     Маленькие, уютные ресторанчики, тесно соседствующие друг подле друга, немного смущали своим многообразием, и возникало какое-то нерешительное желание  зайти или не зайти?
     Так имея многое, всегда ищешь лучшее!
     Но мест нигде не было, и Зоя со Степаном почти дошли до конца Третьяковского переулка, пока не увидели привлекательное название «Тореро» с обнадеживающей вывеской «МЕСТА ЕСТЬ».
     На них сразу же пахнуло ароматом только что приготовленных свежеиспеченных булочек.
     Около стойки бара, выхваченной из полутьмы изобилием подсвеченных и красиво расставленных бутылок, никого не было.
     Джазовая не давящая музыка располагала к интиму.
     Степан огляделся.
     Из двенадцати столиков три оказались свободны.
     Зоя со Степаном выбрали тот из них, что находился в отдалённом углу.
     Зоя сняла кожаный плащ.
     Вещи можно было повесить тут же, на стоящей за их столиком рогатой вешалке.
     У Степана появился шанс ещё раз полюбоваться её фигурой.
     Посмотреть действительно было на что.
     Очень тонкое шерстяное платье с глубоким вырезом выгодно облегало очертания бюстгальтера, который с трудом удерживал массивные, стесняющие их хозяйку груди с почти осязаемыми сосками.
     Зоя повернулась спиной, и Степан продолжил оценивать её талию шахматной пешки, плавно переходящую в большую округлую попу.
     Разглядеть же остальное помешал стол, но Степан и так помнил длинные Зоины ноги, упакованные в кожу малиновых сапожек со стальной опасной шпилькой острого каблучка.
     Степан, сняв рыжую с подпалом куртку из выпуклой ромбами шкуры аллигатора, остался в чёрной кожаной жилетке  и в своей талисманной крокодиловой шляпе с широкими массивными краями.
     Зоя впервые увидела его татуировку.
     Это оказалась самая необычная из всех когда-либо увиденных ею тату, которая очевидно давно уже срослась с его поджарым телом.
     На плече был выколот пегас, крылатый конь,  крылья которого уходили глубоко за спину. Весь рисунок был выполнен в коричнево-чёрных полутонах с небольшой добавкой белого.
    Степан, внимательно смотря на сидевшую перед ним красотку из-под тени пол своей экзотичной шляпы, откинулся на спинку стула и незаметно вытер повлажневшие руки о грубые кожаные штаны, затем также незаметно, нога об ногу, стащил с себя тесные казаки, и внимательно стал изучать её милый ротик, который начал говорить, и говорил он о чём-то очень важном, но то ли звучащая ресторанная музыка, то ли зажжённая официантом мерцающая свечка, мешали Степану сосредоточиться.
2.
   
     Так что же всё-таки говорила Зоя? Отчего Степан так легкомысленно пропустил мимо ушей и не придал никакого значения тому, что пыталась донести до него эта заурядная женщина?
     Отчего, умудренный опытом мужчина так сиюминутно и легкомысленно распорядился своей жизнью и сам ринулся в супружеские сети  той, кого он знал всего лишь три недели?
     Иногда мы совершаем такие поступки, что жалея о них всю свою последующую жизнь, никак не можем понять, в чем причина того, что мы сотворили?
      Быть может, временное помутнение рассудка?
      Я думаю, что причина тут кроется в ином, в том, что человек запрограммирован совершать такое, как будто сама судьба вынуждает делать его  это.
    Для объяснения же того, отчего так поступил Степан, позвольте мне сделать маленькое отступление, и рассказать вам одну поучительную историю о своей давней и некогда близкой подруге, которая, несмотря на свой прагматичный ум довольно-таки неглупой  женщины, умудрилась выйти замуж четыре раза и всё  за людей самых что ни есть не только неподходящих для неё,  но и вредных для самого её существования!
    Более того, являясь натурой яркой, классической женщиной с глянцевой обложки, эта моя знакомая с самого своего поступления в консерваторию, лишь позволяла  любоваться собой, никого даже не подпуская к себе.
     И вот настал момент, когда тот, кто ей действительно нравился, и кого она, может быть, уже и полюбила, устав от её холодности и неопределенности, взял да и женился на её институтской подруге! 
    Тогда моя знакомая не нашла ничего лучшего, как в отместку выскочить за человека случайного, того, кто также ухаживал за ней, но был ей абсолютно безразличен!
     Далее в течение пяти лет она мучила и себя и этого своего бедного мужа! В результате чего сердце его не выдержало и он умер.
     В этот самый момент я и познакомился с ней, когда, работая учительницей музыки, моя знакомая опять обросла шлейфом поклонников, среди которых был и ваш покорный слуга.
     Были среди них и те, кто хотел жениться на ней, даже несмотря на пятилетнюю дочь от первого брака и её крайнюю бедность.
     Но жизнь так и не научила её ничему, она в душе осталась прежней студенткой консерватории, мечтающей выйти замуж за иллюзорного принца, за образ выдуманный ею и даже точно несформулированный. 
     Но  вот, в какой-то момент у неё произошел очередной душевный срыв, и она, находясь в этом магическом и роковом для неё оцепенении выходит замуж за человека, чуждого ей не только по духу, но и по образу мыслей.
     Второй её муж оказался военный. Эдакий бравый служака, про таких еще говорят «два метра роста и два грамма ума»!
     Поначалу всё шло вроде ничего. Но лишь сексуальное наслаждение друг другом иссякло, и военный ею насытился, с этого момента пошли бесконечные скандалы, порой даже переходившие в драки!
     Их брак закончился очень скоро долгим судом и разделом имущества, из-за которого моя приятельница оказалась со своей несовершеннолетней дочкой где-то на окраине города.
     После этого, второго по счёту, неудавшегося супружества было еще два брака, таких же неудачных и неоправданно глупых, о которых мне даже и неудобно рассказывать, скажу лишь, что в третий раз она вышла за  таксиста, эдакого «водилу с беременным животом».
     С ним она умудрилась прожить более двух лет.
     Последнее на сегодняшний день супружество у нее случилось с сантехником из местного ЖЭКа, но и оно, кажется,  близится к печальному финалу.
     И что же? Когда я в очередной раз участливо выслушал все её излияния о судьбе такой витиеватой и высказал свои соболезнования по поводу того, как ей не везло в жизни, и что она такая несчастная, как же возмутилась эта моя знакомая! Как она вспыхнула вся! И стала доказывать мне, а скорее всего самой же себе, что всё это не так, что она жила интересной жизнью, и что столько прекрасных мужчин ухаживало за ней, что другой и не снилось!
      Не в этом ли кроется суть её несчастий? Не в той ли гордыни и самоуверенности, что именно она сама, по своей воле желает распоряжаться, как своей, так и чужой жизнью?
     Что не идет она за божественным светом любви, а исходит из каких-то своих, запутанных мыслей и мыслишек, которые и разбередили  жизнь её, и жизнь её ребёнка,  разорвали по кусочкам, и не склеить теперь ничего, как бы она не была уверенна в обратном!

3.

     Итак, Зоя не находила себе места.
     Что же ждала она от этого экстравагантного парня в нелепой крокодиловой шляпе?
     Начну с того, что с самого начала он её не впечатлил.
     Короче, не понравился как мужчина.
     Да! Да! Да!
     Но в его добрых глазах читалась такая неподдельная грусть и одиночество, что пройти мимо этого было бы невозможно!
     А его голос? Его сильный, не по росту этого человека, голос!  Он сразу же удивил её ум, но не покорил её сердце!
     И этот ум, растревоженный столь удивительным объектом для своих наблюдений, начал хаотично  работать, высчитывая всевозможные комбинации того, как можно использовать данную находку для перспективы  её, Зоиного счастья!
     О! Как же ей хотелось, чтобы она могла бы полюбить его, этого явно отличного от иных людей человека!
     И тут включалась в дело фантазия:
     Вот если бы к этому сильному голосу добавить хотя бы сантиметров пятнадцать роста, которые Зое так не хватало после её первой любви, любви, которую она до сих пор помнила и никак не могла простить того, что её первый муж… (Ха-ха – муж! Как это громко сказано - МУЖ, а ведь этому безвольному мальчику было не более девятнадцати лет!) …бросил её, позволив себя убедить злопыханиями и оговорами собственной бабки и матери, воспринимающих его юную жену корнем зла для их любимого и такого безвольного отпрыска!


4.

     Итак, Зоя всё никак не могла начать говорить.
     Но как она подготовилась к этой встрече!
     Для сегодняшнего свидания она выбрала самое своё сногсшибательное платье с таким глубоким вырезом, что от созерцания этого зрелища почти обнажённых и туго прижатых друг к другу пышных форм голова могла закружиться у любого!
    О, сколько  раз она уже проделывала это в минуты своей крайней тоски и отчаянья!
     Сколько раз свою пустоту она заполняла тем, что соблазняла этих самцов, разжигая их желание и не давая ничего взамен!
      Боже мой! Как же она ненавидела всех этих трёхногих озабоченных будущих импотентов, тех, кто при слове «грудь» пускает слюни, и срывается с места, как мышь на сыр в мышеловку.
     О! Эти потомки пращура Адама, вы слышите меня?
     Пользуясь случаем, хочу спросить  вас лишь об одном!
     Каково попадаться на одну и ту же удочку?!
     Разумеется, я понимаю вас! Как же можно пройти мимо большого бюста и округлой попы? Это же так возбуждает!
     Конечно же! Мужику стоит лишь увидеть пару неприкрытых булок, и он начинает напоминать мне одурманенную муху, пойманную в стеклянную банку….
     И вот, в этой самой банке, еще не понимая того, что уже окольцован, он, повинуясь инстинкту, рвётся  в бой, дабы покорить все эти выставленные напоказ прелести, и окончательно запутаться в расставленных именно для такого дурака, как он, амуровых сетях,  лишь  для того, чтобы через день, месяц, год и даже через десяток лет (у кого как) протрезветь и ощутить себя полным идиотом, оттого, что устремлял свой взгляд ниже головы,  что смотрел лишь изредка на лицо, и не видел самой сущности хищной самки прибравшей  к рукам этого бедолагу, желающего, как затравленный и исколотый матадором бык,  даже и в последнюю минуту своей жизни, перед решающим смертоносным  ударом, накрывать течную тёлку, которую держат опытные и изощренные в корриде помощники про запас, на заднем дворике за спиной у истерзанного но всё еще так и не покорившегося животного, в страданиях своих почти человека.
    Чёрно-белая насмешница-судьба отложила в душе его свои яйца, и он еще жив, но время его уже сочтено.
     А пока что он считает себя победителем. Средневековым тараном, взявшим с разбега неприятельскую крепость!
     Ну что ж! Ликуйте!
     Всё это мясо действительно ваше!
     Вот только души в нём нет!
     И заживете вы с эдакой куклой Барби (глазки, ротик, ножки, сексуальный вырез и рискованный разрез), а любви то, а душевности-то и нет!
     И что дальше?
     Развод?
     Разрыв со своими детьми?
     И самое страшное, поиск нового клона смухортившейся от времени  спутницы, годов так эдак на десять, а то и двадцать помоложе, клона, у которой такая же ледышка вместо сердца, и вся она духовная гниль в радужной и манящей оболочке!
     «Коровушку по молоку, а девку по породе! Каков отец, какова мать, - любила говаривать подрастающему Степану бабушка, - а то она намажется, накрасится, а внутри такое дерьмо, аж не перешагнёшь!
     Но, увы, забыл все эти наставления Степан, и смотрел похотливыми глазами на сидящую перед ним красивую женщину, и думалось ему лишь об одном, о том, что как хорошо было бы, если бы родила такая породистая баба  ему действительно прекрасного ребёнка! Девочку! И он бы заплетал ей косички!


5.
      Зоя очень любила секс. Можно сказать, что она была по жизни сексуально озабоченной девушкой.
     Её прельщали и  члены и то, что сопровождало эти отвратительные штуки!
     От мерзости, которая смешивалась с непреодолимым желанием, она порой входила в такой транс, что высшей мерой наслаждения для этой слишком рано созревшей девочки было желание вонзаться своими зубками и ощущать, как в её власти оказывался обладатель столь выдающегося органа, что она едва могла управиться со столь внушительными размерами.
    Порою доходило до курьёзов. Зоя начинала ревновать свою драгоценность к хозяину, который в свою очередь недоумевал столь повышенным интересом к самой важной, но всё-таки ЕГО части тела.
    Ночью, отбиваясь от надоедливых и наглых ручонок, он мог просто встать  и уехать досыпать домой, так как до него это проделывал не один десяток зрелых и изощренных в любовных играх мужчин.
   Но это был не самый порочный недостаток юбительницы острых ощущений.
   Главный из них скрывался в другом, в том, как эта красивая и породистая девица могла взять от мужчины мгновения своего наивысшего блаженства.
    Бедному Степану это лишь предстояло узнать, а пока он даже и не подозревал обо всех этих подводных камнях бурного течения горной реки под пока еще сладостным для его уха именем Зоя.



6.

    Зоя внимательно изучала Степана.
    Он сидел напротив нее, и она чувствовала на себе этот взгляд охотника.
    Нет, к её удивлению, он смотрел только в её глаза, но как!
    Раздевающе!
    Скрыть что-либо от этого мужчины было невозможно, любую фальшь Степан бы почувствовал моментально.
    Оставалось одно. Не лгать. То есть говорить правду и только правду.
    Зоя определила это сразу, иначе она могла бы потерять его навсегда.
     Так отчего же  эта породистая и обращающая на себя внимание многих девушка, всё-таки боялась потерять мужчину мало привлекательного ей и более того шокирующего своей импозантностью?
     Каким-то шестым чувством, этой цепкой и выверенной поколениями поколений женской интуицией она, недополучившая от родителей многого, поняла сразу, что лучшего отца для её будущего ребёнка она вряд ли найдёт, и что Степан – это её шанс окружить своего дитя любовью и преданностью не только матери, но и отца, человека пусть и странного, но незаурядного, выделяющегося из толпы хотя бы тем, что он живёт какой-то иной, только ведомой ему, Степану, жизнью полной таинственного и вместе с тем открытого для понимания, потому как он буквально хотел жить, и это желание не могло не передаваться окружающим его людям, хотя бы потому, что на таких вот Степанах земля держится.
    Сейчас или никогда!
    «Я расскажу ему всё! И будь что будет! В любом случае, хотя бы облегчу себе сердце!»
     Зоя собралась с духом, и осмотрелась.
     За соседний столик официант усаживал молоденькую парочку: очень худенькую девушку в сопровождении высокого и ладно сложенного парня лет на пять постарше её. «Но почему Степан не таков?» - мелькнуло у Зои,  и она перевела взгляд на этого Даньди в крокодиловых штанах  с пышной забористой шевелюрой и чуть помутневшими и расфокусированными от выпитого спиртного глазами.
     «Да он, кажется, готов! Сейчас или никогда!» - повторила она как заклинание.
      Зоя чувствовала в себе внутренний подъем и это ощущение того, что она начинает иметь власть над одним, но в данный момент самым значимым мужчиной в её жизни  – пьянила её более выпитого спиртного.
      Глаза от избытка чувств, гремучей смеси страха, искренности, природного лукавства и врожденной обаятельности вспыхнули, как маяк, притягивая к себе внимание самца, который смотрел в их самую глубину, в эту влажную, полную печали и недосказанности бездну, и не мог оторваться.



7.

      Задача предстояла нелёгкая, с одной стороны, Зоя решилась на исповедь, с другой, как бы эти откровения не отрезвили голову её избранника.
      И вот, так как паук искусно оплетает живую, всё понимающую, но уже парализованную его роковым укусом жертву, перед тем как насытится ей, так и Зоя начала издалека с каждым кругом своего откровения всё ближе и ближе подбираясь, оплетая и оккупируя сердце страждущего любви и взаимности неисправимого поэта среди практиков, и практика среди поэтов.
      Её голос был размерен и завораживающе притягателен,  её сердце стучало в такт голосу и в резонанс сердцу Степана, а душа трепетала, и как бабочка билась о  хрустальный горящий сосуд внутреннего огня такой же одинокой и истерзанной души.
      Они ни могли не понять друг друга. Голос одиночества объединяет хотя бы своим состраданием, а на Руси  сострадать – это уже любить.
     Сострадательная любовь – это больше, чем любовь, но меньше чем взаимность.
    Аксиома несчастных в супружестве пар, и беспроигрышный рецепт их долголетия.




8.

     Зоя отодвинулась подальше от стола и положила ногу на ногу.
     Её пальцы как будто сами собой сложились в замок, сжав, чуть прикрытую подолом юбки-шотландки соблазнительную коленную чашечку.
     Мысленно возвращаясь к этому разговору позже, Степан отчетливо будет помнить даже не то, что говорила приворожившая его своей красотой женщина, а то, как она это делала!
     Спустя годы он будет помнить это придыхание, тот надрыв отчаянья и вместе с тем его, Степана  желание участвовать в судьбе этой, еще не знакомой, но уже такой желанной Зои!
     Что всё это легкомысленное внимание сводилось лишь к одному ошибочному и роковому для Степана выводу:
     Такой красавице можно всё, и что было у неё до меня лишь прелюдия их счастливой семейной жизни, и что он, Степан, настолько силен, что сможет раздуть пламя их очага самостоятельно, ведь что для этого надо? Всего лишь волю и хорошую «дыхалку».
     Это потом он поймет, что семейный огонь вспыхивает не по собственной, а по воле божественной, что это великое таинство, которое либо приходит, либо нет. Конечно же, попытаться разжечь огонь можно, но он, как сухая солома – вспыхнет и уйдет в трубу несбыточных надежд и чаяний, оставив после себя лишь сажу и  две души, которых лишь коснулось пламя, лизнуло жадным языком, и ушло навсегда, и никто не воротит его! Никто! Никто не вернёт тот первый, безвозвратно потерянный миг, с которого всё это и началось!
    Зоя откинулась на спинку стула, еще раз взглянула в сторону о чем–то громко смеющийся и уже начавшей раздражать её своим присутствием парочки, и продолжила:
    - …Я не знаю, для чего я нужна была своим родителям?
     Порю, мне кажется, что я родилась не по их воле, а скорее вопреки ей.
       С самого раннего детства я не видела ничего более впечатлительного, чем ремень и той мерзости, что окружает детей, когда они вынуждены бояться пьяных физиономий  своих близких.
      Меня могли наказать за любую, самую незначительную провинность: это могло быть и испачканное липовыми почками демисезонное пальто, и принесенная из школы двойка за поведение.
       Вот тебе один случай из моего семилетнего детства.
     Февраль. Температура ниже тридцати градусов.
      Я заигралась, забылась, (с детьми это бывает) и  описалась.
     Зоя взглянула на Степана жалостливыми, полными влаги глазами, и в этот самый момент Степан почувствовал то,  что перед ним уже сидит совсем иная женщина, как будто в ней что-то, как часовой механизм, повернулось, и то, что его еще мгновение назад так возбуждало в ней, ушло на задний план, открыв лицо иной, совсем неведомой ему доселе Зои - вечного подростка,  полностью сшитого белыми нитками из этих вот своих вечных комплексов и самых невероятных табу по любому поводу!
    Разумеется, это ей не шло. Это её выставляло в ином, скорее в дурном свете, но именно это и очаровало и тронуло Степана, поразив и удивив на столько, что с этого момента похотливый наблюдатель превратился в опьяненного  Зоиной правдой слушателя.
     А между тем, отпив для храбрости добрый  глоток  красного вина, Зоя продолжила:
     - И вот я понимаю, что наказание неминуемо, ощущаю, что всё внутри меня деревенеет и боюсь идти домой!
     Так и каталась весь вечер с горки, пока мои рейтузы полностью не превратились в ледяную корку....
      - Ещё я помню, как мой отец меня тренировал на скорость чтения…. 
       Поставит передо мной бабинный магнитофон, (помнишь, еще были такие неподъемные гробы) включит микрофон и уйдет на кухню, к своей бутылке, пока я, испуганная и затравленная читаю на скорость незнакомый текст….
     …Да что рассказывать! Много чего было!
    От такой жизни, я, Степа забеременела в пятнадцать лет.
    Сосед у меня отзывчивый попался. Жил этажом выше.
    Меня закроют дома на весь день, а я на балкон, да по пожарной лестнице к нему.
    Дура была полная!
    Когда узнала, что должна рожать, было уже поздно прерывать беременность, но моя будущая свекровь это организовала.
     Я же в Храм ходила! Уже было собралась с духом, но мне было всего лишь пятнадцать. Отец моего будущего ребенка был против. Мои родители – против. Его родители – против. А я – я просто сдалась! Да! Я просто сдалась! А что мне оставалось делать?..
     До сих пор у меня стоит перед глазами то, как из моего чрева извлекают куски моего же собственного нерожденного дитя и складывают тут же, подле меня!
     После всего этого я чуть не сошла с ума. Я впала в такую беспросветную депрессию, что меня положили на три месяца в психиатрическую клинику с диагнозом «посттравматический психоз», хотя по мне, так это не я, а весь мир сошел с ума, раз позволил мне сотворить такое с собственном нерожденным дитя!
     Как и зачем я вышла после этого  замуж за этого слюнтяя, не понимаю.
     Но супружество я воспринимала как побег из этого духовного концлагеря моих родителей.
     …Наша жизнь с Романом сразу не заладилась.
     Единственное, что нас объединяло с ним, это был секс.
     Как мужчина он меня возбуждал и возбуждает до сих пор, но как человек – этот семнадцатилетний парень был полный нуль.
     Ты даже не представляешь, каково это когда человек приходит с работы, а поговорить не о чем!
     Когда тупо смотря телевизор, он на тебя не обращает никакого внимания, а ты, как дура ждёшь, что он скажет какое-нибудь ласковое слово.
      И потом эти бесконечные проверки его родных. Эти набеги Чингисхана!
      Тотальный контроль, что у меня в холодильнике, как я убираю нашу квартиру, причём квартиру, которую нам снимали мои родители!
     Так что с одной стороны прессинг родственников мужа, с другой – холодильник. Бутылка пива. Телевизор и всё….
     Я помню, Стёпа, как он меня впервые ударил за какой-то пустяк, и как я дала ему сдачу феном, который подвернулся мне под руку.
     Тогда-то он, как сумасшедший, и убежал домой к своей мамочке!
     А я порыдала, выплакалась, и сама же, как полная дура, пошла к нему домой, чтобы  просить вернуться!
     Ты даже и не подозреваешь, Степан, каково это идти на квартиру к людям, которые не только три года тебя ненавидят, они считают тебя неполноценным человеком, какой-то пиявкой, присосавшейся  к плоти их единственного ребенка, двадцатилетнего мальчика, который без мамы и бабушки не смог  бы пошевелить и пальчиком!
      Но надо было как-то жить, и все эти годы я жила.
     Он поступил на дневное отделение в строительный техникум, а я  на вечернее отделение в МАИ.
     Уже к четвертому году нашей такой совместной жизни, отношения мои с мужем  окончательно разладились, и вскоре, воспользовавшись благовидным предлогом начавшейся июльской жары, я перебралась за город, на дачу к своим.
     Номинально это означало развод, который и произошел вскоре без лишней суеты и проволочки.
     Я не плакала, я к этому была готова и испытывала, скорее облегчение, нежели тяжесть после стольких глупых и впустую потраченных лет с мужчиной-мальчиком, умеющим лишь слушаться своих маму и бабушку.
     Родители встретили меня без восторга, узнав о моём предстоящем будущем!
          Хуже того, отец воспринял это как посягательство на  территориальные права своей берлоги, и был явно раздосадован тем, что должен был заново  привыкать ко мне и терпеть подле себя великовозрастную разведенную дочь, которая вернулась и уходить в ближайшее время явно не собиралась.
      А каково было мне?
      Но, у каждого человека должен быть дом, и, не смотря ни на что я находилась в привычной для себя обстановке и хотя бы от этого мне становилось спокойнее. 
     Да! Конечно, созерцание затяжных пьянок – занятие малопривлекательное, но я не могла не общаться с мамой, которая к тому времени как-то вдруг осунулась, потеряла в лице и приобрела в весе и  незаметно, но как-то само собой, (что особенно ужасно) превратилась окончательно в кудахтающую деревенскую наседку.
     По крайней мере она у меня уже не вызывала того панического страха и отчаянья, и многое из того, через что она меня заставила пройти и от чего пыталась, но не смогла уберечь, теперь вызывало во мне смешанное чувство запоздалого уважения и жалости к этому человеку, отдавшему свои лучшие годы моему отцу, человеку нелюдимому, своеобразному, самодуру, тому, кто за каких-то девятнадцать лет сумел  превратить тонкую улыбчивую девушку в грузную и потерявшую всякий смысл  в жизни затравленную жену своего мужа.



9.

      …Наша дача ничем особенным не выделялась бы из таких же многочисленных деревянных построек, если  не одно обстоятельство.
     Добротный дубовый сруб был сработан еще в начале прошлого века.
     Ты, наверно, не поверишь, но когда-то, до ноября семнадцатого, нашей семье принадлежал весь этот многочисленный посёлок Скворцы.
     Да-да, представляешь, в моих жилах течёт пусть не голубая, но породистая кровь – мои предки были зажиточными купцами, имели кожевенную мануфактуру и многочисленных родственников, которые буквально наводнили собой ближайшую округу.
     Род Тетериных, старинный, знатный род, уходящий своими корнями глубоко за Петровскую эпоху, после октябрьских событий почти весь был истреблен, сгноен на сталинских поселениях и раздавлен изнутри собственными склоками и междоусобными отношениями, род, который почти был вырублен и вытравлен под корень.
     В результате чего за семьдесят лет советской власти в собственности нашей, некогда могущественной семьи, остался лишь один дом, но и он оказался разделенным внутренней враждой на две половины.
    Затянувшаяся ссора, которая постепенно переросла во вражду между моей ныне покойной бабушкой и её братом разбросала нас, их детей, по две стороны несуразной баррикады.
      Отчего это произошло? Судить не мне, но две половины одного некогда целого строения были не только раскрашены до  середины в разные цвета (так левая половина крыши была жёлтая, а правая зеленая), но и внутри разделены также  фанерным перекрытием строго по оговоренной границе, что было и крайне неудобно и откровенно глупо.
    Но как бы там ни было, каждая из половин дома существовала полноценной и самостоятельной жизнью.
       Почему я так долго рассказывала тебе злоключения моего рода?
       Потому что история, о которой я хочу тебе поведать, для меня началась с того, что владелец соседней части дома, мой дедушка, родной брат моей бабушки – умер.
      Всю жизнь разводивший для продажи цветы: многочисленные  нарциссы, тюльпаны, пионы, розы, гладиолусы, - он так и ушел в мир иной, склонившись над только что распустившимся бутоном.
      Его гроб был украшен так пышно, что незнакомому человеку могло бы показаться, что он оказался на похоронах не простого крестьянина, а зажиточного и очень важного человека.
      Со смертью старика у нас забрезжила хрупкая надежда на то, что дом наконец-то воссоединится.
      Но наши надежды оказались тщетны.
      Как бы то ни было, но после смерти деда, спорная часть дома досталась людям случайным.
    Отец был в бешенстве! В пьяном угаре он становился еще  угрюмее и зловеще говорил о том, что подожжет этот дом, и что род Тетериных остался только лишь на этой второй половине прадедовского сруба.
     Новые соседи не заставили себя ждать.
     Это оказалась очень даже приличная, зрелая семейная пара, которая, как выяснилось почти сразу же, не купила, а всего лишь обменяла у дедовых наследников их половинку на свой дачный домик где-то в ближайшем Подмосковье.
   Отчего так получилось и люди совершили такой неравноценный обмен, как они утверждали очень даже приличного дома на хотя и благоустроенную всеми благами цивилизации, а именно светом, газом, телефоном, но всего лишь половину целого строения до поры до времени оставалось загадкой.
     Поначалу отец вообще не хотел знакомиться с новыми жильцами, но помог случай.
     У нас в семье жила кошка, вернее кот, такой упитанный и самодурный Кузя.
     Этот Кузьма был строптивого характера и почитал лишь одного отца.
     Отцу это нравилось и на всё происходящее вокруг хозяйского кота, он смотрел сквозь пальцы.
     Порванные шторы, утащенная со стола курица, даже потоптанная им отцовская меховая шапка, всё сходило этому кошаре с рук.
    И вот в один, далеко не прекрасный для этого хвостатого монстра момент, он свалился в пограничный колодец, так как это котовое злосчастье как раз было выкопано в аккурат посередине  разделительного забора, отделяющего нас от соседей.
    Колодец был очень старым, очевидно ровесником  дома, с покатыми стенками брёвен, которые давно уже поросли  отливающим синевой мхом.
   Кот, очевидно, погнался за какой-то птичкой, поскользнулся, упал и  начал тонуть, издавая душераздирающие вопли.
   На шум прибежали все.
   Отец безуспешно пытался почерпнуть бедолагу ведром (кот от ведра шарахался), мать приманить кота к ведру привязанной за нитку куриным окороком (глупее придумать было нельзя)!
     И вот, несмотря на все наши героические усилия по спасению кота, наш Кузя выдыхался, выбивался из сил и мгновения его жизни, очевидно, были сочтены, как вдруг появился новый сосед.
     Растолкав всех, он, как фокусник,  бросил в колодец привязанную бельевой веревкой мешковину, и на всеобщее удивление, впрочем, вскоре сменившееся ликованием, аккуратно вытащил бедолагу, этого усатого утопленника, который всеми когтями  намертво вцепился в повисшую над ним ветошь.
     Растроганный отец крепко обнял соседа и пригласил в дом.
     С этого собственно и началась их дружба.



10.
     Михаил Михайлович оказался человеком общительным, незаурядного ума и всевозможных талантов, которые так и выпирали из него, как будто не могли уместиться в этом маленьком худеньком тельце, довольно-таки уверенного, если не самоуверенного в себе сорокапятилетнего мужчины.
     Не знаю уж, чем он приглянулся моему отцу, человеку себе на уме, отшельнику, любителю выпить в одиночку? Но с того самого момента вызволения Кузи из колодца, они всё более и более сближались.
     Жена Михаила Михайловича, очевидно, некогда красивая, а теперь угасающая, как догорающая свечка, женщина, Лариса, как-то очень странно относилась к своему мужу.
      Это заметили все, особенно в первые дни нашего знакомства.
     Нелюдимая, она лишь изредка показывалась со своей половины  лишь для того, чтобы позвать Михаила Михайловича на завтрак, обед или ужин. Почти всякий раз он отказывался, потому как отец мой, хотя и бедный, но человек хлебосольный и сам не доест, но перед гостем пустит пыль в глаза.
     Лариса же, неоднократно приглашаемая на дневные или вечерние посиделки, всякий раз отказывалась, и лишь единожды согласилась. Тогда об этом пожалели все. По-началу она просто молчала, несуразно отвечая на вопросы отца и матери, а потом вдруг, в ответ на какую-то невинную шутку, причём обращенную не в её адрес, вспыхнула, заплакала и убежала к себе. С тех пор её уже не трогали.
      Так получилось, что отпуск отца, матери, и семьи Фирсановых совпал.
      Двадцать дней проживания на одной даче достаточно для того, чтобы узнать о человеке всё, и очень мало, чтобы разобраться в его сущности.
       Не знаю что, но было что-то во всем облике этого Михаила Михайловича крысиное.
      Сам он был огненно-рыжий, с тонкими, коротко стрижеными волосами и небольшой залысиной, которая компенсировалась пышными, закрывающими полностью верхнюю губу и такими же рыжими усами.
     Его лицо было непомерно вытянуто и в профиль смотрелось комично, хотя держался Михаил Михайлович, очень уверенно, цепко забираясь в самую глубь взгляда говорившего с ним, своими чуть прищуренными и как будто выцветшими на солнце глазами.
     - Наш Мих-Михыч, хоть  и добрый человек, но выглядит как таракан. – Иногда говаривала подвыпившая мама.
    - Тише ты, старая дура! Услышит человек, обидится? Тебе то какого рожна  надо? В кои веки человек порядочный попался, а ты….
     Так и жили.
     Отец повеселел.
     Вместе с Михаилом Михайловичем отец отремонтировал кое-где покосившийся забор, доделал и застеклил веранду, словом стали они друг друга звать не иначе как Валя и Миша.
     О работе Михаила Михайловича мы как-то не говорили особенно. Узнали лишь, что он работает в банке, на том и успокоились.
     Всё изменилось в тот момент, когда однажды бледная и возбужденная Лариса появилась  у нас на пороге чуть свет.
     Я еще спала, а отец и мать только-только встали.
     Через три часа, все еще ничего не понимающий отец расставлял длинный, как на свадьбу, стол, а мать и Лариса скупили почти все продукты и кое-какое спиртное в местном магазинчике.
      Всё это было разбавлено зеленью и ягодами с наших огородов.
      Где-то к двенадцати дня через все Скворцы проследовала колонна из семи иномарок, заставившая многих просто выйти на улицу.
      Такого наш посёлок еще не видел. То есть видел, конечно, но не такие крутые машины и не столько вместе.
      Пассажиры в них были не менее представительные.
       Как я потом узнала от самого Михаила Михайловича, у них в банке произошел переворот. И чтобы спасти положение, необходимо было собраться на конспиративной квартире, для чего наша дача подошла лучше всего.
     На том историческом для нашей семьи внеочередном заседании совета учредителей Михаила Михайловича,  назначили новым председателем банка, и предложили в двадцатидневный срок полностью поменять персонал.
     Михаил Михайлович в синем с отливом костюме и в малиновом галстуке был совсем не похож та того домашнего и уже почти родного человека, который вытащил нашего кота. 
     Он суетился, рассаживал гостей, старался угодить каждому, отец же на всё это смотрел с угрюмой философией и под конец вообще ушел к водителям поговорить «за жизнь».
     Мама и Лариса исполняли роль официанток, нашлась работа и для меня.      
     Фирсанов поинтересовавшись, умею ли я печатать, и, получив утвердительный ответ, предложил мне конспектировать основные «узлы» совещания.
     Поступок конечно, авантюрный, но я согласилась.
      Моя курсовая работа как раз вплотную была связана с ЭВМ, так что набрать текст на ноутбуке мне не составило особого труда.
    С этого всё и началось.
    Михаил Михайлович и раньше приглядывался ко мне, а после этого случая он просто подошёл к отцу и предложил ему для меня вакантную должность личного секретаря.
    Мои с радостью согласились. Я была счастлива. Жизнь, кажется, налаживалась.
     Своего мужа я потихоньку начинала забывать, а новые впечатления окончательно разорвали тяготеющие душу незримые узы, которые до сих пор, исподволь влияли на всё, чем бы я ни занималась и чего бы я не предпринимала.
     Короче, я вышла на работу уже на следующий день.
     Требования к молодой секретарше оказались драконовскими.
     Мне полагалась определенная форма одежды, не допускающая ни коротких юбок, ни брюк, ни, тем более, джинсов.
      Но это оказалось далеко не самым важным, как и то, что работать приходилось с девяти утра до восьми, а то и десяти вечера, пока  «сам», как теперь я всё больше называла Михаила Михайловича, не закончит рабочий день.
      Возвращаться домой, в московскую квартиру, куда я сразу же перебралась после поступления на работу, было и неудобно и тяжело, и как само собой разумеющееся, Фирсанов стал довозить меня до дома.
     Но на выходные мы снова возвращались на дачу.
    Жарили шашлыки, балагурили, отец чем-то нудно и долго грузил своего нового друга, а тот начинал мне нравиться всё больше и больше. Даже его рыжие усы не казались мне уж такими противными.
     И вот настал момент, когда как-то вечером, за мытьем посуды Лариса, которая с того самого дня уже не чуралась нас, а наоборот ближе и ближе сходилась с моей матерью, дождавшись, когда мы с ней останемся наедине, завела сама разговор про супружескую измену и про то, каково-то ей с таким мужем. 
     Я не поверила своим ушам, но узнала, что обменяли они свой дачный домик и переехали сюда лишь из-за любовного романа, который Михаил Михайлович завёл с соседкой, женщиной одинокой и хлебосольной.
      Роман зашел  настолько далеко, что речь там уже шла о разводе.
     Об этой истории в то время только и судачили у них в поселке, и Лариса поставила вопрос ребром, либо он уходит к другой, либо они переезжают.
     Михаил выбрал переезд.
     «Пока выбрал», - добавила она со слезами на глазах.
     Я всё это слушала и не понимала, как дура, к чему она клонит, но когда после всего выше сказанного Лариса многозначительно посмотрела  на меня, я вся так и вспыхнула!
     Зря она затеяла этот разговор.
     Меня всю жизнь притягивал запретный плод! Еще с детства, когда  мои родители запрещали мне с кем-либо встречаться!
     В тот же вечер я впервые, как-то по иному взглянула на Михаила Михайловича.
     Я вдруг стала прикидывать, а что если он начнёт ухаживать за мной?
      А что если он женится на мне?
     Жених он видный, наверно точно –  богатый, правда, старше меня на двадцать лет, в отцы годится, ну и что?
     Вот жила я четыре года с ровесником, и какой толк? Что из этого вышло хорошего?
     Как бы то ни было, но с того самого вечера я и положила глаз на Фирсанова.
     А он как будто  почувствовал!
     Нет-нет! На работе Михаил вел так же себя со мной строго и требовательно, а вот после….
     Я прекрасно помню эти многозначительные взгляды и недоговоренности, этот запах секса, который затмевал мои глаза, и наш первый поцелуй в его машине.
     После  всё, как раскрывшийся зонтик, распахнулось очень стремительно.
    Секс! Секс! Секс!
    Я стала оставаться у него дома!
    Хотя как любовник он не оправдал моих чаяний.
    Сорокапятилетний мужчина с вялым членом, который приходилось часами отсасывать! Это было нечто!
    Но Михал Михалыч брал другим.
    Во всём я чувствовала запах денег, а тот факт, что я пользовалась женатым мужчиной, лишь подпитывал мою страсть!
    Ты даже, Степа, не представляешь, как это будоражит до оргазма, когда в выходной, ты ходишь по даче невинной овечкой, зная и ощущая одно, этот окольцованный мужчина только мой!!!
    Мой со всеми его стариковскими потрохами!


11.


     Самое мерзкое началось для меня, когда закончился дачный сезон и с первыми заморозками Лариса – жена Михаила, перебралась в городскую квартиру.
     Раза два мы пробовали встречаться у меня, но от этого вскоре пришлось отказаться из-за вездесущих бабушек и их длинных язычков.
     К тому времени я уже была буквально одержима Михаилом.
     Но что-то меня словно удерживало, какое-то дурное предчувствие, и оно меня не обмануло.
     Представь себе, что ко мне в приемную позвонила девушка и, назвавшись Натэллой,  таким  грудным, бархатным голосом попросила соединить её с Михаилом Михайловичем.
    Я, как обычно, предварительно спросив, желает ли он говорить, переключила селектор, но что-то подтолкнуло меня, наверно женская интуиция, и я сняла параллельную трубку.
     То, что я услышала далее, ввергло меня в тихий шок.
     Девушка сообщала, что она забеременела от Михаила (!!!), и что ей необходимы деньги на аборт!
     И что же Фирсанов!
     Он ей отказывает! Причем в вежливой форме, и мягко так намекает, что это может и не его ребёнок!
     Тогда девушка начинает угрожать тем, что расскажет обо всём его жене, на что Михаил Михайлович невозмутимо парирует, чтобы Натэлла помнила о своей семье и о том, в каком плачевном положении может оказаться её отец, если он, Фирсанов,  сделает лишь один контрольный звонок кому надо!
   Какая мразь!
   И что же?
   После этого разговора Михаил выходит, как ни в чём не бывало, участливо просит заварить ему крепкий кофе и, кстати, так, между прочим, еще о том, чтобы его больше никогда не соединяли с этим абонентом!
   Разумеется, мне пришлось занести высветившийся номер в черный список, и хотя меня всю трясло, но я взяла себя в руки и, улучив свободный момент, всё-таки перезвонила Натэлле во время обеденного перерыва.
   Я без лишних церемоний представилась, как любовница Михаила Михайловича, и сказала, что слышала весь их разговор.
   Натэлла оказалась девушкой хладнокровной, рассудительной, и мы договорились с ней встретиться в этот же день после работы на нейтральной территории в районе метро Дмитровская в небольшом ресторанчике «Золотая Вобла», где Натэлла взялась заказать столик.
     Остаток дня я провела в мучительном ожидании предстоящей встречи.
     Фирсанову же, скорчив гримасу, я сказала, что мне нездоровиться, и попросилась уйти пораньше.
      Он поверил мне и отпустил, но с явным сожалением.
      

12.

     Так получилось, что я приехала на полчаса раньше намеченного времени и сразу же окунулась как бы в иное измерение, перенесясь на пятьдесят, а то и восемьдесят лет назад.
      «Золотая Вобла» - это, наверно, то место, которое было специально создано для таких вот встреч.
      В витрине перед входом в это заведение был выставлен старый, чудом сохранившейся раритет, одна из первых моделей американского телевизора с непомерно большим тумбочковым корпусом и маленьким линзообразным экраном-иллюминатором.  Отчего-то казалось, что включи его, и ты непременно увидишь плавающих в его корпусе золотых рыбок.
     Тут же рядом с ретро телевизионным монстром была выставлена коряга в виде расставленных мужских ног со свисающим между ними довольно таки толстым, но небольшим сучком, очевидно олицетворяющим собой навсегда упавший половой член. 
     Какое отношение эта поделка могла иметь к теме а ля «Золотая Вобла» без того, с чем я пришла сюда, было бы непонятно, хотя, впрочем, если развить бурную фантазию, то можно предположить, что мужик смотрящий эдакий телевизор и пьющий пиво с ржавой  воблой, всё что осталось от некогда живой рыбы, мог иметь лишь такой вечно вялый и мерзкий член: «Где же ты, моя бурная молодость?»
     Внутри, по стенам, вдоль пивных столов на кнопки были приколоты старые пожелтевшие письма, листки с ятями из очевидно вырванных дореволюционных книг, алюминиевые помятые кастрюли, и даже в углу подвешенный за крюк деревянный со вздувшемся и треснувшим шпоновым сидением витиеватый стул. И всему этому многообразию было одно единственное название – Хлам.
     Названия в меню соответствовали: «Прощай молодость», «Старый хрен», «Старики-разбойники» и всё остальное в таком духе.
     Я заказала просто «Жигулёвское» пиво с той самой воблой, и стала ждать.
     Я и не заметила, как за переживаниями раскромсала и почти полностью обсосала соленую рыбку и выпила добрую половину кружки, когда около меня появилась, как выросла, высокая, крупная, сисястая и ляхастая девица с распущенными рыжими волосами и постоянно улыбающимся лицом.
      На вид ей было не более двадцати трёх лет, и выше меня она казалась точно на целую голову.
     Я невольно скользнула по животу. Признаков беременности  пока еще заметно не было.
     Натэлла перехватила мой взгляд и сказала, как бросила, что это всего лишь второй месяц, и что если бы не её плачевное финансовое состояние, то она бы никогда не обратилась за помощью, к тому, кто заделал ей этого ребёнка.
     Я предложила Натэлле выпить, и она как-то сразу же с готовностью согласилась, добавив к этому неплохую горячую закуску из цветной капусты и говядины «Три толстяка».
    Я же, уже захмелев, дозаказала еще две кружки пива и шашлык «Кавказская пленница».
    История, которую я узнала за половину моей мизерной зарплаты была банальна, если бы не одно обстоятельство, всё это происходило параллельно бурно развивающемуся нашему с Фирсановым роману.
     Натэлла еще не начала говорить, а мне сразу же вспомнились воскресные отлучки нашего соседа на какие-то очень важные переговоры, происходящие где-то в центре в неформальной обстановке.
    Эти самые переговоры подчистую   заканчивались глубоко за полночь.
    Из-за всех этих перипетий с банком,  всё выглядело не подозрительно и более того оправданно, хотя только сейчас, в этой забегаловке, до меня наконец-то начало доходить то, что какая я была дура, и  как всё-таки была права Лариса, уберегая меня от этой «Золотой воблы» Михаила Михайловича!
    

13.    
    
     Не буду утомлять тебя, Степан, долго тем,  как всё-таки я оказалась обманутой  любовницей, скажу лишь о том, что есть люди, которым всегда мало. Они, как животные не могут насытиться всем, что плохо лежит, либо, по их мнению, должно  принадлежать именно им и никому другому.
     Наш Мих-Михыч оказался из людей этого сорта.   
     Натэлла, до банковского переворота, работала у нас в общем отделе операционисткой, была замечена рыжим Донжуаном и стала встречаться с ним исключительно с молчаливого благословения её отца, Игоря Петровича, который  до сих пор числился у нас начальником кредитного отдела. (Очевидно, его не увольняли лишь из-за того, что он слишком много знает, или еще потому, что были догадки на то,  что рыльце этого Печковского было давно уже в пушку.)
     Очевидно, Мих-Михыч  что-то там нарыл и отец Натэллы   оказался под колпаком у Фирсанова.
     Но повёл себя новоявленный председатель банка довольно-таки странно.
     Вместо того чтобы затеять внутриведомственное расследование или откровенно переговорить с Печковским о делах, он, понимая, что достать концы будет нелегко, взял, да и  завёл служебный роман с дочерью нечистого на руку служащего, да так по нахальному, что очень скоро автомобильнопоцелуйчатые отношения переросли в нечто большее и Фирсанов с Натэллой начали приезжать к ней домой, на квартиру, где она жила вместе с родителями.
    Удивительно, но Печковский позволил и это, более того, всячески поощрял субботние визиты Фирсанова!
     Каким же нужно быть продажным, чтобы так подставить, вернее, подложить свою дочь!
     Но сочувствия, даже элементарной жалости, после такого чересчур откровенного рассказа Натэллы, у меня не возникло.
     Я видела в ней лишь неудачливую конкурентку, продажную девку, которая своими сомнительными прелестями попыталась увести от меня моего мужчину.
    Пообещав, что все, о чём поделилась со мной эта девица, останется в тайне, я решила действовать и на завтра же поговорить об этом с Михаилом!
    Но назавтра Михаил Михайлович на работу не вышел. По указанию правления банка он срочно, ещё ночью, вылетел на встречу с зарубежными кредиторами в Штаты.
    Пришлось ждать почти неделю.
    Он сам позвонил мне накануне вечером и попросил встретить.
    Самолёт должен был прилететь  в «Шереметьево 2» в одиннадцать вечера, но вылет был задержан, и, в конечном счете, он приземлился лишь в два ночи.
    За полчаса до этого срока я, к ужасу своему, среди толпы встречающих заметила Ларису, но быстро взяла себя в руки и сама подошла к ней.
     В конечном счете, ничего страшного и странного в том, что заместитель встречает своего шефа, не было!
     Те полчаса, проведенные с Ларисой, показались мне вечностью.
     Я поняла, что она обо всём догадывается.
     Держалась она со мной суетливо по-домашнему, всё заглядывала в глаза и пыталась хоть что-то рассмотреть в них.
    Я же пудрила ей мозги дачными сплетнями и всевозможными  историями из моей прошлой жизнью.
     Михаил появился немого изможденным, но широко улыбающимся и в прекрасном расположении духа.
     Наскоро поздоровавшись со мной, он заключил свою кошелку в объятия и проделал у меня на глазах затяжной, полный страсти поцелуй (!!!).
     Я с трудом могла скрыть свою досаду и разочарование, Лариса же напротив,  находясь всё еще в каком-то феерическом настроении, сама предложила мне переночевать у них дома, тем более что она приехала встречать мужа на авто.
     Я даже и не подозревала, что у Ларисы есть машина, но оказывается, она у неё была и управляла она ей очень даже прилично.
     Как я надеялась, что Михаил сядет со мной на заднее сидение, возьмет меня за руку, или хотя бы я смогу ощутить прикосновение его плеча..., но он сел на переднее сидение.
     Всю дорогу он то и делал, что разговаривал с Ларисой, обратясь ко мне всего лишь один раз, да и то, чтобы поинтересоваться как там дела у нас в банке, но, толком не дослушав, переключился на рассказ о Нью-Йорке и ньюйоркцах.
     …Положили меня в маленькую комнату на раскладное кресло.
     Только когда я уже засыпала, то поняла, что мои переживания не закончились, и что всё самое мерзкое и гадкое еще впереди.
     Оказалось, что моё ночное пристанище стоит, стенка к стенке напротив спальни Фирсановых, откуда через некоторое время стали доноситься характерные стоны и причитания,  продолжавшиеся до четырёх утра!
     Боже мой! Как я не поседела тогда! Ладно, не разговаривать со мной, но еще при этом иметь, да не просто иметь, а так, как будто это первое их любовное свидание!
     Это уже слишком!
    Сначала я пыталась прятать голову под подушку, но потом, поняв всю бесперспективность идеи закрыть уши, в каком-то истерическом припадке, я встала, оделась и вышла на улицу.
     Куда я шла и зачем? Не помню. Не знаю. Только очнулась я, когда уже рассвело около набережной Москва-реки.
    Я смотрела на новое, с кровавыми подтёками, только что поднявшееся солнце, на его отражение в казавшейся белой воде, и мне было так погано на душе и муторно, что одна мысль – разорвать всё разом, неожиданно закралась в мою, измученную бессонницей и пережитым голову.
     На утро я так и не вышла на работу, а еще через день я положила на стол заявление об уходе.
      Михаил был в ярости. Он закрыл меня в своём кабинете и орал. Орал так, что я переставала что-либо понимать. Он тряс меня за плечи. Я сказала ему какую-то гадость. Вспомнила Натэллу. Выдала, что я встречалась с ней. Он хлестанул меня по щеке, подписал заявление, и швырнул его мне в лицо!
      Месяц я сидела дома в каком-то коматозном состоянии, пока моя школьная подруга не устроила меня в тот самый павильон по продаже кожи, где мы с тобой и познакомились.
 



14.
 
      Зоя умолкла. Она смотрела на Степана, а тот, как будто  находился в полной прострации.
         Знала бы она, что из всего её нескончаемого откровения  он сумел воспринять только обрывки фраз, смысл которых терялся в её отягощенном косметикой напудренном лице, с ярко подведёнными большими еврейскими глазами, в которых всё время накапливались слёзы, и это было так красиво и завораживающе.
    Да,  поведала Зоя  о многом.
    Её речь текла без перерыва, с нотками детского сюсюканья, и каждый раз, когда она говорила что-то важное, она внимательно всматривалась в глаза Степана, как будто ища в них поддержку.
    И Степан то удивлялся, то прицыкивал, то сочувственно кивал головой, но на самом деле его мысли были далеко от этой красивой и породистой женщины.
    Он думал о том, что она должна родить ему непременно здоровую и умную девочку, которая возьмет от своей матери это потрясающее тело,  и что для девочки необходимо обязательно быть красивой, потому, как  страшные, но умные, как правило не находят себе счастья, в отличие от сногсшибательных красоток, одну из которых он почти уже женил на себе!
     Эти его радужные мысли, прерываемые лишь обязанностью изредка поддакивать и кивать, настолько вдохновляли его, настолько уносили туда, в отдалённое будущее, где он уже представлял себя отцом многочисленного семейства, что Степан наконец-то дослушав Зою, еще какое-то время, глядя в её жалостливые глаза, без предисловий, взял, да и выпалил:
    - Знаешь что? Выходи за меня замуж! Роди мне дочь, и я буду с таким удовольствием  заплетать ей косички! А то, что ты мне сейчас рассказала такая фигня, что заострять на этом внимание, себе же дороже выйдет!
     Да,  всё это было с  тобой, но уже прошло и, надеюсь, больше никогда не повторится!
     Так ты выйдешь за меня?
     - Да! – ответила Зоя и расплакалась.


Рецензии