Шкафчик Паустовского

   Он простой, узкий. Крашенный черной краской и крытый лаком. Черный цвет блестит и переливается на солнце.
  В нем – тайна. Какая? Тайна его сути. Об этом рассказ.
  В нем удобно хранить книги. Там и было их место. В этом шкафчике. Тех самых немногочисленных книг, к которым прикасался Паустовский.
   Вы видели портреты Константина Паустовского?
   Строгий, монашеский, иконный лик.
   Таким он и был. Скромным отшельником, влюбленным в природу… Знающим: смерть рядом. Впалая грудь. Болезненный, изматывающий кашель.
   Квартиру в сталинской высотке, самой близкой к Кремлю, на Котельнической набережной, он не просил. Ее дал Сам. Он вообще для себя ничего не просил. Тем более у власти.
   Мебели в то время в квартире почти не было. От этого она казалась огромной, пустынной, как королевские залы. Высилась потолками и «высокими» соседями.
  Не то, что сейчас. Нет, соседи остались. И потолки тоже. Только квартира вся заставлена антикварной мебелью, картинами и всеми теми мелочами, которыми спустя десятилетия обрастает любой семейный, любимый дом.
   Эта квартира так и осталась писательской. По наследству она перешла Галине Арбузовой, приемной дочери Паустовского. Родной – драматурга Алексея Арбузова и Татьяны Евтеевой, актрисы театра им. Мейерхольда, второй и самой сильной любви Паустовского.
   Муж Галины Арбузовой – известный писатель, кинодраматург, основатель киностудии «Глобус» Владимир Карпович Железников. Большинству читателей и зрителей он знаком повестью «Чучело» и одноименным фильмом, снятым по ней.
   Владимир Карпович и рассказал мне историю про этот самый шкафчик, когда я была у него в офисе киностудии, на Чистых прудах.
   Я сидела тогда напротив него, маститого мэтра, слушала и рассматривала его лицо, руки, весь спокойный, вдумчивый облик. Аристократ духа. Человек, умеющий думать. А это очень, очень много в наши дни, когда люди отучились это делать. Зачем? Все решено за них. Для них. Так элементарна связь между людьми… и так тонка… Так цементно неизменны разговоры, действия, отношения… штампы, штампы, штампы… будто шаблоны SMS: «я скоро буду», «Поздравляю!», «Сможете подождать?», «Привет!», «Счастливого пути!», «Когда встретимся?»…
   Сидела и смотрела. Ему восемьдесят. Бледное лицо уставшего от жизни человека, не ждущего от нее новостей, но держащего себя натянутой струной… Вдумчивый, внимательный взгляд. Тонкий. Проникновенный. Доброжелательный.
   Тихий неторопливый голос. Таким голосом можно рассказывать сказки.

   …Почему Константин Георгиевич купил этот шкафчик? Может быть потому, что он был простой. Скромный черный шкафчик. Удобный. Книг немного – все войдут. Пожалуй, уже тогда, в пятидесятые, его можно было считать антикварным. Ведь все, что перешло рубеж 1917 года и выжило, сохранилось, было словно с иной планеты. Было оттуда, из-за революции, из-за ее Рубикона… Шкафчик этот выжил.
   …Был момент в жизни писателя, когда ему могли бы дать Нобелевскую премию. Не дали. Хотя он, именно он, как никто, был достоин ее. Стоит открыть любую его книгу и прочитать несколько строк, как понимаешь: такого истинного знания русского языка - поискать – не найдешь. Он вчувствовался в исконный смысл слов. Его проза – на самом деле поэзия…
    Нобелевскую премию дали Шолохову за «Тихий Дон». Так власти было надо.
    Зато в Москву приезжала Марлен Дитрих и на коленях, перед огромным залом, изрядно смутив Паустовского, благодарила его за творчество…
   На Западе его звали Доктор Пауст. Почти Фауст?
   …Что мы знаем о нем? То, что нас учили в школе любить Родину его глазами?
   А что знает о нем новое поколение? Да и вообще читает ли? Они иные. Те, кому сейчас десять. Они отличаются даже от тех, кому тринадцать. Потому что родились сразу с иными мозгами. Они сразу подключаются на 220 В. Мозги – сразу в розетку. В пять лет ребенок запоминает путь в компьютере, как войти в Интернет и найти нужный сайт. Цифры изучает, исключительно держа в руках сотовый телефон. Читать? Только с экрана. Зачем нужна книжная пыль? Да и печатать на клавиатуре выучиваются быстрее, чем водить древней ручкой по бумаге. Потому что водить ручкой, выписывая крендели – сложнее.  Малыш объясняет папе, каким образом дешевле скачать музыку на телефон. Родитель понимает не всегда.
   Был случай у моих знакомых, когда отец семейства открывал нужный, важный файл. И лишь войдя в него, заметил пятилетнего сына, тихонько и настороженно стоящего позади него. «Все», - понял отец. «Путь он уже знает». Потому что они запоминают его с первого раза, увидев лишь однажды. У них иные мозги. Это не плохо и не хорошо. Просто иначе.
   Один мальчик переключает каналы телевизора без дистанционного пульта, лишь щелкая пальцами…
    Весна техногенной цивилизации. Юная весна. Осень культуры. Константин Паустовский знал другую осень. И был счастлив.
    «…Странный свет – неяркий и неподвижный – был непохож на солнечный. Это светили осенние листья. За ветреную и долгую ночь сад сбросил сухую листву, она лежала шумными грудами на земле и распространяла тусклое сияние. От этого сияния лица людей казались загорелыми, а страницы книг на столе как будто покрылись слоем воска…»

   Галина Арбузова хорошо помнит Паустовского. Помнит его манеру сидеть, думать, писать… Он любил ее, как родную дочь.
   А еще он любил уединение. Утреннюю росистость беседки на даче под Тарусой. Часто уходил по утрам туда. Писать. Смотреть на рассвет... Галина Арбузова говорила, что в его прозе много выдумки. Он обожал выдумывать. Но писал так убедительно и просто, что всему веришь, всему, всему… будто видишь своими глазами.
   …Хатидже – по-русски Екатерина – была его первой любовью. Его первой женой, с которой он венчался в маленькой сельской церкви где-то под Рязанью. Это о ней он писал в «Романтиках»:
«…Она засмеялась и поцеловала меня сильно: как юная женщина.
   Я шел домой. Я заблудился. Я шел с непокрытой головой, лицо у меня горело, сердце билось жадно и гулко, губы были соленые, будто в крови… Я прислонялся к мокрым акациям. Земля качалась, и золотой каруселью неслось вокруг меня, позванивая и вздрагивая, небо.
- Я пьян!...
…Я позвал в ночь, ветер и море: «Хатидже!» … горький ветер обдул воспаленное лицо…»
      Разве можно прочувствовать первое опьянение от любви лучше?
     А вы пьянели одной лишь любовью?
…С помощью компьютера сейчас можно рисовать картины, изменять реальность человеческого лица, любого изображения, передавать и создавать скульптурные копии, конструировать, моделировать архитектурные проекты, и, конечно, писать, писать… Давно известны все законы драматургии. Как вызвать ту или иную эмоцию. Как накалить сюжет до предела. Так, чтоб читатель и оторваться не мог. А прочел… О чем? Уже забыл. Сразу. Едва перевернув последнюю страницу. Стандартные страсти. Стандарты. Шаблоны.
…Где же он, тот старый мир, в котором любил и тосковал Лермонтов, хулиганил Есенин, дышал воздухом Мещеры Паустовский? Где он, мир антикварного шкафчика для книг?
   Такого простого, обыкновенного, истинного… Какой была проза Паустовского…

…Тарусская дача Паустовского, в которой по полгода живут Галина Алексеевна Арбузова и Владимир Карпович Железников, сохранила дух великого писателя. В нескольких комнатах осталась та же простецкая, почти казарменная обстановка, которая была при нем. Сюда Паустовский не взял книг. Гораздо больше ему могла рассказать тропинка в лесу, старый омут, склоненные ветлы… Писал он в беседке или у открытого в сад окна, вдыхая фиолетовый аромат стучащей в ставни сирени…
   Похоронили Константина Георгиевича тут же, на местном кладбище.

   Владимир Карпович как-то сказал мне:
- А знаешь, ведь Таруса – это «Та Русь».
   
   Больно было Паустовскому, очень больно. В своем письме-завещании он писал: «…Мы жили на этой земле. Не давайте ее в руки опустошителей, пошляков и невежд. Мы потомки Пушкина, и с нас за это спросится».
   Так же больно было Сергею Есенину, когда однажды, глядя в окно поезда, он вдруг увидел глупого жеребенка, который пытался обогнать железного коня… Эта боль воплотилась в поэме «Сорокоуст». В «красногривом» жеребенке, «милом, смешном дуралее», Есенин увидел образ всего живого, истинного, образ Руси, навсегда побежденный мощью техники.
   
…Паустовский ушел, сбросил с себя роскошные каменные одежды сталинской высотки. Променял их на серебряные струи ив Ильинского омута под Тарусой, про который писал, что «такие места наполняют нас душевной легкостью перед красотой своей земли, перед русской красотой».
   Он был болен. Давно болен. Для человека, стоящего перед вечностью, идущего в вечность поступью великого писателя и поступью смертного, не имеет значения антикварная мебель. Даже книги. Он и не взял их в Тарусу. Его книги были – повести-рассказы живущих рядом людей, заячьи следы, ветер в березах, роса в его беседке ранним, прохладным утром, цветок, кивающий головкой из-под куста… Небо – вместо шпиля в Московскую хмарь, луга, поля и кромка леса вдалеке – вместо каменных стен. Болезнь и талант гнали его прочь, к земле…
   Константин Георгиевич много путешествовал в своей жизни. Кольский полуостров, Мещера и Кавказ, Украина, Волга, Дон и Средняя Азия, Крым, Алтай и Сибирь. Европа и Средиземное море. Но сердце свое отдал неброской красоте наших лесов средней полосы России. Силой ее прозрачного, чистого воздуха он жил. Он и людей и все события видел через этот воздух. Это им дышишь, когда читаешь его строки. Он вдохнул его в них. Нам не хватает этого воздуха. Мы задыхаемся, но не знаем об этом…
   …О самом себе Паустовский писал, что «с годами я ушел от экзотики, от ее нарядности, пряности, приподнятости и безразличия к простому незаметному человеку. Но еще долго в моих повестях и рассказах попадались ее застрявшие невзначай золоченые нити». Он стал прост в своем видении и в манере письма. Именно простота отличает истинный талант. Читаешь: ничего особенного, но почему ком в горле?

   …Наш мир прозрачен. Можно узнать все о любом человеке. Нет такого электронного пароля, который нельзя было бы взломать. Любые базы данных. Любые плоскости твоей жизни. «Любой» и «Любый» - похоже? Все, что ты любишь – уже не твое. Что нам осталось? Отпечатки пальцев для всех. Штрих-код на руку и чип под кожу? Ничего личного. Никакой индивидуальности.
   Но разве с современными возможностями простора для творчества не больше? Больше. Только оно, это творчество, стандартизируется.
   …Помню, как шла в Лувр с большой долей скепсиса. Многие говорили, что Мона Лиза Леонардо да Винчи – маленькая невзрачная картинка. Я даже не поставила кавычек машинально – потому что… сейчас объясню. Возле нее было много туристов. Видимо, их всегда много рядом с ней. В этот раз это были радостные японцы. Они глазели и фотографировали вовсю. Втихаря. Я взглянула на Мону Лизу. Улыбки у нее не было. Она смотрела совершенно серьезно. И в этот самый миг я испытала ужас, подлинный ужас. Какой бывает только в раннем детстве. Когда мир неизвестен и ужасен. По спине прошла дрожь, и волосы зашевелились на голове. Такой страх бывает, когда входишь в темную комнату, зная: там никого нет… и вдруг понимаешь, что там все же кто-то есть… Вот такой ужас я испытала. Какое там стоять перед ней долго… Я смотрела по сторонам, на радостных японцев и не понимала: неужели они не видят? Она живая… Причем не просто выписана мастерски и потому выглядит живой… Она живая по-настоящему… Дьяволу отдал Леонардо душу или Богу, не знаю. Но он сделал невозможное. То, над чем бились средневековые колдуны и алхимики, пытаясь синтезировать живого человека искусственным путем - гумункулуса. Смешав краски, вдохнул в мертвую материю душу. Говорят, что Мону Лизу Леонардо писал всю жизнь. Похоже на то. Он никогда с ней не расставался. Никогда. Увы, я была совершенно не готова увидеть подобное. А еще я поняла, что не на всех Мона Лиза смотрит. Счастливые японцы стояли рядом и радовались, как дети. Мне вообще все иностранцы детей напоминают. А я стояла и дрожала мелкой трусливой дрожью. Мона Лиза смотрела на меня сердито. Будто иной лик светился за ней. Как раньше в замках рисовали картины с потайными щелями в глазах портретов. Летела я от нее пулей. Не могла выдержать. Сердце билось бешено. Долго-долго.  Потом много-много раз рассматривала ее многочисленные копии -  и следа того страшного впечатления не испытывала. Мона Лиза и написана-то, скромно говоря, не слишком реалистически. Тогда еще художники не знали, что природу надо писать с натуры, а тени на самом деле цветные, а не черные. Но не только из-за теней и пейзажа мало реализма, сам облик ее так далек от нас…  Но скажи мне: пойди еще ей в глаза смотреть, - не пойду…
   Уже потом, случайно, разговорившись с Ведой Филипповной, женой моего мастера – кинодраматурга Алексея Николаевича Леонтьева - я узнала, что она тоже неожиданно испытала ужас, взглянув на Мону Лизу. Люди толпами тогда валили в Третьяковку, году в 70-м, кажется, когда Мону Лизу привозили в закрытый СССР. Люди шли мимо нее, не останавливаясь. Лишь на долю мгновения…

   Паутина Интернета. В ней есть все. В том числе и Паустовский со всеми своими томами рассказов и романов.
   Он писал:
«…Возвращались мы с Прорвы к вечеру. Солнце садилось за Окой. Между нами и солнцем лежала серебряная тусклая полоса. Это солнце отражалось в густой осенней паутине, покрывшей луга.
   Днем паутина летала по воздуху, запутывалась в нескошенной траве, пряжей налипала на весла, на лица, на удилища, на рога коров. Она тянулась с одного берега Прорвы на другой и медленно заплетала реку легкими и липкими сетями. По утрам на паутине оседала роса. Покрытые паутиной и росами ивы стояли под солнцем, как сказочные деревья, пересаженные в наши земли из далеких стран»…

   …С 1957 года, шкафчик, купленный Паустовским, так и простоял в его квартире на Котельнической набережной, никуда не переезжая. Замечать его давно перестали. Две витые колонки, скромно украшавшие его по бокам, блестели черным лаком…
   Однажды, как обычно, Владимир Карпович и Галина Алексеевна уехали в Тарусу.
   Писательская чета – они знают толк в душевном покое и в уединении. Сотовые телефоны, поэтому, отключают сразу и навсегда. Какой же может быть покой с ними? Две недели они отсутствовали, наслаждаясь тихим раем привычной многолетней близости и тонкой светло-зеленой лаской весенней природы.
   …Открыв дверь своей квартиры на Котельнической набережной, поняли мгновенно: что-то не так. Владимир Карпович рассказывал мне: «Хорошо еще, двери в комнаты закрыли».
   Ворвались в ту самую комнату, где стоял черный шкафчик. Кошмар. Видимо, прорвало горячие трубы в квартире над ними. В комнате стоял густой белый пар. Дышать было невозможно от влаги. Распахнули окна. И тут увидели, что горячий ливень уничтожил буквально все. Обои висели клочьями по всей комнате, вода текла по стенам красивым водопадом. Умер толстый, настоящий ковер на полу, развалились краснодеревные кровати, заплакали цветными слезами старые картины.
   А шкафчик?
Хоть бы что. Только черный лак на витых колонках растаял, обнажив сусальное золото.
    Когда Паустовский покупал его, он, разумеется, не знал о его скрытой природе. Видимо, в революционные годы народ был так напуган, что уничтожал вокруг себя малейшие признаки роскоши. Этот шкафчик и выжил потому, что хозяева додумались замалевать золото черной краской, подчиняясь пролетарскому убожеству. Сиротский черный шкафчик. Кому он нужен?
    С тех самых пор это сиротство так въелось в наше сознание, что его не вытравишь. Мы боимся быть богатыми. Боимся показать себя состоятельными. Мы убоги. А ведь «богатый» - от корня «бог». Он - помазанник Бога, а «убогий» - значит безбожный.
   А еще наше время – понтовое, напоказ. Вроде это противоречит только что сказанному? Ан, нет. Это тоже разновидность убожества. Потому что фальшь. Фальшивые ордена, вручаемые в «светских» кругах, фальшивые новоиспеченные графы и бароны. Мария Владимировна, великая княгиня дома Романовых, живущая в Испании, только удивленно и равнодушно подняла брови, когда в интервью ее спросили об этом.
   А шкафчик? Зачем он сбросил траурный лак и открыл свое золотое нутро?

   Богатым можно быть не только деньгами. Но и добром к людям. И духом.
   Богатым человеком был Паустовский.
   «…Дома я отмыл паутину с лица и затопил печь. Запах березового дыма смешивался с запахом можжевельника. Пел старый сверчок, и под полом ворошились мыши. Они стаскивали в свои норы богатые запасы – забытые сухари и огарки, сахар и окаменелые куски сыра.
   Глубокой ночью я проснулся. Кричали вторые петухи, неподвижные звезды горели на привычных местах, и ветер осторожно шумел над садом, терпеливо дожидаясь рассвета» 1936»…
   Мы тоже должны его ждать. Шкафчик не дождался. Для него рассветом стал горячий ливень нашего времени.
  Истинного не сотрет  и он.
   


Рецензии
Великолепно написали. Как-то совпало, перечитываю шеститомник Паустовского, который взял с собой в Германию.
С уважением,
Владимир

Владимир Врубель   30.04.2017 23:04     Заявить о нарушении
Владимир,благодарю!!! Слог у Константина Георгиевича необычайный. Он природу видел, чувствовал всем существом. Вдали от России его слог, думаю, особенно проникновенен.

Татьяна Трубникова   01.05.2017 07:42   Заявить о нарушении
Татьяна, согласен с тем, что слог у Паустовского был прекрасный. Но то, что

Владимир Врубель   01.05.2017 12:20   Заявить о нарушении
Прошу прощения, что разбил ответ на две части, нечаянно нажал не ту клавишу.
Так вот, продолжу мысль. Но то, что "Вдали от России его слог... особенно проникновенен", вызвало у меня улыбку. Не обижайтесь, но Вы живёте представлениями прошлого.
С дружеским приветом,
Владимир

Владимир Врубель   01.05.2017 12:26   Заявить о нарушении
Владимир,не обижаюсь)) Мне не по возрасту жить в прошлом. ☺ Недавно была в Риме - неделю. Так соскучилась по нашему лесу!

Татьяна Трубникова   01.05.2017 16:44   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.