Борис Пастернак, или Торжествующая халтура продолж

                             БОРИС ПАСТЕРНАК
                                 или
                          ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ХАЛТУРА
                            (продолжение 13)

  Поскольку на сервере не отображается курсив, выделенные курсивом слова
набраны прописными буквами
                                     XXI
  Мог ли Пастернак дать «исторический образ России»? У него, 56-летнего, за плечами абсолютно обывательская жизнь без крупных свершений, взятых эстетических высот. В сущности, помимо нескольких стихотворений из сборника «Сестра моя жизнь», в активе нет ничего, что позволяло, хотя бы теоретически, рассчитывать на невероятный творческий взлет. А в пассиве – полнейшая оторванность от жизни страны, гипертрофированное самомнение, большой опыт приспособленчества, развращенность безнаказанностью и сумасшедшей доходностью «переводов», халтурность которых, во всяком случае, с какого-то момента, его не смущает, и презрение к народу, в его терминологии «стаду». В сентябре 1947 г. в письме Фрейденберг будут написаны слова, навсегда ставящие его вне литературы, вне искусства, вне культуры и вне России: «…Когда-то я переводил очень хорошо и ничего не добился. Единственный способ отомстить это делать теперь то же самое плохо и до недобросовестности быстро».1 Хорошо он не переводил никогда. Получал щедрые гонорары, но, как выясняется, претендовал на много большее? На ордена, Сталинскую премию, всенародное признание и памятник при жизни? И кому он собирается мстить за свои не удовлетворенные амбиции? Как ни крути, читателю. Народу своей страны. Мог ли он возвыситься до осмысления и художественного воплощения роковых минут русской истории? Что он собирается сказать русскому читателю о трагическом двадцатом веке? 
  Отечественному читателю, гражданам своей страны он и не собирается ничего говорить. Для него «Россия – это галера, каторжное судно, а партия – это надсмотрщики, бичующие гребцов».2 Стоит ли творцу, возомнившему себя надмирным пророком, опускаться до обращения к бессловесным, оскотинившимся рабам? Если уж обращаться к кому-то в России, то к самым верхам. «Пастернак считал себя голосом русского народа», «чувствовал, – свидетельствует Исайя Берлин, – что у него есть нечто, что он должен сказать властителям России, – нечто бесконечно важное, что может сказать лишь он, и он один…».3 Подобные, в своей гордыне отчасти даже патологические, чувствования фиксируются не столь уж редко. И страдали ими отнюдь не только полуграмотные литераторы. Вот физик Андрей Сахаров тоже ощущал себя голосом и до последнего вздоха сочинял «Конституцию Союза Советских Республик Европы и Азии», демонстрируя полнейшее непонимание страны, ее прошлого и настоящего и абсолютное, чтобы не сказать феерическое, невежество в вопросах конституционного права. Если бы эти бредни воплотились в жизнь, то мрачные фантазии Александра Кабакова конца 80-начала 90-х ныне вызывали бы снисходительные усмешки и вполне годились для внеклассного чтения детей среднего школьного возраста. Так что «Доктор Живаго» – вовсе не самое страшное проявление болезненного самомнения.
  Он начинает писать роман для «единомышленников, большинство которых, по его мнению, проживает за границей…, старается забыть, что существует здесь…».4 «Это будет мое последнее слово, мое САМОЕ ВАЖНОЕ СЛОВО МИРУ(курсив мой - В. М.)».5
  Русская литература заслужила всемирное признание. Значит ли это, что Лев Николаевич Толстой писал «Анну Каренину» с прицелом на англоязычного читателя, Федор Михайлович Достоевский работал над «Идиотом» в расчете на благорасположение японцев, среди которых, к слову, обретет невероятную популярность, а Антона Павловича Чехова всерьез волновало, как будет воспринята этносами Индостана этическая сторона межличностных отношений персонажей его пьес? Всегда и везде писатель ориентирован прежде всего на свой народ. Разумеется, закордонная известность, а то и всемирная слава приветствуются, но заботит творца вовсе не обретение популярности за пределами отечества. Гомера не интересовало мнение троянцев, Толстому было, по большему счету, наплевать, порадует или оскорбит французов его трактовка Наполеона, да и Пушкина не особо тревожило, как польский гонор воспримет «Клеветникам России», равно как и реакция прогрессивной европейской общественности на строки, и по сей день не утратившие своего значения.
  Октябрьский переворот и, как следствие, усиливающиеся идеологические препоны и цензурные стеснения привели к тому, что произведения русских писателей начали выходить за пределами России, но разве кто-нибудь посмеет утверждать, что «Мы» создавалось не для русского читателя, а для экспортной манифестации оппозиционности?
  Пастернак формально претендует на внимание всего человечества. Конечно же, фарисейство. Китайцы, персы и т. д. и т. п. ему совсем неинтересны. Его целевая аудитория – читатель западноевропейский и американский. И в этом он стал первопроходцем. В том числе и поэтому он остается «священной коровой» для определенной части российского общества. В современной русской литературе присутствует, а в каком-то смысле и процветает то, что можно назвать РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ В ЭКСПОРТНОМ ИСПОЛНЕНИИ. Подчеркиваем, речь идет о настоящей литературе, а не об откровенно политизированной беллетристике, вроде «ЖД» или «Дня опричника». К примеру, «Зеленый шатер» Улицкой, вне всякого сомнения, явление культуры. Но, как нам представляется, автор – сознательно или нет – ориентирован на иностранную (читай: западноевропейскую и американскую) публику. Плюс на политизированную, прозападную, в сущности, уже никак с бывшей родиной не связанную прослойку русскоязычной диаспоры. К незначительной и не имеющей видимых перспектив роста части собственно русской аудитории подобные произведения поступают в форме реэкспорта, что ли. В первую очередь, важны тиражи переводов и оценки зарубежной критики.
  Вполне ли это осознается? Каково влияние на творческий процесс? Как сказывается на результатах? Вопросы, которые проще поставить, чем получить сколько-нибудь приемлемые ответы.
  Тем не менее, казус Пастернака чрезвычайно интересен для исследования.
После войны и с прицелом на массового западного потребителя, буржуазного, формально христианского и чем дальше, тем больше антисоветского, начинается ребрендинг торговой марки «Пастернак», к тому времени в общем-то захиревшей. Вместо авангардиста, лефовца и безусловно принявшего октябрьский переворот советского поэта, любезного левому и левацкому меньшинству западного общества, начинает последовательно внедряться образ христианина, традиционалиста в литературе и неугодного советскому режиму гражданина. В то же время эта маркетинговая стратегия не должна сказываться на размере доходов, получаемых ВНУТРИ советской системы. Задача, на первый взгляд, нерешаемая. Однако предприниматель от литературы – а он прежде всего незаурядный предприниматель – раз за разом находит пути и методы ее решения. Чему способствует природный эгоизм и полное отсутствие чести, абсолютная свобода от каких бы то ни было моральных запретов.
  «Отпечатанный тираж «Избранного» не поступил в продажу и был уничтожен», – утверждает сын-биограф.6 И это уничтожение любым пастернаковедом трактуется как неопровержимое доказательство того, что начиная с конца 40-х годов Пастернак для советского режима становится окончательно неприемлемым.

  Илл. 1 Шмуцтитул и титул «Борис Пастернак. Избранное» с шифром Российской государственной библиотеки.
 

  Обязательные экземпляры этого издания весной 1948 г. поступили в несколько десятков библиотек по всей территории Советского Союза, а в некоторых наличествуют и по сей день. Они никогда не спецхранировались. Количество же экземпляров, теми или иными путями попавших в частные руки, вообще не поддается учету, однако в литературе там и сям встречаются упоминания о них.7 Как же это советская власть так обмишурилась! Откуда эта непоследовательность: уничтожили, но из библиотек не изъяли? И любой гражданин без особых трудов мог ознакомиться с творчеством якобы запрещенного поэта.
  История с «Избранным» разворачивается в первой половине 1947 г., когда, по утверждению Быкова, «тучи сгущались все явственней»,8 а «публичные выпады в адрес Пастернака сделались регулярными».9 А год-то особый. Тридцатилетие октябрьского переворота. В ознаменование этой даты решено выпустить серию «Библиотека избранных произведений советской литературы. 1917-1947». «Золотой серией советской литературы» называет этот проект Быков,10 разумеется, не отдавая себе отчета в том, что на этот раз за очередной формальной неточностью скрывается сермяжная правда: проект и в самом деле золотой. Небывалый тираж – 25 тыс. экз. Оплата – по пятнадцать рублей за строчку.11 Хороший финансовый куш. Не говоря уже о престиже.
  Забегая вперед, сообщим, что редактирование было поручено Федору Марковичу Левину, человеку, по всей видимости, недалекому и, вне всякого сомнения, незадачливому. Начинал он очень лихо: «В декабре 1920 г. я приехал в Москву на Восьмой съезд Советов РСФСР. Мне было девятнадцать лет. Я был в то время помощником командира полка по политической части». А полк-то непростой: 30-й полк 2-ой стрелковой бригады 2-ой Особой армии, расквартированный в Воронеже, одном из центров крестьянских восстаний.12 Какие мечты роились в голове молодого, политически грамотного карателя и делегата? Кем он воображал себя в будущем? Наркомом? Командармом? Но спустя тридцать он всего лишь литконсультант и не особо влиятельный, зато исключительно деятельный рецензент и критик, один из редакторов в издательстве «Советский писатель». Как же ему, должно быть, было противно его положение, сколь ненавистен круг обязанностей! Каким было его отношение к существующей власти, приземлившей красноперого орленка?
  Его воспоминания «Из глубин памяти» увидели свет в 1973 г., но по сей день ни один пастернаковед не удосужился проанализировать их. Как это обычно и случается с мемуарами лиц заинтересованных, эти воспоминания представляют собой смесь сознательных искажений и аберраций памяти, среди которых однако же попадаются жемчужные зерна правды. По причине набившей оскомину нерадивости секты разгребать эту навозную кучу вновь придется нам. Что за комиссия, Создатель!
  «В 1946-1947 годах Союзом писателей и издательством «Советский писатель» было предпринято издание серии книг к 30-летию нашей революции. Предполагалось издать лучшие прозаические произведения, поэмы, избранные стихи крупнейших наших поэтов… Составлялись списки, вначале они были очень сжатые. (…) Постепенно списки стали расширяться, многие писатели стали добиваться, чтобы их произведения вошли в эту серию, издаться в которой уже стало честью, знаком всенародного признания. (…) И вот тогда только Борис Пастернак решил обратиться с просьбой, чтоб и его сборник издали в этой серии…
  Его письмо Фадеев огласил на секретариате правления Союза писателей… Так как в постановлении секретариата говорилось, что окончательный состав сборника мне надо будет доложить секретариату, я это исполнил. Сборник в предложенном мною и согласованном с Пастернаком составе был секретариатом одобрен. Однако по не зависящим от меня и Пастернака причинам в то время сборник не вышел в свет».13
  Когда? Когда именно все это происходит? Написать письмо Фадееву как лицу, наделенному властными полномочиями, Пастернак не мог ранее середины сентября 1946 г., поскольку тот был утвержден Генеральным секретарем ССП 13-го числа того месяца. Но подобное письмо, если бы оно имело место, следовало расценить как проявление застарелого идиотизма, поскольку его сборник был включен в юбилейную серию еще в начале года. Что со всей ясностью следует из письма к Фадееву Георгия Алексеевича Ярцева, директора издательства «Советский писатель». Это письмо от 11 ноября 1946 г. содержит «Перечень книг, включенных в «Библиотеку избранных произведений советской литературы», представленный т.т. Тихоновым Н. С. и Поликарповым Д. А. (тогдашними первыми лицами Союза писателей - В. М.) В НАЧАЛЕ ТЕКУЩЕГО ГОДА(курсив мой - В. М.) в Управление Пропаганды и Агитации ЦК ВКП(б)». В этом перечне из ста фамилий, указанных в алфавитном порядке, Пастернак значится под номером 94.14 Поэтов среди этих привилегированных немного: 20 штук.15 Однако его фамилии нет ни в списке книг первой очереди, которые уже находятся в производстве,16 ни в плане второй очереди,17 ни даже в резерве.18
  Итак, Пастернак – статусный советский поэт. Статусный и советский настолько, что в марте 1946 г. на Президиуме Союза писателей рассматривается вопрос о выдвижении его книги «Избранные стихи и поэмы» (М, 1945) на соискание Сталинской премии.19 Это следует признать послесловием к «гонениям» и «травле» конца тридцатых или, напротив, предисловием к «гонениям» и «травле» конца сороковых? Опровергнуть задокументированный факт компилиментарное пастернаковедие не в состоянии, поэтому он наглухо замалчивается.
  Тем не менее, выход его сборника оказывается под вопросом, быть может, по причине смены власти в Союзе писателей. Так в свете едва ли не клятвенных заверений, что «одна мысль о возможности какого-либо соприкосновения с партией наполняла его все большим отвращением»,20 – ему бы на радостях и со всей истовостью неофита креститься и бить поклоны, бить поклоны и креститься: пронесло, видит Бог, как же несказанно удачно пронесло! Или в колдовском лунном свете, затопившем большую гостиную пустующей переделкинской дачи, станцевать сумасшедший чарльстон «У моей девочки есть одна маленькая штучка».
  Разумеется, каких-либо следов письма к Фадееву, его оглашения, постановления о сборнике Пастернака в протоколах заседаний Секретариата, хранящихся в РГАЛИ, не обнаруживается. Что вполне объяснимо: не тот уровень. Назначен редактор. Ему и решать. Именно это обстоятельство пытается закамуфлировать незадачливый исполнитель.
  Вероятнее всего, где-то в конце года Пастернаку становится понятно, что со сборником не все ладно, и жирный гонорар, вполне возможно, проплывет мимо. И он, привыкший «жизнью жуировать», поднаторевший в закулисных ходах и выходах, прекрасно знающий, как промыслить пропитание в мутном омуте советской издательской индустрии, начинает действовать. О том, как это могло происходить на практике, дает представление запись в дневнике Чуковской:
  «–Я звонил к одному из Александровских людей (напомним, Г. Ф. Александров – начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), Владыкину; спросил его: можно ли мне затеять однотомник… Мне показалось, что он выслушал благожелательно…».21
  Коль скоро дело касается получения немалого гонорара, отвращение к партии и советскому режиму удается преодолеть без всякого труда, и наш герой отправляется на поклон к службе агитации и пропаганды центрального офиса надсмотрщиков, чтобы и его как-нибудь не забыли при раздаче бонусов в ознаменование тридцатилетия прихода к власти бичевателей. Тем более, что не только сэр Исайя, но и прочие зарубежные его поклонники нипочем не узнают об этом.
  Стоит ли всерьез воспринимать краснобайство об отторжении от власти, о решительном неприятии советского режима? Какой он, к черту, гонимый и травимый, если выслушивают его благожелательно! Мог ли Агитпроп в это время благожелательно отнестись к затее с однотомником Ахматовой? Или Зощенко.
  Так или иначе, но в середине февраля 1947 г. работа над «Избранным» уже ведется, о чем свидетельствует его письмо к Ф. М. Левину от 20 февраля.22
  «Библиотека избранных произведений советской литературы» самим своим названием предполагает, что речь идет о переизданиях. Переизданиях самого лучшего, безусловно проверенного и оцененного. Тем не менее, в «Избранном» Пастернака есть три стихотворения, никогда прежде не публиковавшихся. Среди них и пресловутая «Зимняя ночь», из-за которой весь сыр-бор и разгорится.
  Как известно, это стихотворение было предложено «Новому миру» в середине февраля, а 20-го Симонов доходчиво, но, разумеется, безуспешно объяснял Чуковской, почему его «нельзя дать; потом сказал, что сам позвонит ему».23 Даже если предположить, что Чуковская не довела до сведения Пастернака резоны Симонова, а сам Симонов не затронул эту тему в разговоре, который состоялся не позднее 13 мая,24 неужели он сам не понимал, что этому стихотворению не место в издании, приуроченном к юбилею советской власти?
  Все он понимал и действовал вполне сознательно. Хотя отчасти и рисковал. Но риск оправдался, ибо в результате он, с одной стороны, в полном объеме получил причитающиеся за «Избранное» деньги, а с другой – уничтожение большинства экземпляров, в сущности, им и спровоцированное, давало ему уникальную возможность уверять зарубежных корреспондентов в своей неугодности режиму. Необходимое пояснение. Выплата гонорара при плановой экономике и так называемой общенародной собственности на средства производства осуществлялась следующим образом: при заключении договора автор получал 25% договорной суммы, 35% – после сдачи в набор, а оставшиеся 40% – после выхода сигнального экземпляра.25
  В декабре в письме, с оказией переправленном за кордон, он, доподлинно зная всю подноготную происшедшего, будет сознательно лгать о причинах запрета «Избранного», о гонениях со стороны политических властей, выставлять себя жертвой преследований, которые в любой момент могут обернуться самым худшим, и о своем мужестве перед лицом страшной опасности: «Весною готовое к выходу переиздание избранной лирики (почти всю книжку составлял «Девятьсот пятой год» – мелкая ложь, которую по сей день эксплуатируют пастернаковеды: половину сборника занимает лирика - В. М.) было уничтожено в количестве 25 000 экземпляров РАСПОРЯЖЕНИЕМ ИЗ СФЕР(курсив мой - В. М.) накануне появления, выступления мои нежелательны. Границы, в которые я поставлен (я мыслим только как переводчик), создают мне положение мрачное, напряженное, но как ни у кого внутренне независимое и определенное».26 И при любом удобном случае будет повторять эти лживые, ничего общего с действительностью не имеющие утверждения.
  Сестры Жозефина и Лидия наверняка сделали все возможное, чтобы известить оксфордских аборигенов о страшной угрозе со стороны СФЕР, нависшей над их несчастным братом, и в лучших гостиных, не исключая и гостиную милейшего семейства NN, в котором жилистый бисексуал Боура некогда в одиночку справлялся с обязанностями, которые в пушкинские времена в семействе графа Иосифа Борха делили между собой кучер с форейтором: «Splendid couple – Slept with both of them» – тонкие ценители Пастернака (они же, согласно Георгию Адамовичу, «стандартно-модернистические кретины»), знающие о Советском Союзе не больше, чем мы о традициях и этикете британского дообеденного чаепития, сходились на том, что сферы – это, конечно же, government sector, и содрогались от ужасных предчувствий: дядя Джо и его присные ополчились на поэта и его свободный дух.
  Через родственников и знакомых слухи о гонениях ширились и доходили даже до заднескамеечников Палаты общин и, разумеется, до аналитиков MI6. Те-то отдавали себе отчет в их абсолютной досужести, равно как и в образцовой непопулярности Пастернака среди граждан давнего геополитического противника, но за неимением лучшего и он сгодится. И поначалу осторожно, а затем все более явственно стало проявляться то, что на языке профессионалов называется информационным сопровождением.
  Его позднейшее (30 августа 1957г.) письмо Поликарпову – хрестоматийный образчик словоохотливой витиеватой лживости: «Приблизительно с года победы, с 45-го или даже с 43 года еще при жизни Сталина и когда он был в такой страшной силе, бедный покойный Фадеев НЕ РАЗ предлагал мне отмежеваться письмом от НЕВЕДОМЫХ МНЕ англичан или чехов, что-то обо мне писавших, в чем я ВСЕГДА ЕМУ ОТКАЗЫВАЛ, так как мне казалось неестественным и неправдоподобным лаяться из родного дома, из КОТОРОГО СОРУ НЕ ВЫНОСЯТ(курсив мой - В. М.)…».27 Один только раз, летом сорок седьмого. Боура, Шиманский, Рид были ему прекрасно известны. Требуемое письмо написал. Но самое главное – сор из родного дома, в котором ему, между прочим, было обеспечено роскошное существование, он выносил регулярно. Ради своих шкурных интересов.
  Как же развивались события?
  Работа над составлением сборника не была долгой. «Договор был заключен 20 июня 1947 г. – одновременно со сдачей рукописи».28
  А 5 июля Симонов, единственный из членов Секретариата, кто был знаком с «Зимней ночью» и мог забить тревогу, уходит в отпуск.29
  Аккурат на следующем заседании, 11 июля, – можно ли поверить в чисто случайное совпадение? – редактор Левин ставит вопрос о дополнениях в пастернаковский сборник:
  «Слушали 4: Об издании рукописи Б. Пастернака в серии избранных произведений советской литературы к 30-летию Октября.
  Постановили: Считать возможным добавить к ранее намеченному сборнику Б. Пастернака его стихи, отобранные Главным редактором книги Ф. М. Левиным».30
  Разгар дачного сезона. Пятница. Всех тянет за город, подальше от осточертевшего присутствия. Скинуть деревенеющий от официального секретарского пота костюм – да на речку. Да с пивком. Холодненьким. В повестке девятнадцать (!) вопросов. Если на каждый уйдет хотя бы по 15 минут, так это – мать честная! – без малого пять часов. Наверняка, стихов не заслушивали, заранее их не распечатали и не вручили для ознакомления. Из формулировки следует, что, скорее всего, никто так и не понял, что ставится вопрос о совершенно новых, ранее не опубликованных стихах. Считает редактор, что дополнения нужны – так тому и быть. Но «отобранные Главным редактором Ф. М. Левиным», т. е., под его личную ответственность. Вникать нет времени, вот и расписание пригородных поездов подтвердит.
  Недотепа Левин, очарованный литературным пройдохой («от работы с Борисом Леонидовичем у меня сохранилось радостное впечатление полного взаимного понимания и доброжелательства, помнится, что он даже прислушивался к моим критическим замечаниям…»),31 хотел угодить и под шумок включил в юбилейный сборник «Зимнюю ночь», которую, дождавшись удобного момента, подсунул ему геньяльный.
  «Избранное» было подписано к печати 6-XII 1947 г.
  А в апреле разразился скандал.
  1 апреля Фадеев спешно извещает Симонова:
  «Дорогой Костя!
  Дочитал Пастернака, сборник кончается совершенно пошло-эротическим стихом ахматовского толка, помеченным 46-м годом, – прямой вызов. Если не поздно, вели Ярцеву тираж задержать, я окончательно в этом убедился. (…) Поправлюсь, – решим вопрос».32
  Дорогой Костя, вероятно, пришел в бешенство, когда разобрался, в чем суть, и сделал все что мог. Но обязательные экземпляры уже ушли в библиотеки, а приказывать, например, Ленинке у Союза писателей – руки коротки.
  Руководитель писательского союза полагает, что «Зимняя ночь» – вызов. Пастернаковеды абсолютно уверены, что вызов политический, вызов советской власти: «Фадеев считает датированное 1946 годом стихотворение «Зимняя ночь» откликом Пастернака на известное постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», содержавшее глумливые нападки на А. А. Ахматову».33 Касательно точки зрения Фадеева, возможно и так. А вот насчет советской власти – ничего похожего.
  Сталкиваясь с прямым вызовом, с политической крамолой советская власть отвечала незамедлительно и жестко, не считаясь ни с чем.
  Например, в 1933 году в журнале «Звезда» (№2-3, сдвоенный) была напечатана поэма Заболоцкого «Торжество Земледелия». Некоторые места были признаны политически вредными. Против Заболоцкого была развернута злобная кампания. Более того, номер «был изъят из обращения и после изменения стихов набран заново».34 Поэта не только шельмовали все кому не лень, не только принудили отказаться от крамольных строк, но из сотен, если не тысяч, библиотек по всему Союзу ССР был изъят номер журнала (тираж 6750 экземпляров), напечатан заново уже с выправленным вариантом и разослан по тем же адресам, дабы у рядового советского пользователя библиотечных фондов не возникло ненужных подозрений. По сравнению с этой трудоемкой и затратной операцией, удаление из нескольких десятков библиотек от силы сотни экземпляров «Избранного» представляется сущей ерундой. Если поручить это компетентным органам, которые к тому времени научились работать слаженно и с точностью часового механизма швейцарской сборки, утром указание спущено – после обеда, максимум к вечеру будет доложено об исполнении. Однако всесильная советская власть никак не реагирует на злонамеренного лирика, якобы посмевшего бросить ей прямой вызов.
  Библиотечные экземпляры «Избранного» – неопровержимое доказательство того, что политические власти СССР никак не участвовали в возне вокруг пастернаковского сборника. Это внутренние, чисто писательские разборки. Вероятно, Фадеев, чье положение как руководителя ССП было далеко не прочно, чему имеется множество подтверждений, норовит прикрыть собственную задницу, но сделать это по возможности келейно, без ненужной огласки. Что привело к забавным последствиям, ибо инженеры человеческих душ все же не оперативники госбезопасности, а поэтому им не удается грамотно замести следы.
  21 апреля «Литературная газета» в разделе «Новые книги» публикует информацию о выходе в свет «Избранного» Пастернака. Скандала уже не скрыть. З0 апреля вопрос об анонсировании книги, которая «была задержана по решению Секретариата», поднимается на заседании Секретариата Правления. Некто Евгенов, заместитель секретаря Правления, приводит прелестные подробности: «Тов. Ермилов (главный редактор «Литературки» - В. М.) сообщил, что ошибочно рекламированная книга продавалась в московских книжных магазинах. Мною были получены вполне проверенные сведения от руководящих работников и товароведов КОГИЗа (Книготорговое объединение государственных изданий) и МОГИЗа (соответственно, Московское - В. М.), что книга эта к ним не поступала и в московской книжной сети не распространялась».35 Видимое несоответствие: не поступала якобы вообще, но не распространялась только в московской книжной сети. А за пределами столицы? В общем, неразбериха и бардак, повлекшие взыскания и наказания всем оплошавшим, включая особо приближенного к Фадееву Ермилова (поставлено на вид). Но не это важно. Книга «была задержана по решению Секретариата». Но никакого решения Секретариата в документах не обнаруживается. После 1 апреля, когда переполох и начался, Секретариат собирается пять раз: 2, 9, 16, 21 и 23 апреля. Фадеев на этих заседаниях не присутствует, видать, болезнь, эвфемизм запоя, оказалась длительной, а вопрос об «Избранном» Пастернака на этих заседаниях не поднимается.36 Ничего нет и в протоколах закрытых заседаний Секретариата.37 И в протоколах заседаний комиссии по плану издательства «Советский писатель».38 И в постановлениях Секретариата, проводимых опросом.39 И все же берем на себя смелость утверждать, что решение было. И проведено оно именно опросом. Анализ этих постановлений выявляет нечто странное: первое, за 1948 г., подобное постановление принимается 7 января.40 О распределении финских домиков. Понятно, почему очень узким кругом. Поставь вопрос на Секретариат – персонажи рязановского «Гаража» отдыхают, и вонь от писательских склок и дрязг дойдет до небес. А следующее – только 22 ноября.41 Можно предположить, что опросное решение – явление исключительное, кабы не одно обстоятельство: до конца года таких решений будет принято около десятка. Итак, менее чем за полтора месяца – десять, а за без малого десять месяцев – ни одного. Так не бывает. Вероятнее всего, кто-то очень предусмотрительный некогда целенаправленно потрудился, чтобы документальных следов не сохранилось. А чтобы все окончательно запутать, был изъят не только нужный документ, но и все решения за довольно продолжительное время. Отличная работа.
  Решение опросом, как это происходит? А очень просто. Вот принимается окончательное решение о плане издательства «Советский писатель» на 1949 год. Вопрос куда как щекотливый. Ведь речь о доходах мастеров социалистического реализма. Но на Секретариат он не выносится. Лишние тут не ходят. Под решением четыре подписи: Фадеев, Тихонов, Вишневский и одна подпись неразборчива.42 Союз писателей – добровольная общественная организация, но к «секретарскому бюрократизму» (по Троцкому) добавилось секретарское всевластие, фактическая неподотчетность важнейших решений.
  Изначально в проблему посвящены двое: Фадеев и Симонов. Надо получить подписи еще двух членов Секретариата – и все шито-крыто. Если бы не несогласованность действий, приведшая к промашке «Лит. Газеты», будущие исследователи вообще не нашли бы концов. Современники же терялись в догадках, более-менее нелепых. Л. К. Чуковская записывает в дневнике:
  «4 мая 1948.
  Дурные вести: новое издание «Девятьсот пятого года» (читай: «Избранного») разобрано после гнуснейшей статьи в «Октябре» (к ней мы еще вернемся - В. М.). Впрочем, бродят какие-то слухи о допущенных «перегибах» и грядущем «переломе».43
  Дело спускается на тормозах, выносить сор из писательской избы никому не хочется. Справедливости ради следует упомянуть о каком-то письме Фадеева в ЦК, туманные указания на которое встречаются в литературе. Обнаружить это письмо, если оно и существует, непросто. Фонд Фадеева в РГАЛИ решением его сына, Михаила Александровича, закрыт для исследователей. Таковы побочные следствия действующего закона об архивах. Надо получить разрешение у правопреемника. Но связаться с М. А. Фадеевым пока не удалось. Впрочем, вероятнее всего, это пустые хлопоты. Материалы РГАЛИ, в основном, каталогизированы, но в картотеке нет письма Фадеева в ЦК от апреля 1948 г. Конечно, можно прошерстить фонды Российского государственного архива современной политической истории (РГАСПИ). Но за интересующий год одних только материалов отдела и Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) – скорее всего, письмо было направлено именно туда, но это далеко не факт – многие тысяч листов, очень приблизительно систематизированных. Почему кто-то должен делать эту работу? Есть пастернаковеды. Им надо – пусть корячатся. Все, что мы готовы для них сделать, – сообщить номера фондов и описей.
  Ни редактор Левин, ни сам Пастернак в результате этих событий никак не пострадали.
  В отношении Левина это подтверждается тем, что количество его рецензий и интенсивность выступлений на разнообразных мероприятиях, проводимых писательским союзом, не претерпевает никаких изменений, что легко прослеживается по многим документам, разбросанным по фондам РГАЛИ. Левин пострадает только в начале 1949 г., что опять-таки следует из архивных материалов. Все разом прекращается. Мгновенный и полный облом, связанный не с «Избранным» Пастернака, но с развернутой кампанией против космополитизма: «В антипатриотической группе космополитов и эстетов одно из первых мест по «заслугам» принадлежит Федору Левину».44 Его изгоняют из всех комиссий и бюро Союза,45 а в мае следующего года – из партии.46  Жененок, рассчитывая на неосведомленность читателя, только на основании упоминаний, что в одной из статей 1939 г. Левин превозносил «завоевания» эстетствующего формалиста Б. Пастернака», а в 1947 г. «услужливо» составлял его «Избранное», утверждает, что статья А. Макарова «Тихой сапой» «хотя непосредственно… была направлена против критика Федора Левина, ее очевидной мишенью был Пастернак».47 Следуя логике фальсификатора, можно утверждать, что очевидной мишенью был Казакевич, ибо в статье имеется пассаж о том, что Левин «на заседании секции прозы ССП…, захлебываясь от восторга, превозносит порочную повесть Э. Казакевича «Двое в степи». Статья направлена именно против Левина, который в это время становится объектом жесткой травли, но не как восхвалитель Пастернака, а как «безродный космополит», который «прямо высказывает пасквильные мысли в адрес партийной критики».48
  Что такое проработочная кампания против идеологически вредного произведения враждебного автора среднепросвещенный читатель представит себе по «Мастеру и Маргарите», а высокопросвещенный – припомнит рассказы, статьи и фельетоны И. Ильфа и Е. Петрова, живописующие кровожадные нравы сообщества  советских писателей и критиков, за спинами которых маячат всевидящие кураторы из «органов».
  Учение, никакого отношения к научному знанию не имеющее, в сущности, сектантское, о непрерывных гонениях и травле кумира – краеугольный камень официального пастернаковедения. Уже более четверти века «кто свистит, кто мяучит, кто хнычет». На всю страну – да что там на страну, на весь мир! – транслируются заунывные мантры: травля, травля Пастернака, пастернака-пастернака-пастернака-ка-ка-ка. Пастернака травля, травля, травля-травля-ля-ля-ля. В этом смысле пастернаковеды если и отличаются от кришнаитов – так только отсутствием шафранных балахонов.
  Если обратиться к фактам, то за 1948-1949 гг., помимо уже разобранной статьи микроскопического Макарова, пишущего в «Литературку» из славного города Сталинабада, удается наскрести 2 (два) журнальных выступления – нет, не антипастернаковских, но таких, в которых он упоминается в негативном контексте.
Статью Николая Маслина «Маяковский и наша современность» Чуковская называет «гнуснейшей».
  «...Формалистские, антинародные тенденции… не до конца еще изжиты в работе наших писателей.
  (…) Эти настроения отражают пережитки буржуазно-индивидуалистических представлений о назначении поэзии, о роли поэта и являются серьезным тормозом поэтического развития. Крайним выражением этих настроений является поэзия Б. Пастернака…
  Признание самоценности формы, в жертву которой поэт приносит любое содержание (вспомним: «…У меня многие стихи вокруг рифмы, а смысла не имеют никакого…» - В. М.), не исключая разума и совести, вытекает из претенциозной попытки Пастернака стать «над битвой», противопоставить искусство жизни…
  Проповедь буржуазно-индивидуалистического понимания искусства, теории «чистого искусства» указывает на связи поэзии Б. Пастернака с декадансом, является вполне логическим завершением творческого пути Пастернака, по своей сути противоположного жизненному и творческому пути Маяковского».49
  Во-первых, ничего нового. Во-вторых, ничего страшного. Это вовсе не заушательская истеричная критика, характерная для гонений, травли и проработочных кампаний. В-третьих, в статье есть много верного:
  «Лирика, по Пастернаку, изолирована от исторической действительности, противоположна истории, подверженной влиянию объективных закономерностей.
(…)
  Пастернака влекло к Маяковскому его стремление привести в движение весь мир, отдать свою активность этому миру. Но социальной подосновы динамической поэзии Маяковского он не увидел, принял ее в «чистом» «эстетическом виде». …Тема общественная не стала для него сколько-нибудь обязательной.
  С первых шагов свой творческой деятельности Б. Пастернак стремился создать особенный тип лирической поэзии, в которой господствуют только ей присущие законы; особый мир образов, проникнутых властной, преимущественно, стихийной силой. Эта сила как бы заставляет поэта принять участие в хаотичной игре природы и всего мира. В этой поэтической стихии «мир творится в мелочах», как говорил сам поэт, всякий мотив, всякая тема превращались в ДРАМАТИЧЕСКУЮ ПОВЕСТЬ О ЧУВСТВАХ ПОЭТА, В НАПРЯЖЕННОЕ ЛИРИЧЕСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ(курсив мой - В. М.)».50
  Вполне квалифицированный анализ, вообще-то, делающий честь автору, равно как и учреждению, в котором он служит. Маслин был сотрудником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
  Порицать критика, пожалуй, можно только за это: «Творчество Пастернака нанесло серьезный ущерб советской поэзии. Его влияние явилось тем фактором, который осложнял и тормозил развитие ряда поэтов – преимущественно старшего поколения – искренне стремящихся к тому, чтобы идти в ногу с народом, с эпохой».51 С другой стороны, если критику Лежневу позволительно считать благотворным влияние Пастернака и писать об этом, то почему критику Маслину должно быть запрещено думать и писать иначе?
  Разумеется, право на существование имеют разные точки зрения, в том числе и на поэтическое творчество Пастернака. Чуковская называет «гнуснейшей» взвешенную, в общем-то, свободную от политических обвинений статью Маслина, увидевшую свет в почти вегетарианском 1948 году, когда всем и каждому понятно, что статья эта не будет иметь ровным счетом никаких последствий, что из-за нее формалиста и эстета не пустят в распыл, не отправят на этап. Просто Чуковская – одна из предтеч того социо-культурного типа, представители которого с течением времени почти безраздельно возобладают среди поклонников Пастернака. Суть: экстремистское обожание. Радикализм, вполне большевистский, проистекающий от незабвенного «кто не с нами, тот против нас», заставляет объявлять чуть ли не фашистами всех инакомыслящих.
  Пастернак – баловень тех, кого принято именовать либеральной прогрессивной общественностью. Не дай Бог дожить до того времени, когда эти общественники снова дорвутся до власти. Мария Гайдар, которую некоторые оппозиционно настроенные граждане считают перспективным молодым политиком (из М. Гайдар политик, как из В. Молотникова солист балета Мариинки), намеревалась баллотироваться в Московскую Думу, да что-то нихимичила с подписями и была снята с пробега. Некогда она публично проговорилась – в предвыборном азарте и с неуемной мстительностью потомственной прогрессистки – что, придя к власти, со своими противниками они будут разговаривать исключительно на языке уголовного процесса: признаете ли вы свою вину? Вот интересно, сколько псевдолиберальная постсоветская шпана впаяет автору, по-праву гордящемуся своими кристальными либеральными убеждениями? Памфлет «Борис Пастернак или Торжествующая халтура», вне всякого сомнения, будет признан отягчающим вину обстоятельством. Или – без суда и следствия? По соображениям революционной целесообразности. По Бухарину, в интересах победившего класса? Когда-то злонамеренные революционарии прикрывались интересами пролетариата, теперь – так называемого креативного класса, на самом же деле, непомерно размножившегося офисного планктона. Вот и вся немудрящая разница.
  Заглавие статьи Бориса Яковлева «Поэт для эстетов (Заметки о Велемире Хлебникове и формализме в поэзии)» Жененок предусмотрительно опускает.52 О Пастернаке там немного и, как бы помягче выразиться, походя: «По-хлебниковски назойливый эгоцентризм слышится и в стихах Бориса Пастернака…».53 Считать эту статью антипастернаковской – верх недобросовестности. Согласно новомирскому критику, гораздо более опасными формалистами выступают Сельвинский, Асеев и даже Кирсанов.
  Даниил Данин в сумбурном и каком-то залихватском (стиль, более чем характерный для безвременья 90-х) повествовании «Бремя стыда» признается, что подзабыв подробности травли Пастернака в 1948-49 гг., в которой он однако ничуть не сомневался, «…полез на страницы Литературки. Что же открылось? Нечто обескураживающее: имени Пастернака почти не встречалось! Получалось, что Я ПОМНИЛ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА ТЕ СТРАНИЦЫ ПОПАЛО(курсив мой - В. М.). (…) Должен сознаться: меня даже огорчило открывшееся «благополучие с Пастернаком» на тех газетных полосах».54 Такое с пастернакофилами случается сплошь и рядом: помнят, чего не было, а нежданная правда для них огорчительна. Что уж говорить о пытливых исследователях. Враги, злейшие враги свободного духа!
  Продолжаем вражеские выходки.
  Статьи Маслина и Яковлева – рутинные явления литературной критики, а не свидетельства травли и гонений. С апрельским скандалом вокруг «Избранного» они никоим образом не связаны, ибо писались раньше.55
  После же происходят события, пройти мимо которых не праве ни один добросовестный исследователь.
  Вот 28 мая Секретариат Союза писателей принимает решение: «1. Отменить постановление бухгалтерии об удержании с Б. Л. Пастернака в Управлении авторских прав денег в счет погашения задолжности по Литфонду».56 Геньяльный набрал ссуд, но погашать задолжности хронически отказывается. Отчаявшийся Литфонд пытается законным образом взыскать деньги из гонораров злостного неплательщика, поступающих на счета Управления авторских прав, так моментально раздается начальственный окрик: отставить! не сметь трогать гонимого и травимого!
  Вот 16 июня ему, имеющему в кармане тысяч, этак, сорок пять,57 приходит в голову «чудная мысль», о которой он и сообщает жене: «Я предложу Ярцеву собрание мелких переводов из разных литератур общею договорной суммой тысяч на 20 (все это переиздания)».58 И, не откладывая дела в долгий ящик, адресуется в «Советский писатель»: «Прошу издательство рассмотреть в наивозможно скорейший срок и вынести решение по следующему моему предложению…».59 И, как это у него заведено, требует аванса. Конечно же, 10 000 рублей.60 Поразительнее всего, что директор издательства Ярцев, не решается послать куда подальше наглеца, из-за которого на него уже свалилось немало шишек, но перекладывает ответственность на Симонова: «Издательством «Советский писатель» получено от Б. Л. Пастернака предложение об издании книги его поэтических переводов. Часть (не часть, а все - В. М.) этих переводов уже выпускалась нашим издательством в книгах Б. Пастернак «Избранные переводы» /1940 г./ и «Грузинские поэты» /1946 г./. Прошу обсудить вопрос о целесообразности подобного издания».61
  Какая там целесообразность!

  Илл. 2. Обложка «Б. Пастернак. Грузинские лирики».
 
  «Грузинские лирики»  вышли в 1937 году. Тираж 10 000 экземпляров. В нашей личной библиотеке (обратите внимание на отсутствие библиотечных помет) эта книжка оказалась в результате следующих обстоятельств. В 1943-м бабушка-покойница работала старшим экспедитором в службе утилизации (к сожалению, пока не удалось установить ее официального названия), куда из магазинов и библиотечных коллекторов свозились груды залежалой книжной продукции. Оттуда сборничек и выужен.
Его «переводы» грузинских поэтов издавались и до 1937-го: «Грузинские лирики» (М., 1935, 10 200 экз.). Еще два увидят свет после: «Грузинские поэты» (М., 1946, 10 000 экз.) и «Грузинские поэты. Избр. переводы» (Тбилиси, 1947, 5 000 экз.) Двухсотстраничные «Избранные переводы» в 1940 г. вышли максимальным для подобных изданий тиражом: 10 000 экз. Громадные невостребованные остатки этих изданий складировались в подсобках книжных магазинов, а принудительно рассованные по библиотекам – истлевали на пыльных, почти никем не тревожимых полках.
  Зачем в 1948 г. очередное переиздание?! Кому оно нужно?
  Кому-то нужно.
  Уже 18-го (и сорока восьми часов не прошло!) на заседания Секретариата ССП
«Слушали: об издании сборника переводов Б. Пастернака.
Постановили: Секретариат в принципе не возражает против издания в 1948 г. в издательстве «Советский писатель» книги переводов Б. Л. Пастернака».62
А договор на сборник «Избранные переводы» объемом 4 000 строк будет заключен 29 июня.63 Более того, судя по всему, он уже 22-го не сомневается в положительном результате, однако тревожится по поводу сроков получения авансика: «Мне кажется, – пишет он жене, – 3 июля, если долбить и напоминать каждый день, можно будет получить аванс в Сов. Пис<ателе> за оформленный к тому времени договор».64 Что-что, а уж долбить и напоминать он – будьте уверены! – умеет как никто другой.
  Если проштудировать «Ежегодник книги СССР», выясняется, что художественной литературы в послевоенные годы издавалось мучительно мало. Поэтических сборников – и того меньше. В этой связи утверждение о самой читающей стране выглядит довольно сомнительным. Нет, может быть и так, но вот ЧТО ИМЕННО читающей? Газетную трескотню? Советские и партийные директивы? В конце концов, не исключено, что ныне самой читающей – все поголовно! – страной является Северная Корея. Попробуй уклониться от радений над «Об идеях чучхе».
  Дефицит бумаги. Недостаточность типографских мощностей, изношенность и как следствие низкая производительность существующих. Между тем, если говорить только о поэзии, в литературу стремительно входит новое поколение, поколение поэтов-фронтовиков. Среди них встречались и выдающиеся. Но, но, но… Давид Самойлов работает в поэзии с начала сороковых, однако первая его книга «Ближние страны» увидит свет только в 1958 г., когда поэту стукнет 38. До этого же возраста придется ждать своей первой книги «Память» (1957 г.) и Борису Слуцкому. И еврейское происхождение ничего не объясняет. Пастернак, он ведь тоже не мордвин.
  Ладно, не с руки издавать одних только евреев – так выпусти сборник, ну скажем, Ольги Мочаловой.65 Замечательной поэтессы. В РГАЛИ (ф. 273) по сей день хранятся рукописи 14(!) сборников и 6 поэм. Ее раннее творчество высоко оценивали Бальмонт, Гумилев и Цветаева. Она прожила трудную, почти нищенскую жизнь. «Очень голодная Мочалова», – в январе 1947 г. записывает в дневник Чуковская.66 А Симонов настаивает: «А те [ее стихи], которые не пойдут [в публикацию], надо будет оплатить в 50-процентном размере. Она очень бедная женщина».67 Не пойдет ни одно оригинальное стихотворение. «Новый мир» ограничится публикацией переводов с латышского.68
  Здесь еще вот что интересно. Тридцатилетний Симонов, аппаратчик, коммуняка и сталинист до мозга костей, тем не менее, знает о существовании русской поэтессы Мочаловой и не сомневается в качестве ее стихов. А вот сорокалетняя Чуковская, вся такая возвышенная, насквозь литературная и антисоветская, слыхом не слыхивала о ней. Хотя и вынуждена сквозь зубы признать его правоту: «Надо отдать справедливость Симонову: он мне давно говорил, что у Мочаловой следует что-нибудь выбрать, так как она талантлива; и он прав».69
  Пастернак подложил свинью и руководству Союза, и дирекции издательства «Советский писатель», и «Литературной газете», во главе которой стоит влиятельный Ермилов. Все эти люди – далеко не христосики, и чисто по-человечески им наверняка хотелось   отплатить ему той же монетой, но стоит ему заикнуться об очередном переиздании своих «переводов» – его встречают с распростертыми объятиями: не извольте беспокоиться, дражайший Борис Леонидович! Все будет в наилучшем виде! Это – свидетельства гонений и травли? Вот всех бы так травили. Что-то властно вынуждает аппаратчиков от советской литературы спускать ему все, ну, или почти все. И объяснение этому одно: за исключением, пожалуй, только Всеволода Вишневского, который по причине исключительной твердолобости не устает чинить ему мелкие неприятности, они понимают или чувствуют – тем особым чутьем, без которого не взобраться на вершины властной пирамиды, а взобравшись, не удержаться – что Пастернак, именно такой, время от времени критикуемый, но здравствующий и благоденствующий эстетствующий формалист, зачем-то нужен верховной власти. А поэтому ему дозволяется многое из того, о чем они и помыслить не смели. В разное время и по разным причинам, однако неизменно руководствуясь собственной выгодой, советская власть многое дозволяла и Виктору Луи, и милейшему барону Мангелю, который, служа в зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы, отличался чрезвычайной любознательностью в сочетании с не менее развитой разговорчивостью.
  Справедливости ради следует указать, что в запланированном объеме издание не состоялось. В 1948 г. Гослитиздат выпустил всего лишь восьмидесятистраничные «Стихотворения. Пер. с груз. Б. Пастернака». Правда, тиражом 10 000 экз. Ответственность за это Пастернак возлагает на запутавшегося и запуганного Анатолия Тарасенкова, на которого кляузничает, едва ли не доносит Фадееву в июле следующего года: «А потом, не мог ли бы резать в «Советском писателе» у меня книжку за книжкой кто-нибудь другой, а не Тарасенков, главный интерес которого состоит в том, что он тайно коллекционирует то, что явно отрицает?».70 Тарасенков любовно собирает книги, которые при обнаружении могут стать основанием для предъявления обвинения в контрреволюционной деятельности. И, разумеется, не его волей решался вопрос с очередным переизданием «переводов».
  Но не менее справедливым станет и указание на то, что некоторый недобор финансовых средств был с лихвой компенсирован ГЕНЬЯЛЬНОМУ изданием двухтомника его шекспировских «переводов».
  Прежде, чем приступить к изложению истории  этого издания, в отчасти даже модном ныне жанре исторической науки, известном как история повседневности, мы вынуждены – видит Бог, с тяжелым сердцем! – вторгнуться туда, куда вторгаться не следовало бы.
  В ноябре 1825 г. Пушкин пишет Петру Андреевичу Вяземскому: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. ОН МАЛ, КАК МЫ, ОН МЕРЗОК, КАК МЫ! Врете, подлецы, он и мал и мерзок – не так как вы – иначе».
  Многое изменилось с тех благословенных времен. В том числе, в дополнение к литературной критике, занимающейся текстами, их влиянием и воздействием на социум,  появилось литературоведение, которое в его нынешнем состоянии невозможно заставить с подчеркнутой деликатностью игнорировать факты биографии,  способствующие прояснению исторического и культурного контекстов. И все же границы, которые, по нашему глубокому убеждению, не вправе пересекать и самый пытливый исследователь, должны существовать: порядочному человеку непозволительно заглядывать ни в чужую постель, ни в чужой кошелек. Правда, при одном непременном условии: неприкосновенность этих границ соблюдается всеми. Но если публикуются мемуары жены, в которых утверждается, что «постоянно на его ИЖДИВЕНИИ(курсив мой - В. М)жили его первая жена с сыном, наравне с ней – Н. А. Табидзе, Ахматова, дочь Марины Цветаевой Ариадна и сестра Марины, Ася…»,71 а сынок, исключив самого себя из числа нахлебников, расширяет список и вещает чуть ли не об активной деятельности благотворительного фонда, на нужды которого «папочка Боричка» и направлял свои немереные доходы: «Пастернак очень решительно распоряжался своими заработками, рассылая деньги ПО САМЫМ РАЗНЫМ АДРЕСАМ, по-прежнему продолжая помогать своей первой жене, регулярно поддерживал Нину Табидзе, дочь Марины Цветаевой А. С. Эфрон и ее сестру А. И. Цветаеву, находившихся в ссылке, вдову Андрея Белого К. Н. Бугаеву И МНОГИХ ДРУГИХ. Среди его бумаг сохранилось ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО талонов денежных переводов в самые разные адреса, в том числе и В ЛАГЕРЯ(курсив мой - В. М.). С уходом О. Ивинской с работы Пастернак взял на себя заботу о ней и ее семье. Зинаида Николаевна всегда жаловалась, что Борис Леонидович СОЗНАТЕЛЬНО (курсив мой - В. М.) устраивал денежные затруднения в доме»,72 если о благородстве и щедрости, бессеребренничестве и сердобольности своего кумира непрерывно голосит пастернаковедческая клака – промолчать нельзя. Промолчать – значит, пусть косвенно, признать их правоту.
  Как это обычно и бывает у интерпретаторов, норовящих скрыть истину, факты достоверные перемежаются информацией, которую невозможно проверить, и прямой неправдой. А «литературность» формулировок заставляет усомниться в научной ценности предложенной версии.
  Не подлежит сомнению, ибо это подтверждается массивом писем, что он именно содержал первую жену, Евгению Лурье. Более чем вероятно, что в значительной степени за счет выделяемых им средств сытно жили семьи его сына от распавшегося брака Евгения, в хронологической последовательности: слушателя военной академии – адъюнкта и несостоявшегося диссертанта – великовозрастного недотепы, добывающего сущие гроши преподаванием не то в техникуме, не то в захудалом институте. Все ясно и с Ивинской: «В сорок девятом  году (на самом деле, уже с сорок седьмого) вся Москва гудела, обсуждая, с каким смаком села (со всем своим семейством - В. М.) на пастернаковские хлеба голодная и алчная, бесшабашная попрыгунья Ольга Ивинская…».73
  На кого рассчитаны утверждения о переводах в лагеря?! Любому, хотя бы понаслышке знакомому с человеконенавистническими установлениями советской пенитенциарной системы, очевидна абсолютная бессмысленность официального поступления сколько-нибудь значительных средств на счета заключенных. Воспользоваться эти деньгами они все равно не смогут. Смехотворную сумму,   разрешалось раз в месяц отоваривать – если было чем отовариться – в лагерном ларьке, разумеется, только в случае бесперебойного выполнения производственных норм и отсутствия дисциплинарных взысканий.
  И где оно, это «огромное количество талонов денежных переводов», якобы сохранившихся в бумагах Пастернака? В архивах их нет. Быть может, у сына-биографа? Тогда их необходимо предъявить научной общественности. Не все готовы на слово поверить вконец изолгавшемуся наследнику.
  Несколько лет назад в авиационной катастрофе погибла хоккейная команда. Только после этого стало известно, что один из хоккеистов чуть ли не половину своих заработков жертвовал на нужды, если не изменяет память, провинциальной детской больницы. Постоянно. Месяц за месяцем. Год за годом. И за этой непубличностью, непоказушностью благодеяния видится душевное благородство, идущая от глубин народной жизни деликатность простого парня, вряд ли слишком уж сведущего в этических тонкостях.
  Природный стяжатель и мещанин не таков.
  «Две [тысячи рублей] я отдал Нине [Табидзе], а полторы отправил сестре и дочери покойной Цветаевой», – докладывает он Фадееву 1 октября 1949 г. И тут же настаивает на задействовании того, что ныне принято называть административным ресурсом: «Пожалуйста, подтверди перед отъездом Котову (директору Гослитиздата - В. М.) свои прежние соображения. И вот еще что. В «Сов. Писателе» у меня пропадает гонорар по книге избранных переводов», и пусть Детгиз возьмет его, а не Холодковского, перевод «Фауста», но только, «чтобы ты не думал, что я ненасытен и жадничаю, и позволяю себе в своих просьбах какие-то немыслимые притязания».74
Ты, «дорогой Саша», надави где надо, ибо «сами работники в издательстве нуждаются во внушениях свыше», пробей для меня гонораров тысяч на 100, ибо «ТКА НЕВЕРОЯТНА МНЕ САМОМУ И БАСНОСЛОВНА ПРИРОДА МОЕНО БЮДЖЕТА»75, а я, уж так и быть, выделю от своих щедрот сколько и кому захочу, ибо «это даже мой советский, общественный (пусть и тайный) долг».
  Он действительно время от времени посылает какие-то суммы Нине Табидзе, которой, по его утверждениям, «живется очень плохо».76 Так ли это на самом деле? Как знать…
  «Что же это будет, Ниночка?!
  Я перевожу Вам СОВЕРШЕННУЮ ЕРУНДУна папиросы, если Вы еще не бросили курить, а в ответ Вы мне посылаете НА 2 ТЫСЯЧИ(курсив мой - В. М.) шафранного ранета!!!»77
  «Нина, я не знаю куда мне деваться от стыда, когда от Вас приходят посылки. (…) Хотя мне в этом году немножко труднее, чем в прошлом, все же соотношения такие, что посылать Вам должен был я, а не Вы, а я живу так по- свински, в таком торопливом, невнимательном тумане, что этого не делаю».78
  То она шлет фрукты, то чачу, то вино, наверняка отличное, и едва ли не в товарных количествах.
  Так ли уж плохо жилось Нине Александровне Табидзе, и так ли нуждалась она в регулярном вспомоществовании? Должно быть, в Грузии кто-то знает ответы, да только нам знатоки неведомы.
  Теперь об «иждивенке» Ахматовой.
  Они познакомились в январе 1922 г. Особенно близки не были. Жили в разных городах. Виделись редко. Переписывались еще реже. Эпистолярное наследие Ахматовой далеко не систематизировано и не представлено даже в наиболее полном собрании ее сочинений,79 а Пастернак, если опираться на  «Полное собрание сочинений», за 32 года знакомства отправил ей 8 писем, столь же светских, сколь и пустых. Нет нужды углубляться в эстетику, но, при всей благостности публичных высказываний, в доверительных беседах они не слишком высоко оценивали творчество друг друга. Вот Пастернак сообщает Ивинской свое впечатление от «Поэмы без героя»: «– Прочти. Я просмотрел. Все прекрасно, а вообще – «ти-ти-ти» – а что – неизвестно».80 Вот Ахматова 17 июня 1945 г. высказывается на тот момент ближайшей подруге, Софье Казимировне Островской (на поверку оказавшейся осведомительницей) о Пастернаке, окончательно впавшем «в неслыханную простоту»: «Не поэт больше, не пишет своего, только переводит, поэмы его – не поэзия».81 К тому же трагическая разница мировосприятия: «Я сейчас поняла в Паст<ернаке> самое страшное: он никогда ничего не вспоминает. …ни родных, ни любовь, ни юность».82 К тому же диаметрально противоположная оценка власти и места поэта, с течением времени ставшая менее заметной, но все равно никуда не девшаяся. Свидетельство Эммы Герштейн: «После некоторого молчания Борис Леонидович заводит щекотливый разговор. Он уговаривает Ахматову вступить в Союз писателей. Она загадочно молчит. Он расписывает какую пользу можно принести, участвуя в общественной жизни. Вот его пригласили на заседание редколлегии «Известий», он сидел рядом с Карлом Радеком…».83 Околофутуристический стихотворец, мечтающий «жить со всеми сообща», счастлив притулиться возле Радека, ситуация, которая  акмеистке Ахматовой не привиделась бы и  в страшном сне.
  Помимо содержащегося в письме отцу от 23 декабря 1932 г. упоминания о 500 рублях, которые он «не без труда упросил принять близких [Ахматовой]»,84 нет ни одного указания на материальную помощь. Да и этому верится с трудом. Как известно, в конце 32-го он в долгу, как в шелку. Кое-какие деньги принесли выступления в Ленинграде, но на много ли заработок, который он «должен был привесть (так у Пастернака)» в семью, превышал 500 рублей – очень приличную для того времени сумму? Даже принимая во внимание, что к его выступлениям был проявлен немалый интерес, а устраивал их легендарный антрепренер, Павел Ильич Лавут.
  Поэтому биографам-апологетам не остается ничего другого как обсасывать эпизод лета 1948 г., когда Пастернак якобы оказал Ахматовой финансовое содействие, пусть и за государственный счет: «В это время в Москву приехала Анна Ахматова, Пастернак всячески опекал ее и заботился о ней. Она гордо отметала все его попытки помочь ей денежно, и поэтому его основной задачей было достать ей пособие из Литфонда».85
  Об этом эпизоде известно только со слов самого Пастернака. Так называемый дневник Л. В. Горнунга на самом деле представляет собой не дневниковые записи, но авторизованные машинописи воспоминаний об Ахматовой и Пастернаке, которые датируются 1981-1982 гг. и расходятся в важных деталях.86 Его заверения, что, после встреч с Пастернаком и Ахматовой он в тот же день «записывал даты и ПРЯМУЮ РЕЧЬ(курсив мой - В. М.), чтобы сохранить это в памяти»,87 ничем не подтверждаются, хотя многие исследователи, чья квалификация обратно пропорциональна доверчивости, продолжают считать, что «благодаря стараниям Льва Владимировича мы можем… познакомиться с его основанными на точно датируемых записях воспоминаниями».88 Может, и записывал, но где они, эти записи? В его фонде в РГАЛИ, помимо дневника за 1936 г., хранятся 2 (два) датированных рукописных листочка, ознакомление с которыми наводит на крайне неприятные предположения. «23 февраля 1949 г. Узнал от Бориса Леонидовича, что Ахматова сейчас здорова. Она звонила ему и сообщила, что в гор. Дмитрове умерла Анна Дмитриевна Радлова. Сообщил это ее муж, Сергей Эрастович».89 Во-первых, не в Дмитрове, а под Рыбинском. Во-вторых, Радлова скончалась именно 23 февраля того года. Итак, заключенный  Радлов аккурат в день кончины жены по межгороду названивает – из лагеря! – Ахматовой, которой решительно нечем себя занять, и она немедля принимается вызванивать Пастернака, а Борис Леонидович, в свою очередь изнывающий от безделья, в тот же день разыскивает Льва Владимировича, чтобы он узнал эту печальную новость и на ночь глядя записал ее для потомков – на редкость топорная работа!
  16 июня Пастернак пишет жене: «Весь день устраивал Ан<не> Андр<еевне> (и устроил) 3000, но для их получения ей надо написать заявление, а она не хочет».90
  В письме от 22 июня ликующе выделяет: «Я ДОБИЛСЯ ТОГО, ЧТО АННЕ АНДРЕЕВНЕ ДАДУТ РАБОТУ ВО ВСЕХ ИЗДАТЕЛЬСТВАХ».91
  И, наконец, 24 июня: «Ан<не> Андр<еевне> достал пособие в 3000 в Литфонде, надо было ей написать заявление, отказывается. В ЦК и в Союзе [писателей] разрешили издательствам дать ей переводную работу».92
  По поводу «переводной» работы все предельно ясно. Результатов его якобы успешных хлопот, в том числе и в ЦК (он и в ЦК вхож, и с Пушкиным на дружеской ноге), не зафиксировано. «Список тех, кому предлагались переводы утверждался партийным руководством, и Ахматова была внесена в этот список ТОЛЬКО ПОСЛЕ 1950 г. (курсив мой - В. М.)».93 Произошло это не в результате активности Пастернака двухгодичной давности, о которой к тому же известно только с его слов, но после публикации в «Огоньке» (1950 г., №14) стихов из цикла «Слава миру», с нижеследующими строками:

                        «И Вождь орлиными очами
                        Увидел с высоты Кремля,
                        Как пышно залита лучами
                        Преображенная земля.

                        И с самой середины века,
                        Которому он имя дал,
                        Он видит сердце человека,
                        Что стало светлым, как кристалл.

                        Своих трудов, своих деяний
                        Он видит спелые плоды,
                        Громады величавых зданий,
                        Мосты, заводы и сады.

                        Свой дух вдохнул он в этот город,
                        Он отвратил от нас беду, –
                        Вот отчего так тверд и молод
                        Москвы необоримый дух.

                        И благодарного народа
                        Вождь слышит голос:
                                  «Мы пришли
                        Сказать, – где Сталин, там свобода,
                        Мир и величие земли!».

  Ни у кого нет права осуждать ее. В конце 1949 г. Ахматова, в отличие от Пастернака конца 1935 г. с его отвратительным «Я понял: все живо», находилась в ситуации, не оставляющей выбора: надо было любой ценой спасать единственного сына.
  16 июня он ДОБИЛСЯ, не вполне понятно где и как, а 23-го ДОСТАЛ в Литфонде 3 000 рублей, но Ахматова, видите ли, раз за разом отказывается писать заявление. О чем и кому? И могло ли отсутствие заявления стать препятствием, преодоление которого требует чрезвычайных усилий?
  Два варианта:
  1)он действует через Литфонд.
  2)то же самое, но через Союз писателей.
  Ибо это две самостоятельные организации, с разными руководителями, сферами деятельности и ответственности.
  Рассмотрим оба.
  В Литфонде у него репутация злостного неплательщика. В мае семью выселяют с дачи за хроническую неуплату арендной платы, а для возврата средств по непогашенным ссудам накладывается арест на гонорары. Допустим, как это ни невероятно, что к середине июня он рассчитался по долгам и, что уж совсем ни в какие ворота не лезет, закорешился с руководством Литфонда. Заявление все равно необходимо. Даже если удалось, как ныне выражаются, конкретно добазариться, и все последующее – пустая формальность, вопрос в обязательном порядке должен быть вынесен на заседание Правления Литературного фонда, а основанием для этого может стать только заявление члена фонда. Но Ахматова так и не представит заявления, о чем путано повествует Жененок: «В бумагах Пастернака сохранилось заявление в Литфонд, написанное им и подписанное А. Ахматовой».94 Вовсе не заявление, но об этом чуть позже, и не в том суть. А в том, что никакого заявления Ахматовой в материалах Литературного фонда СССР нет. Но если Пастернак столь благороден, что готов живот положить за ближнего своего, его и не требовалось. Любой член Литфонда мог обратиться с заявлением о выдаче денежного вспомоществования любому другому. Такое случалось. И не столь уж редко. Вот примерно в это же время три прозаика: Ефим Николаевич Пермитин, Михаил Михайлович Пришвин и Александр Степанович Яковлев обращаются в Литфонд с заявлением о выдаче пособия их тяжело больному коллеге, Ивану Андреевичу Арамилеву.95 Оно обычным порядком рассматривается и удовлетворяется. Что же мешало Борису Леонидовичу Пастернаку обратиться с заявлением о выдаче пособия Анне Андреевне Ахматовой, и кто поверит, что ему удалось выцыганить ни много, ни мало три тысячи без письменного  заявления?
  Значит ли это, что он действовал через Союз писателей? Как сказать…
  18 июня на заседании Секретариата Союза писателей
  «Слушали:
  5. О выдаче пособия по болезни А. Ахматовой.
  Постановили: Выдать А. Ахматовой пособие на лечение в сумме 3 000 рублей».96
  Все, что связано с Ахматовой или Зощенко, – вопрос политический. В 47-м это прекрасно понимает Симонов и, несмотря на свое особое положение главного редактора «Нового мира»», санкцию на публикацию «Партизанских рассказов» испрашивает у политических властей. Нет никаких оснований сомневаться, что и в 48-м вопрос о деньгах для Ахматовой так или иначе согласовывался. Неспешно, ибо ничего экстраординарного. Ахматова и раньше, в феврале того же года, получала денежное пособие. Правда, тогда все совершалось, по возможности, в закрытом режиме, и Ахматова, вероятнее всего, с некоторым опозданием узнала о происшедшем.97 Документы показывают, как все непросто даже на высочайшем уровне, сколь крепки бюрократические путы. 13 февраля Генеральный секретарь А. А. Фадеев на бланке Правления Союза писателей направляет письмо директору Литфонда:
  «Правление Союза Советских писателей СССР просит Вас выдать Ленинградской писательнице Анне Ахматовой пособие в размере 3. 000 рублей на лечение.
Писательница А. Ахматова тяжело больна и нуждается в срочной материальной помощи».98
  Сам Фадеев! Казалось бы, в Литфонде должны взять под козырек и немедля исполнить волю сталинского любимца. Но не тут-то было! Из бухгалтерии затребуется справка о состоянии лицевого счета члена Литфонда Ахматовой, этот документ за подписью главного бухгалтера учреждения приобщается к письму Фадеева99 и выносится резолюция: «На заседание Правления».100 Ясно выраженной воли Фадеева руководству Литфонда недостаточно, необходимо прохождение формальных процедур. А как иначе! Как завещал им великий Ленин, «Учет и контроль – в этом суть социалистического преобразования». А потом, сегодня Фадеев на коне, а завтра? Охохонюшки! «Последние времена, по всем приметам последние…». Надо подстраховаться коллективным решением, а то не ровен час…
  К чему все это? А к тому, что или-или. Или решение о выдаче Ахматовой пособия к 16-му июня, когда Пастернак якобы затевает свои хлопоты, уже провентилировано в «инстанциях» и остается только формально провести его через Секретариат, или буквально за несколько часов ему удается собрать кворум членов Секретариата и убедить прожженных аппаратчиков, к тому же относящихся к нему если и не враждебно, то, во всяком случае, недоброжелательно, пойти на крайне рискованный, не исключено, что самоубийственный, шаг.
  О лете-осени 1948 г. он будет писать Нине Табидзе в апреле следующего года, уже после грандиозного скандала, когда узнавшая об измене мужа Зинаида Николаевна отправится вразумлять Ивинскую, вроде как забеременевшую вследствие постоянных усилий вырвавшегося на свободу геньяльного: «нестерпимо гадко было врать З<ине> (отвратительна была самая ТЕХНИКА ОБМАНА)».101
  Сюжет о трех тысячах проясняет именно технику обмана.
  В мае семью выселяют с дачи, и пройдоха выбивает на жену и сына льготные путевки102 в новехонький переделкинский дом отдыха писателей, за которые, судя по документам Литфонда, среди мастеров пера разворачивается та еще грызня. Жену и сына «кормят за очень дешевую плату».103 А сам переселяется в московскую квартиру под предлогом того, что ему надо работать: править «второй том Шекспира для «Искусства», «Генр<иха> IV» для «Детгиза», а еще «доработаю два куска в романе и допишу в нем главу о войне»,104 и счастлив настолько, что «и жара, и клопы мне в радость».105 Прелестнейшая подробность! Какой мещанский дом без клопов! Вот и квартиру в Лаврушинском населяли страшные совписовские клопы. Но это так, к слову пришлось. Глава «Доктора Живаго», которую он собирается дописать, это «Часть четвертая. Назревшие неизбежности». Доработка ее, если она и имела место, продлится недолго, в чем не сомневаются даже отъявленные пастернаковеды Пастернаки: «В конце мая 1948 г. Пастернак читал написанное А. А. Ахматовой в квартире Ардовых… (…) Через две недели он отдал рукопись (первых четырех частей - В. М.) в перепечатку».106 И конечно же, немного привирают. 14 июля он пишет машинистке, М. К. Баранович: «Какая я неблагодарная свинья и как Вы, бедная, молчаливо это переносили. Только сегодня, 14-го, я удосужился взглянуть на чудо Ваших рук, …заключающееся в первом экземпляре романа».107 Итак, 14-го машинопись уже несколько дней как готова, так когда же он отдал рукопись в перепечатку? Явно раньше, чем «через две недели». О его отношении к редактированию переводов, а также о том, сколько времени у него уходило на это, можно представить по письму от 23 мая 1942 г. А. О. Наумовой, в то время главному редактору и заместителю директора «Детгиза», в котором речь идет о многочисленных нареканиях М. М. Морозова к его халтурному «Гамлету»: «…мое тогда дело трогать его в корректуре или нет. Тогда же можно устранить и неприличья, это ПЯТИМИНУТНОЕ(курсив мой В. М.) дело».108 Эти «пятиминутки» можно было успешно проводить и в доме отдыха, но он мечтает остаться в городе и на июль («но это у меня резерв на июль месяц, когда станет еще хуже», – пишет он жене 11 июня),109 а там – видно будет. Почему он готов лучше жить с клопами, чем с  женой и сыном? Что удерживает «собеседника рощ» в душном раскаленном городе? Свобода и Ивинская. Ивинская и свобода. Неверный муж вырвался из-под бдительного присмотра супруги и, что называется, отрывается по полной, при этом потчуя жену, вероятно, выражавшую все возрастающее недоуменье его затягивающимся отсутствием, враньем про труды праведные.
  16 июня он пишет, что весь день потратил на устройство ахматовских дел, а «чудная мысль» об очередном переиздании у него только «блеснула», т. е. это дело будущего, хотя и ближайшего. Но письмо Ярцеву датировано 16 июня. Более того, письмо Ярцева Симонову также написано 16 числа. Из чего следует, что в действительности была обратная последовательность.
  Вероятнее всего, в первой половине дня, 16 июня, он отправляется  в «Советский писатель», чтобы вручить Ярцеву свое послание. В предбаннике директорского кабинета краем уха слышит, как секретарши обсуждают сенсационную новость: в Союзе решено выдать деньги опальной Ахматовой. Откуда это стало известно техническому персоналу? Да очень просто. Повестка дня послезавтрашнего заседания Секретариата уже утверждена, и бумага поступила Ярцеву, как непременному участнику. Может, и не так. Может, сам Ярцев обмолвился. Или еще кто-то. Суть важно не это, а то, что 16-го повестка предстоящего заседания Секретариата вовсе не секрет. Тут-то ему и приходит в голову, что пребывание в городе теперь можно оправдывать враньем не только о тяготах писательского ремесла, но и о неустанных хлопотах в пользу Ахматовой. В общем, 16 июня 1948 года у Бориса Леонидовича Пастернака блеснула не одна чудная мысль, а целых две.
  Престарелый живчик водит за нос доверчивую жену, чтобы на свободе кувыркаться с любовницей. Эка невидаль. Кому какое дело до аномальных значений его тестостерона? Но Жененку позарез надо восславить благородство своего предка, и он осмеливается вытащить на свет Божий эту дурно пахнущую историю, ко лжи «папочки Борички» добавляя собственную, совсем уж наглую.
  Вот полный текст документа, который он подает как «заявление в Литфонд, написанное им [Б. Л. Пастернаком] и подписанное А. Ахматовой»:
  «В Литфонд (доверенность)
  Выделенное мне на лечение денежное пособие в размере трех тысяч (3000) рублей доверяю получить Борису Леонидовичу Пастернаку.
                                                                                                    Анна Ахматова
                                                 24 июня 1948.
  Подпись руки т. Анны Ахматовой заверяю. 24/VI 48 г.
                                                                                           (подпись и печать)».110
  Как бы ни был глуп Жененок, но разница между заявлением и доверенностью должна быть очевидна даже ему. Равно как и то, что если этот документ хранится в семейном архиве, денег Пастернак не получал.
  И почему же?
  Выписка из протокола заседания Секретариата Правления поступает в Литфонд только 26 июня: «вх. №2076. 26/ VI-48 г.». На ней карандашная пометка: «На кассу 28/VI».111 Ее можно было бы трактовать как визу на получение денег, если не знать о протоколе № 47 заседания Правления Литфонда от 6 июля:
  «Слушали: Постановление Секретариата ССП о выдаче А. А. Ахматовой пособия на лечение в сумме 3. 000 рублей.
  Постановили: Выдать А. Ахматовой пособие на лечение в сумме 3. 000 рублей».112
  Полной ясности документы не дают. Тем не менее, не подлежит сомнению, что Ахматова 24 июля оформляет доверенность на Пастернака, а потом меняет решение, и утратившая силу доверенность так и остается в «бумагах Пастернака». Кое-что наталкивает на предположение, что между ними случилась серьезная размолвка. 12 июля он пишет Сергею Спасскому в Ленинград: «Дорогой Сережа! Я попрошу Анну Андреевну взять с собой один экземпляр первой книги романа для прочтения его тобою и твои друзьями».113 Из чего вроде бы следует, что Ахматова еще в Москве. Но в том же письме читаем: «Справься, приехала ли А. А. и привезла ли вещь…».114 То есть, 12 июля ему неизвестно, вернулась ли Ахматова в Ленинград, а следовательно, и уехала ли, а если уехала, то когда. Вполне допустимо, что Ахматова не сочла нужным поставить его в известность о своем отъезде. Разве это не свидетельство размолвки?
По-хорошему, здесь еще копать и копать, но делать этого мы не станем, ибо на то, чтобы выяснить все, чего не удосуживаются выяснять пастернаковеды, потребна мафусаилова жизнь. В здравом уме и твердой памяти.
  14 июля Пастернак адресуется к О. Л. Леонидову. Смысл письма в том, что он 13-го уехал в Переделкино, «не доведя до конца дела, по поводу которого я иногда Вам надоедаю». Что же это за дело, и кто таков О. Л. Леонидов? «Зинаида Капитоновна обещала деньги, назначенные Анне Андреевне, перевести на Ленинградское отделение Литфонда, чтобы там ее об этом известили и там же на месте ей выплатили».115 Ах, вот, значит, как. А Зинаида Капитоновна – это что за птица?
  Заслушаем Жененка, которому важно любыми способами подчеркнуть, что «папочка Боричка» – личность, куда как влиятельная, крутой перец, и абы к кому не обратится:
  «О. Л. Леонидов – председатель Литфонда.
  ЗИНАИДА КАПИТОНОВНА УЛИНА – секретарь в аппарате Союза писателей, от которой зависела выплата вытребованной Пастернаком ссуды для А. А. Ахматовой».116
  Если лжец не видит разницы между доверенностью и заявлением, то и пособие можно превратить в ссуду. А вот то, что Жененка заносит на вытребованную, просто умиляет. УСТРОИЛ – ДОСТАЛ – ВЫТРЕБОВАЛ. Чисто хлестаковское приращение лжи. Как же именно вытребовал? Топал ножками? Стучал кулаком по столу? Привычно заливался слезами? Или как в «Спекторском», шутя обдергивал рев;львер, а в этом жесте выражался весь?
  Во главе Литфонда стоит не председатель, а директор. Вовсе не О. Л. Леонидов, а А. Т. Константинов, к нему и обращается Фадеев в феврале.
  Писатель, критик и сценарист Олег Леонидович Леонидов (1893-1951) был членом Правления Литфонда.
  Улина З. К. – секретарь Правления Литфонда. К чисто бухгалтерской процедуре безналичного перевода денег со счета на счет она не имела и не могла иметь ни малейшего отношения.
  Что же касается самого Пастернака Б. Л., то из данного письма со всей очевидностью следует, что в июле он не силах решить пустяковый вопрос с бухгалтерией Литфонда и вынужден обращаться за содействием, к, в общем-то, второстепенным фигурам. При этом предлагается поверить, что в июне он за несколько часов разрулил ситуацию с деньгами для Ахматовой ни много, ни мало как в Секретариате Союза писателей.
  Жененок врал с неподражаемой наглостью, так как был уверен в полной безнаказанности, в том, что никто не осмелится схватить его за руку. И он по-своему прав. Во всем мире отыщется едва ли сотня специалистов, у которых подобные сюжеты могут вызывать профессиональный интерес. Пять-шесть из них, вероятно, обладают кругозором и квалификацией, достаточными, чтобы попытаться приблизиться к истине. Но рискуем заниматься этим только мы. Тем не менее, мы не  будем осуждать коллег за то, что они отказываются кидаться на амбразуры комплиментарного пастернаковедения, выплевывающие ложь, презрение к научной этике и ненависть к любому инакомыслию. Нет у нас мировосприятия ветерана заградотрядов, ну что тут поделаешь?
  В мае 1953 года Ахматова впервые за многие годы, когда ее заработки были невелики, получает в Гослитиздате неожиданно большой гонорар: «Представьте себе, – делится она негаданной радостью с Л. К. Чуковской, – я рассчитывала в этот раз получить 9 тысяч, а получила 58!».117
  И тут же находит применение с неба свалившемуся богатству: «Вот, получила деньги и теперь буду отдавать долги. Я Борису Леонидовичу 8 тысяч должна. У меня с этим семейством странные финансовые отношения. Борис Леонидович человек благородный, добрый, помогает многим ссыльным и не ссыльным. Да еще содержит детей Ольги Всеволодовны [Ивинской]. Зина же скупа. Чтоб оправдаться, он ее уверяет, будто все эти деньги дает мне. В ее представлении вот уже МНОГО ЛЕТ ОН МЕНЯ РОСКОШНО СОДЕРЖИТ(курсив мой - В. М.). И вдруг я принесу всего 8 тысяч!».118
  Тонкий, тончайший сарказм! Благородный и добрый, он не только помогает, но и трезвонит об этом всем и каждому – а иначе откуда это известно? Роскошное, если отсчитывать от сентября 1946 г., на протяжении 70-ти месяцев содержание обходится всего-то в 8 тысяч. Это сколько там на круг получается? Правильно. Чуть больше сотни. Да такие деньги он со смехом швыряет мальчишке, мечтающему о щедром куше за найденного котенка. Стареющий греховодник без счета транжирит деньги на любовницу и ее семейство, но врет жене, что они уходят на содержание  Ахматовой, да так, чтобы та ни в чем себе не отказывала.
  Не всему, что сообщает Ахматова, следует безоговорочно доверять. В частности, в мемуарных отрывках она, мягко скажем, несколько преувеличивает свою роль в событиях, связанных с первым арестом О. Э. Мандельштама. Но то мемуары, а это рассказ о сиюминутных делах, который Л. К. Чуковская тогда же и заносит в дневник.
  Тем не менее, мы ни на чем не настаиваем. Хотят пастернаковеды верить не Ахматовой, но регулярно лгущему Пастернаку. Их дело. Но  пусть прекратят выдавать свою наивную и небескорыстную веру за научную истину и тем самым вводить в заблуждение малых сих.
  Помощь ссыльным более-менее достоверно реконструируется по переписке с Ариадной Эфрон.
  Тридцатишестилетняя дочь Цветаевой Ариадна Сергеевна Эфрон (1912-1975) 22 февраля 1949 г. была вторично арестована в Рязани, где жила после отбытия 8-летнего заключения (осуждена по ст. 58-6), и приговорена как ранее осужденная к пожизненной ссылке в Туруханский край.
  Жила, без преувеличения, в нищенских условиях: «А вообще живется не совсем блестяще, т. к. моя приятельница (Ада Шкодина - В. М.), с которой я живу вместе, больше не работает, – пишет она Пастернаку 7 октября 1950 г., – и мы неожиданно остались с моей половинной ставкой…, т. е. 225 р. в месяц на двоих».119
  Летом 50-го, прибыв по этапу в Туруханск, она на последние деньги телеграфирует Пастернаку, о чем спустя годы без комментариев рассказывает дочери Ивинской, Ирине Емельяновой:
  «– Был у меня с собой чемоданишко да денег рублей тридцать. Пошла на почту и на все деньги (…) дала Боре телеграмму.
  – Ну и…
  – На другой день получила телеграфом сто рублей от него. Сняла угол. Пошла в школу мыть полы».120
  Сто рублей…
  Он и дальше будет отправлять почтовые переводы. За каждое поступление денег Ариадна Сергеевна, женщина воспитанная, благодарит его в ответных письмах: «Спасибо тебе, я все получила, и как всегда очень вовремя».121
Не исключено, что некоторые письма А. С. Эфрон утрачены, но если судить по сохранившимся, а также по указаниям в письмах Пастернака, за 1950-1954 гг. (последний перевод датируется июлем 54-го),122 он высылал деньги восемь или девять раз. В трех случаях размер перевода определяется точно: 1 (одна) тысяча рублей. «На талоне почтового перевода на 1000 р.».123 «Кроме того, тысячу рублей прислал Пастернак…».124 А. С. Эфрон и А. А. Шкодина приобретают «крохотный домик на самом берегу Енисея, комнатка и маленькая кухонька…»,125 «домик продавался,… но для его приобретения не хватало как раз присланной тобой суммы».126 А вот и сама сумма: «Боря прислал мне на днях 1000 руб, и мы этот домик сразу купили…».127 Но «на пристройку к… домику хочется прислать тебе, но смогу не раньше ноября».128  Господи, да он играючи мог оплатить покупку и отличный ремонт десятка таких домиков! Впрочем, не будем забегать вперед.
  «Осенью, в сентябре или октябре, …переведу тебе ОБЫЧНЫЕ(курсив мой -В.М.) деньги».129 Итак, по всей видимости, большого разброса в суммах не наблюдалось. Эти денежные переводы, поступавшие в среднем раз в полгода, предварялись учащающимися сетованиями на финансовые трудности, что в конце концов вылилось в строки, которые никогда не будут ему прощены: «Я давно хочу послать тебе денег (…) Прости, я уже сейчас, напрягшись, мог бы перевести тебе что-нибудь, но предпочитаю это сделать, КОГДА МНЕ БУДЕТ УДОБНЕЕ(курсив мой - В. М.). А эта возможность все время откладывается».130 Еще бы не откладывалась! К тому времени Ивинская вернулась из мест заключения и с учетверенной (по числу лет, проведенных в отсидке) силой принялась выдаивать состоятельного любовника. «Какие тут Ариадны Эфрон!», – справедливо восклицает Тамара Катаева.131
  Никаких просьб о присылке денег в письмах А. С. Эфрон нет, быть может, потому, что она понятия не имеет о его доходах: «…только я что-то не уверена в том, что ты много богаче меня. Мне кажется, что ты тоже вроде меня нищий».132
  А каковы они?
  Абсолютно точные цифры, скорее всего, никогда не станут известны.
Огромный архив Всесоюзного управления по охране авторских прав (ВУОАП) – именно по этим документам может быть установлена истина – свален в ящики и хранится (если хранится, а не погрызен мышами, не подтоплен и т. д.) неизвестно где. Принадлежит он ныне Российскому авторскому обществу (РАО), которому и на хрен не сдался. Доступа к этим документам, содержащим конфиденциальную информацию – а любая информация о доходах, по определению, конфиденциальна – нет, и в случае Пастернака не будет до 2035 г. Таков предусмотренный Законом об архивах срок. Вот интересно, уцелеет ли хоть что-нибудь к этому времени? У потерявших прежних хозяев бесценных ведомственных архивов печальная судьба: они то и дело сгорают дотла в местах временного хранения. В ангарах или заброшенных складских помещениях, которыми не накладно пожертвовать. И виновных не найдешь. Для их постоянного обустроенного хранения требуются немалые площади, которым новые владельцы, прожорливые и оборотистые порождения рыночных отношений, виртуозы аренды и субаренды, всегда найдут более выгодное применение.
  Но порядок сумм можно установить по косвенным данным.
  В октябре 1957 г. в рамках кампании за снижение авторских гонораров Секретариат Правления Союза писателей готовит для представления в ЦК КПСС справку о размерах писательских доходов. Сведения были «получены из одиннадцати основных московских издательств и, кроме того, просчитаны по библиографическим данным».133
  За 1950-1954 гг.
  «8 писателей зарабатывали в среднем свыше 20 тысяч рублей в месяц. Среди них: Ф. Гладков, Л. Леонов, С. Сергеев-Ценский, К. Симонов, А. Твардовский, М. Шолохов, И. Эренбург;
  8 писателей (К. Федин, В. Катаев, В. Каверин, С Злобин, Э. Казакевич, Л. Никулин, М. Исаковский, С. Бабаевский) получали гонорары от 16 до 20 тысяч рублей в месяц;
  7 писателям (В. Гроссману, Г. Николаевой, И. Сельвинскому, А. Коптяевой, Е. Долматовскому, А. Авдеенко, М. Бубеннову) выплачивались гонорары в среднем от 11 до13 тысяч рублей в месяц;
  гонорары 16 писателей составляли от 8 до 10 тысяч рублей в месяц (В. Ажаев, А. Караваева, Ю. Либединский, А. Степанов, А. Чаковский, Н. Грибачев, Л. Ошанин, Ю. Герман, А. Рыбаков и др.);
  12 писателей – такие, как В. Язвицкий, Д. Гранин, В. Инбер, С. Щипачев, М. Алигер, Г. Березко, М. Лагин и др. – зарабатывали от 6 до 7 тысяч рублей в месяц;
  11 писателей – среди них: В. Бахметьев, П. Нилин, В. Тендряков, М. Луконин, П. Замойский и др. – получали гонорары в размере от 4 до 5 тысяч рублей в месяц;
17 писателей (Д. Еремин, Р. Ким, К. Ваншенкин, Ф. Таурин, Г. Троепольский, Н. Чертова и др.) получали гонорары в сумме 2-3 тысяч рублей в месяц;
  наконец, 6 молодых литераторов: И. Гофф, Н. Громыко, Г. Федоров и др. – зарабатывали менее 1 тысячи рублей в месяц». 134
  Потопчемся среди представителей трех первых разрядов.
  Во втором восемь человек. И все они указаны.
  В третьем – семь. Опять таки перечислены все.
  А в первом – восемь, но приведены только семь фамилий.
  Кто же этот таинственный мистер Икс, этот богатейший советский писатель, фамилию которого осенью 1957 г., когда вовсю бушует скандал с «Доктором Живаго», лучше не доводить до сведения ЦК?
  Угадайте с трех раз.
  В сентябре 1947-го он, скорее всего, преуменьшая, оценивает свой ежемесячный заработок в 10-15 тысяч рублей.135 Нет ничего удивительного, что в пятидесятые, в полном соответствии со сталинской формулировкой «Жить стало лучшее, товарищи. Жить стало веселее», произнесенной им в 1935 г. на Первом всесоюзном совещании стахановцев, доходы стахановца халтурных «переводов» выросли. Ведь «когда весело живется, работа спорится…».
  Они снизятся после присуждения Нобелевской премии. «Как видно из публикуемых документов, в последние годы жизни Б. Л. Пастернак испытывал ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЬНЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ… (курсив мой - В. М.)», – сообщается доверчивому читателю в сборнике «А за мною шум погони…» Борис Пастернак и власть: Документы, 1956 -1972», изданном в 2001 г.136 Редактировали издание не последние люди в исторической науке: Н. Г. Томилина, директор Российского государственного архива новейшей истории, и В. Ю. Афиани, в то время заместитель директора. Коллеги, мы понимаем: давление идеологических догм, ставшая притчей беспринципность современного российского либерала, цель оправдывает средства, наша правда выше голых фактов и т. д. и т. п. И все же, опомнитесь! Какие документы? Или документами, заслуживающими доверия, считаются письма самого Пастернака? Ну-ну. Но и в этом случае минимальная научная добросовестность требовала если не опровержения, то хотя бы комментария информации, содержащейся в письме А. Суркова Дэвиду Карверу, Генеральному секретарю Международного Пен-клуба: «…советский заработок [Пастернака] составлял, как я выяснил, только в трех местах его получения (Изд-ва Гослитиздат, «Искусство» и Управление охраны авторских прав) за 1958, 1959 и 1960 гг. 496000 руб, т. е. при делении на 30 месяцев – по 16500 рублей в месяц. Я должен заметить, что такой уровень заработка имеют не очень многие, наиболее популярные и часто печатающиеся писатели нашей страны».137
  Драгоценные подробности быта писателя нашей страны, испытывающего значительные материальные затруднения, приводит Ольга Карлайл, внучка Леонида Андреева, в качестве корреспондента журнала «The Paris Review» посетившая страдальца в самом начале 1960 г.
  Обед, если не рядовой, то и не парадный, не званый, в лучшем случае –воскресный, в доме обедневшего старика, едва сводящего концы с концами:
  «Помимо жены Пастернака там были два его сына… (…) Был там и гость –профессор Нейгауз… (…) За столом сидели также две женщины, в степени родства которых с семьей Пастернака я не разобралась.
  Меня усадили справа от Пастернака. Г-жа Пастернак села слева. Стол был просто сервирован, покрыт белой льняной русской скатертью с красной вышивкой крестиком. Серебро и фарфор были простые. Посредине стола стояла ваза с мимозой, вазы с апельсинами и мандаринами. Закуски тоже уже стояли на столе. Гости передавали их один другому, в то время как Пастернак разливал водку. Была икра, маринованная селедка, соленья, салат из овощей.
  …Обед медленно продвигался. (…) После закусок кухарка разнесла всем сочное жаркое из дичи.
  (…)
  Чай и коньяк подали в конце обеда».138
  Мимозы, цитрусы, всякие там свежие огурчики-помидорчики… Кто помнит, тот понимает, сколько это стоило в январе 1960-го. Что же до дичи, то госпоже Пастернак лучше всего удавались фаршированные рябчики. Не откажем себе в удовольствии привести рецепт от незабвенной Елены Молоховец:

                        «МАРЕШАЛЬ ИЗ РЯБЧИКОВ
  Взять рябчики, снять с каждого по два филея, оставив косточки крылышек по 1-й сустав, потом надрезать филеи вдоль сбоку, нафаршировать, зашить, обвалять в яйце, изжарить в фритюре или обвалять в яйце и сухарях и изжарить на рашпоре.
Фарш следующий: заправить красный соус, а именно: ; фунта масла, ; стакана муки развести 1; стаканами бульона, посолить, прокипятить раза два-три, влить рюмку мадеры, положить рубленных сырых шампиньонов шт. 6, трюфелей 1-2 штуки, вскипятить раза четыре, нафаршировать нарезанные филеи.
Сложить на блюдо рябчики, в середину положить следующий рагул: заправить белый соус, а именно: ; стакана муки, 2 ложки ракового масла, сделанного из очистков раков, развести двумя стаканами бульона, положить сырых вымытых шампиньонов штук 12, раковых шеек штук 25, прокипятить все это вместе раза два, прибавить 1-2 штуки нашинкованных трюфелей».
  Под хорошую русскую водку – восторг и наслажденье, кулинарные сады Семирамиды!
Как тут не вспомнить профессора Преображенского: «э… мм… доктор Борменталь, умоляю вас: мгновенно эту штучку, и, если вы скажете, что это… я ваш кровный враг на всю жизнь!»
  Документ не позволяет сделать окончательный вывод, идет ли речь о «чистом» заработке или о доходе до вычета налогов. Хотя естественно предположение, что функционеры писательского союза стремились представить в ЦК, по возможности, преуменьшенные цифры. А формулировка «свыше 20 тысяч рублей в месяц» оставляет простор для любых фантазий: может 23? или 32? а вдруг и все 44? Ну ладно. Берем по минимуму: 240 000 за год. Только от издательств. А публикации в журналах? А поступления от театров? Вспомним Зинаиду Николаевну: «Постановки в театрах Москвы и провинции пьес в Бориных переводах приносили много денег: в те времена театры платили переводчикам шесть процентов сбора с каждого спектакля». Если уж быть совершенно точным, то, начиная с двадцатых годов, по тарифным ставкам платили не 6% со спектакля, но 1,5% от общего сбора за каждый акт пьесы.139 Иногда эти отчисления достигали сумасшедших размеров. Так, Цезарь Солодарь за постановки водевиля «В сиреневом саду» только за 1954-55 гг. получил 1 200 000 рублей.140 Шекспиру, оно понятно, за Солодарем не угнаться, но, с другой стороны, и пьес к тому времени было «напереведено» аж семь! Пусть «много денег» – это в десять раз меньше, чем у Солодаря. 60 тысяч в год. Итак, без риска ошибиться, можно утверждать, что за 1950-1954 гг. через его руки прошло никак не меньше полутора миллионов.
  Узнав о самоубийстве Марины Цветаевой, он 10 сентября 1941 г. будет плакаться в письме жене: «…я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год как бы и совсем забыл. И вот тебе! Как это страшно. Я всегда в глубине души знал, что живу тобой и детьми, а заботу обо всех людях на свете, долг каждого, кто не животное, должен символизировать в лице Жени, Нины и Марины. Ах, зачем я от этого отступил!» 141 По его словам, он «отошел от нее» потому, что «она была на очень высоком счету в интел<игентном> обществе и среди понимающих, входила в моду…»; «стало очень лестно числиться ее лучшим другом».142
  За вычетом профессиональных пастернаковедов, только исключительно темный, либо сверх меры восторженный пастернаколюб способен принять эту версию.
  Цветаева с сыном возвращается в СССР, куда к тому времени уже перебрались муж и дочь, 18 июня 1939 г.
  28 августа арестована дочь.
  10 октября – муж, Сергей Эфрон.
  Якобы находящаяся на очень высоком счету, она на самом деле находится под неусыпным контролем НКВД, и круг ее общения узок. Немногие отваживались на действенное участие в ее судьбе.
  Не в этом ли причина его отхода?
  Тем более что ему не привыкать.
  В 27-м он отмежевывается от Маяковского и Лефа.
  Здесь не с руки заниматься знаменитым телефонным разговором со Сталиным, но он так и не посетит Мандельштама в его воронежском изгнании. А после возвращения будет всячески уклоняться от общения. Надежда Яковлевна Мандельштам подчеркнуто кратко сообщает о визите в Переделкино: «Были у Пастернака в Переделкине. Он сказал: «Зина, кажется, печет пироги», – и пошел справиться вниз, но вернулся печальный – к Зине нас не допустили…».143
  Возразят, что тридцать седьмой – не самое лучшее время для демонстрации гражданских доблестей, что в это время все… Врете, подлецы, не все! «Первым гостем у нас была Анна Андреевна. Она пришла в первый день нашего приезда. Свой приезд в Москву она приурочила к нашему возвращению».144 «В один из первых дней после нашего приезда из Воронежа нас возил по Москве в своей новенькой, привезенной из Америки машине Валентин Катаев. Он влюбленными глазами смотрел на О. М….».145 Впечатляет и Игнатий Игнатьевич Бернштейн, Саша Ивич по литературному псевдониму: «Худой, хрупкий, балованный Саня с виду никак не казался храбрым человеком, но он шел по улице, посвистывая, как ни в чем не бывало, и нес всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался спрятать у себя в квартире страшных государственных преступников – меня и О. М.».146 В «курве-Москве» Катаевы, Харджиев, Шкловские, Яхонтов, а в Ленинграде Лозинский, Пунины, щеголь и эстет Валентин Стенич, которого Блок некогда назвал русским денди, давали ночлег автору, по словам Ставского, «похабных клеветнических стихов»,147 и его жене, навсегда лишенным права проживания в семидесяти с лишним городах Союза. И это только те, о ком сообщает Надежда Яковлевна Мандельштам.
  Разумеется, это не могло оставаться неизвестным. «…Он [О. Э. Мандельштам] часто бывает в Москве, у своих друзей, главным образом литераторов, – 16 марта 1938 г. доносит наркому Ежову глава Союза писателей В. П. Ставский. – Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него «страдальца» – гениального поэта, никем не признанного. В его защиту ОТКРЫТО выступали В. КАТАЕВ, И. ПРУТ и другие литераторы – ВЫСТУПАЛИ ОСТРО(курсив мой - В. М.).148 Из чего начальник 9-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД некий Юревич делает вывод: «Антисоветские элементы среди литераторов используют МАНДЕЛЬШТАМА В ЦЕЛЯХ ВРАЖДЕБНОЙ АГИТАЦИИ… (курсив мой В. М.)».149
  Было бы некоторым преувеличением утверждать, что эти люди ходили по острию ножа, но то, что сильно рисковали, – не подлежит сомнению. Но они не могли иначе. Честь обязывает. Неразрывная связь с русской культурой и русской жизнью. Не для того Пушкин дерзко отвечал Николаю I, не для того за окна сибирских крестьянских изб на ночь выставляли хлеб и молоко для беглых, и не для того, в конце концов, «разночинцы рассохлые топтали сапоги», чтобы достойные люди позволили себе труса праздновать. Делай, что должен, и будь, что будет. Чему быть, того не миновать.
  А опасливый обыватель и мещанин всего лишь печалился, что жена, видите ли, не разрешает оставить на обед с домашними пирожками опального поэта.
  «Обреченность была написана на наших лицах».150
  Его пустой, отчасти лживый треп осени 41-го не может вызывать ничего, кроме гадливости. Ведь теперь известно, что жирующий себялюб, якобы навсегда потрясенный своей трагической ошибкой, из баснословных доходов выделит на помощь ссыльной дочери Цветаевой – много если десять тысяч.
  «Работу найти очень трудно, почти невозможно. Господи, как жить, что делать, о какую стенку головой биться, и ума не приложу!»151 У Ариадны Эфрон не хватало денег на покупку достаточного количества дров, чтобы отопить свою жалкую халупу, и к вечеру пол покрывался наледью. Она сильно исхудала, перебивалась с пшена на сечку, которую, как говорят в народе, даже куры не клюют, радовалась мерзлой картошке, а горстка кислой капусты считалась деликатесом. Вместо чая заваривала брусничный лист, а сахар из экономии заменялся подушечками с патокой. Она часто и подолгу болела: тяжелые простуды, дизентерия, нелады с печенью и боли в сердце, не говоря уже о туберкулезе. «…У меня обнаружили tbc, к счастью не в открытой форме. (…) Не работаю второй месяц».152 «Здоровье мое не по климату, а климат не по здоровью».153
  Братья и сестры, преклонимся, падем ниц перед человеколюбием и сердобольностью Бориса Леонидовича Пастернака, человека долга и чести, верного друга и истинного христианина, по прозвищу Щедрый Кошелек!

  Илл. 3. Шмуцтитул и титул  «Вильям Шекспир в переводе  Бориса Пастернака».
 
  «Вильям Шекспир в переводе Бориса Пастернака», тт. 1-2, М.-Л., «Искусство», [1949], 5 000 экз, 37 рублей.
  Конспективные заметки на тему: Издательское дело при социализме. Химера культуртригерства и апофеоз экономических девиаций.
  Даже если будет распродан весь тираж (на самом деле, значительная его часть разойдется по библиотекам, что станет перекладыванием денег из одного кармана в другой), доход составит 185 000 рублей.
  Как известно, прибыль – это то, что остается от дохода после вычета расходов. Она в редчайших случаях превышает 15%.
  Однако в данном случае расходы необычайно велики.
  Сравнительно маленький тираж. Великолепная бумага. Прекрасный твердый переплет. Суперобложка. Издание богато иллюстрировано, следовательно, надо оплачивать работу художника. А Евгений Николаевич Голяховский (1902-1971) – график не из простых, следовательно, не из дешевых. В 1936 г. художественное оформление альбома «Сталинское племя стахановцев» абы кому не поручат.
  Прибыль никак не может быть выше 10%.
  Все «переводы» уже оплачивались. А многие – и не по одному разу. Какой гонорар перепадет «переводчику», если издательство хочет остаться хоть при каких-то барышах?
  Пять тысяч?
  Пять с половиной?
  Шесть?
  Гонорар Бориса Леонидовича Пастернака составил 100 (сто) тысяч рублей, причем 60 или даже 70% он получил авансом: «Договор был подписан в 1945 г., издание задержано на четыре года и вышло только в 1949 г….».154
  А вот что он пишет М. Б. Храпченко 16 октября 1946-го: «Мне по выходе собрания следовало бы еще получить около сорока тысяч (40% ВСЕЙ СУММЫ). Договор был заключен около года тому назад, а рукописи у них НЕ СДАНЫ ЕЩЕ В НАБОР курсив мой - В. М.). Ввиду того, что возможность пользования этими деньгами оттягивается, нельзя ли было бы добиться, чтобы мне до срока выплатили половину этой суммы, в виде чрезвычайного одолжения, которое крайне бы меня выручило».155 Ему уже и так до сдачи в набор, т. е. в прямое нарушение существующих правил, выплатили 60% гонорара, а именно: 60 тысяч. Но ему не терпится получить еще 20. Самое удивительное, что Храпченко идет на очередное нарушение финансовой дисциплины, хотя и не в тех объемах, на которые претендует нахрапистый хапуга. В этот раз ему перепадет только 10 тысяч, свидетельство чему обнаруживается в письме Фадееву от июня 1947-го: «Два года тому назад издательство «Искусство» заключило со мной договор на выпуск собрания моих шекспировских переводов. (…) И там 30 ТЫСЯЧ НЕДОПЛАЧЕННЫХ(курсив мой - В. М.), которые я бы получил при выходе собрания».157
  Где-то 55% гипотетического дохода скармливается «переводчику». О какой прибыльности может идти речь? Издание не просто убыточное – разорительное.
  Однако и 55% – далеко не предел.
  В 1958 году тбилисское издательство «Заря Востока» выпускает очередное бессмысленное переиздание «опального» литератора: «Борис Пастернак, Стихи о Грузии. – Грузинские поэты», 3 000 экз., 6 р. 30 коп.
  Выплата гонорара задерживалась, но в конце концов состоялась весной следующего года:
  «Одна только грузинская задолженность составляла 21 тысячу рублей», – сообщают пастернаковеды Пастернаки.158 Доход (опять-таки гипотетический) – 18 900 рублей. И хотя в задолженность входили и гонорары за кое-какие журнальные публикации, 21 000 все равно цепляет не по-детски.
  Пастернаковеды солидарны в том, что период гонений на их кумира начался осенью 1946-го. Из эвакуации семья вернулась летом 1943-го.
  За три последующих года вышло десять изданий общим тиражом двести пятьдесят пять тысяч экземпляров и совокупной ценой девятьсот тридцать тысяч семьсот пятьдесят рублей.
  За три года (1947-1949) гонений и травли увидели свет, включая «Избранное», но без «Фауста», оплаченного в 1949-м, но вышедшего в 1950-м,159 девять изданий общим тиражом двести пятнадцать тысяч экземпляров и совокупной ценой девятьсот двадцать четыре тысячи семьсот пятьдесят рублей.160
  Ужасающие, леденящие душу свидетельства непрекращающихся гонений и травли со стороны правительственных сфер тоталитарного государства.
  Для понимания реальности отдельный факт иногда дает больше, чем самые глубокомысленные обобщения.
  Первую часть «Фауста» он «перевел» с наскока, за шесть месяцев.  Потомок-апологет благоговеет по этому поводу: «Пастернак был подготовлен к этому труду своим духовным и художественным опытом».161 Мы же уверены, если говорить об опыте, так только о громадном опыте халтурных переложений. Корежил Гете «с самым беззаботным ликованьем». Нарушил все мыслимые сроки. Договор был заключен 20 мая 1947 г. Согласно договору «переводчик» должен был сдать «перевод» не позднее 1 мая 1948-го. Даже не начав работу,122 в марте выпросил отсрочку, и срок сдачи был отодвинут на 2 сентября, но закончен «перевод» будет только к марту 1949-го.162 Казалось бы, неустойки не избежать. Любое нормальное издательство не упустит возможность сэкономить, а заодно – чтобы впредь неповадно было – и наказать рублем нерадивого исполнителя.
  Слегка перефразируем Гавриила Степановича, управляющего материальным фондом Независимого театра:
  – Вот этот перевод? И перевел-то, шельма, плохо, гоните вы его в шею!
  В реальности все произойдет с точностью до наоборот. 9 ноября он обращается к Котову, директору Гослитиздата:
  «Дорогой Анатолий Константинович!
  В недалеком будущем ожидается расчет по Гетевскому однотомнику. Договор со мною на перевод первой части Фауста был заключен до введения новых ставок, по цене 10 руб. за строчку.
  Очень прошу Вас повысить мою оплату до 14 рублей».163
  Эта невероятная наглость тем не менее не встретила отпора. Котов счел  себя обязанным сполна удовлетворить его сребролюбие.164
  Ни в одной другой стране, ни при каком, кроме как советском, политическом режиме подобное невозможно. Только при этой власти он мог как сыр в масле кататься, однако норовил ей напакостить. И все же поостережемся называть его собакой, кусающей кормящую руку.
  Даже отдавая себе отчет в том, что реальные его доходы были, этак, раз в пять больше номинальных.
  Первые послевоенные годы. В стране действует жесткая карточная система. В свободной продаже нет практически ничего. Ни продуктов, ни промышленных товаров, ни, разумеется, лекарств. Карточки и талоны многих видов и категорий. В зависимости от полезности гражданина ему позволяется приобрести по сравнительно низким государственным, так называемым пайковым ценам строго ограниченное количество товаров, мягко скажем, не очень высокого качества. Например, килограмм того, что условно могло быть названо маслом, стоил недорого, но за килограмм настоящего сливочного масла на рынке или в коммерческом магазине надо было выложить 800 рублей – месячную зарплату квалифицированного рабочего до вычета налогов и удержаний на добровольно-принудительную покупку облигаций государственных займов.
  Для привилегированных групп существовали закрытые распределители. Нормы отпуска в них были значительно выше, продукты и товары – отменного качества, а цены – в разы ниже.
  «Писатели делились на «литерАторов», которые сверх обеда (в закрытой столовой - В. М.) получали еще и паек, и «литерБеторов». Были еще и «кое-какеры», которые не получали ничего».165
  О том, как мыкались кое-какеры – умолчим.
  А вот бытовая зарисовка об обеде в так называемой «верхней столовой» Клуба писателей, где столовались привилегированные, в то время как «кое-какеры» хлебали капустный суп в столовой на первом этаже, и об одном небезызвестном «литерБеторе»: «И тут в наш разговор вмешивается сидящий за нашим столиком незнакомый мне человек (дословно): «Вы будете докушивать котлетку?» Что мне оставалось делать? Я ответила: «Нет». Котлеты тут же не стало. Это был Алексей Крученых».166
  Борису Пастернаку доедать чужие котлетки не приходилось. К сливкам советского писательского сообщества он принадлежит давным-давно: «Все относящееся к ЗАКРЫТЫМ РАСПРЕДЕЛИТЕЛЯМ(курсив мой - В. М.) я оставил Жене (брошенной жене - В. М.)», – сообщает он ленинградской кузине 1-го июня 1932 г.167 Однако после его возвращения из Свердловска без пяти минут разведенка начинает кочевряжиться, на что наш герой сетует в октябрьском письме родителям: «…Женя наотрез отказывается посылать к нам свою прислугу за распределительной книжкой, по которой она могла бы всегда получать МНОЖЕСТВО НЕТАЛОННЫХ ПРОДУКТОВ(курсив - мой В. М.) как-то фрукты, рыбу, птицу, кое-что из гастрономии и кондитерских товаров (пунктуация Б. Пастернака)».168 Но к лету 34-го от фанаберии не осталось и следа, да и ассортимент распределителя расширился: «Женюра, …теперь стали выдавать новый сухой паек (кажется 30 яиц, два кило сыра и два кило масла, – может быть, ошибаюсь), который ты сможешь получать полностью в месяца нашего отъезда (пунктуация Б. Пастернака)».169 В эти годы вся страна недоедает, во многих местах люди пухнут от голода, а в Поволжье, на Украине и в казахских степях массово вымирают.
  После возвращения из эвакуации ему попытались было выдать, о чем мы уже писали, литеру Б, но он откричал высшую категорию, подтверждение чему находим в мемуарах Зинаиды Пастернак: «Стали выдавать привилегированные пайки в лимитных магазинах».170 Помимо качественного продовольствия в приличествующих его рангу количествах, литера А давала право ежемесячно приобретать промышленные товары на сумму в 1000 рублей.171
  Весной 1946-го маме автора, Молотниковой Нинель Яковлевне, еще не исполнилось 22-х. Вольнонаемный старший ефрейтор железнодорожных войск, она работала машинистом электропоезда в Московском метрополитене имени Л. М. Кагановича. Как специалист, занятый на подземных работах, имела так называемую «шахтерскую» карточку литера А, по которой ежедневно получала  700 граммов хлеба, ежемесячно – мясо, жиры, сахар, крупы, 2 запечатанных бутылки водки и 30 пачек папирос. Как правило, «Казбек». С одной стороны, не «Герцеговина Флор», но с другой – большинству граждан и «Беломор» не всегда доставался, и приходилось довольствоваться махоркой. На «черном рынке», как это обычно и происходит в годину невзгод и лишений, процветал натуральный обмен: 100 рублей = буханке черного хлеба = куску мыла = пачке махорки. Водку и папиросы продавала – из песни слова не выкинешь! – знакомой проститутке. Обычные граждане, если и получали водку, то в розлив, т. е. хоть немного, но разбодяженную предприимчивыми продавцами. На «черном рынке» цена запечатанной бутылки доходила до 1000 рублей.
  Оклад – 580 рублей в месяц. Но заработок гораздо больше – около 2000. Он складывался из доплат за переработку и ночные смены, премий за безаварийность и т. д. Огромная ответственность. Армейская дисциплина. Постоянные аттестации и переаттестации. Раз в полгода так называемые «аварийные игры». Малейшая производственная оплошность, не говоря уже о нарушении – и если не отстранят от работы, то на полгода прости-прощай все надбавки. Для сравнения: в это же время оклад бездельничающей редакционной вертихвостки Ольги Ивинской – 1200 рублей.172 Любила, ох, как любила советская власть «творческую интеллигенцию»! Впрочем, дело не в этом. К 8 марта лучших сотрудниц премировали талонами на право приобретения обуви в коммерческом отделе ЦУМа, в котором вообще-то отоваривались только жены офицерского состава. Присмотренные мамой туфли – девяностолетняя, в здравом уме и твердой памяти старушка помнит их по сей день – стоили 3400 рублей. Пришлось продать сохранившийся еще с довоенных времен велосипед. В закрытом распределителе цена на эти же туфли была другая, а именно: 635 рублей.
  Физик Александр Вайсберг, на которого, на наш взгляд, совершенно некритически ссылается Роберт Конквест,173 утверждал, что «система привилегированных пайков и привилегированного снабжения сводила формальное равенство к абсурду», и в начале 30-х в городах Украины «учитель получал половину зарплаты сотрудника ГПУ примерно такого же ранга, но особая карточная система на товары потребления, покупаемые по низким ценам в специальных магазинах, делала реальный доход сотрудника ГПУ в двенадцать раз выше реального дохода учителя».174
  Это вряд ли, но во второй половине сороковых реальная покупательская способность рубля в портмоне старожила элитных московских распределителей была в разы выше номинала. Судя по информации, содержащейся в письме отцу от октября 1933 г., что новая жена отлично справлялась со всеми обязанностями хозяйки, в том числе с «…ездой на Мясницкую в распределитель»,175 его отоваривали во втором по рангу (после распределителя на улице Грановского) подобном заведении, которое чуть позднее переехало в дом №5 по Большому Комсомольскому (ныне Большой Златоустинский) переулку, в те годы более известный как 1-й дом ОГПУ.
  Из до мозга костей эгоистичного, процветающего, алчного и лживого, в меру трусоватого советского литератора пастернаковедение упорно и с все возрастающим бесстыдством лепит образ страдальца и мученика, противника советской власти, едва ли не мужественного диссидента.
  «Разумеется, я всегда ко всему готов. Почему с Сашкой и со всеми могло быть, а со мной не будет?», – пишет он О. М. Фрейденберг.176 Эта реакция на статью Суркова демонстрирует всю степень его трусливости, либо – глупости, либо – того и другого разом. «Сашка», брат О. М. Фрейденберг, был арестован, а затем расстрелян в 1937 г. Но между 37-м и 47-м – огромная разница. Сколько гораздо более жестких, чем статья Суркова, антиахматовских и антизощенковских выступлений случилось после «Постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», но они живы и на свободе. Какие основания полагать, что в его случае будет иначе?
  Весной 1949 г., утверждает Е. Б. Пастернак в своей книге «Борис Пастернак. Материалы для биографии», «ходили упорные слухи об аресте Пастернака, Анна Ахматова и Ольга Берггольц, встревоженные, звонили из Ленинграда».177
Что могло вызвать эти слухи? Упоминание Пастернака в статье Макарова «Тихой сапой»? Так в ней упоминается и Казакевич. О его близком аресте тоже ходили упорные слухи? То, что Анатолий Тарасенков, как утверждает Е. Б. Пастернак, «принес публичное покаяние на заседании секции поэтов в том, что «поддерживал Пастернака»?178 Даже если бы Жененок был прав, эта чепуха страшна только для того, кого можно напугать простым перочинным ножом. Но жалкий лжец не ставит многоточия там, где его обязан поставить объективный исследователь. В действительности же «выступивший на заседании А. Тарасенков признал свои грубые ошибки, выразившиеся в поддержке Пастернака, в примиренческом отношении к декадентским произведениям П. Антокольского, к ущербным стихам, которые были у М. Алигер».179 А заодно счел «необходимым пересмотреть многие сложившиеся представления об истории советской поэзии, в том числе о месте и значении в ней Э. Багрицкого».180 Антокольскому, Алигер и родственникам Багрицкого, в том числе Лидии Суок в ее карагандинской ссылке, следовало тоже трястись от страха?
  5 апреля Пастернак напишет Нине Табидзе: «Во время последней ругательской кампании опять мое имя стало углом ко всему остальному, В ОДИНОЧЕСТВЕ И ОСОБНЯКОМ (курсив мой - В. М.), как имя человека, до сих пор не пропевшего, требующегося от всех кукареку».181 И если он на самом деле так считает, то это свидетельство абсолютной неадекватности.
  Об Ольге Берггольц не станем утверждать что-либо, но могли ли подобные пустяки вызвать тревогу Ахматовой? Ее отношение к россказням о гонениях и травле Пастернака хорошо известно: «На днях я из-за Пастернака поссорилась с одним своим другом, – делится она с Л. К. Чуковской. – Вообразите, он вздумал утверждать, что Борис Леонидович был мученик, преследуемый, гонимый и прочее. Какой вздор! (…) …Как же это его преследовали? Когда? Какие гонения?».182 А в начале декабря 1958-го даже о недавних событиях, которые ныне принято называть «дикой травлей», выскажется весьма язвительно: «…по сравнению с тем, что делали со мной и с Зощенко, история Бориса – бой бабочек».183
  Весной 1949 года у Анны Андреевны Ахматовой были гораздо более серьезные поводы для беспокойства, нежели булавочные уколы литературной критики в адрес Пастернака. 15 апреля «Пунин, профессор кафедры всеобщего искусства, освобожден от занимаемой должности»,184 что стало прелюдией к аресту, который последует 26 августа. Все явственнее сгущались тучи и над сыном. Лев Гумилев будет арестован 6 ноября. Ахматова, чему имеется множество свидетельств, замечает слежку, без особой нужды не выходит из дома, избегает любых ненужных встреч, убеждена, что квартира  прослушивается, поэтому следит за каждым произносимым словом. «Акума висела на волоске», – летом 1952-го, пройдя все круги допросного ада, напишет Пунин дочери Ирине.185 И это вовсе не панические видения запуганного зека. 24 ноября 1949 г. начальник 2 отделения следственного отдела УМГБ ЛО лейтенант госбезопасности Ковалев приобщит к следственному делу Пунина полную фактических неточностей, но убийственно ясную справку, согласно которой «Ахматова Анна Андреевна, 1892 г. р., уроженка г. Ленинграда, разрабатывается 5-м отд. УМГБ ЛО по делу-формуляр, в связи с чем она не допрошена в качестве свидетеля по делу Пунина Н. Н.».186 Ахматова в оперативной разработке госбезопасности, а эстета и формалиста Пастернака привычно поругивают на заседании поэтической секции Союза писателей. И если ходили упорные слухи, так об аресте Ахматовой, и если уж кому и тревожиться, так Пастернаку, а не наоборот.
  Книга Жененка увидела свет в 1989 г. И, по недоброй традиции отечественного литературоведения, пошла писать губерния! Где только ни повторяется или пересказывается эта крайне сомнительная информация, в угоду злонамеренной легенде о перманентно гонимом и травимом Пастернаке переиначивающая прошлое, все ставящая с ног на голову. Даже в «Летописи жизни и творчества Анны Ахматовой» В. А. Черных воспроизводит ее слово в слово, правда, со ссылкой на «Борис Пастернак. Материалы к биографии». 187 Но ведь Жененок ни на что не ссылается! И даже если допустить, что он не выдумал все это от начала до конца, то наверняка услышал от «папочки Борички». Отличное ручательство!
  Безнаказанность провоцирует. И вот в 2004 г. в очередном издании с наглым подзаголовком «Документальное повествование», лживое отродье осмеливается на утверждение, что «Пастернак со дня на день ожидал ареста».188
  Ужасно, что этими байками так или иначе девальвируются трагические судьбы настоящих жертв репрессий. Ими ставится под сомнение умственный уровень не кого-нибудь, но Анны Андреевны Ахматовой. Однако самое ужасное, что на основании измышлений пастернаковеда Пастернака учительскому корпусу России предписывается вещать ученикам о бесстрашии мученика и страдальца: «Пастернак понимал, что его могут в любую минуту арестовать. Он не таился».189
  Как это ни трудно, попробуем поверить Жененку. Итак, в марте 1949-го Пастернак со дня на день ожидает ареста, а там – и пули в затылок. Истинному христианину, каким его норовят представить, самое время отрешиться от мирской суеты, подумать о вечности, простить врагов, доделать недоделанное, исправить ошибки, чтобы оставить о себе добрую память. Он не выполнил своих обязательств по договору с «Новым миром». Романа, который должен был сдать к сентябрю 1947-го, так и не представил, но и аванса, несмотря на неоднократные требования, не вернул. В феврале 1949-го руководство «Нового мира», устав от уговоров и напоминаний, передает дело о взыскании выплаченного аванса в суд.190 При его доходах возврат десятитысячной суммы вовсе не разорителен. С другой стороны, довести дело до суда, чтобы  писательская, а то и вся творческая общественность судачила о его скаредности и нечистоплотности в денежных делах… Да плевать он хотел на всю и всяческую общественность, на «презренных современников»,191 на вечность, на долг и честь!  Куда как важнее любым способом сохранить денежки. Хотя бы часть.
  И 9 апреля он пресмыкается перед Симоновым, отговаривается безденежьем, льстит и бьет на жалость:
  «Глубокоуважаемый Константин Михайлович!
Официально обращаюсь к Вам, как редактору «Нового мира», с просьбою удовлетвориться половиною погашенного мною долга и простить мне остальную. Может Вы напечатали бы отрывки переведенного мною этой зимой Фауста? Может быть потерпели бы остаток долга до неопределенного будущего, когда облегчится крайнее, критическое напряжение минуты, и при сколько-нибудь допущенном разнообразии и мой скромный труд найдет себе место рядом с Вашим и среди прочих?».192
  Одна приятельница автора времен его бурной молодости, рыжеволосая острячка, работавшая в издательстве АПН, упражнялась в сочинении нескромных сентенций. Пожалуй, лучшая из них касалась В. В. Познера, тогдашнего ответственного секретаря советского дайджеста «Спутник»: лучше Познер, чем никому. А насчет  очередного докучливого ухажера однажды вздохнула: ему проще дать, чем объяснить, почему нет. Ныне эта присказка у всех на слуху.
  По всей видимости, руководство «Нового мира» действовало в полном соответствии с этой выстраданной житейской мудростью: «В частичное погашение долга «Новый мир» в сентябрьском номере напечатал «К 200-летию со дня рождения Гете» отрывок из 2-ой сцены «Фауста» «У ворот».193
  В 1943-м году высокопоставленному партийному функционеру А. С. Щербакову он преподносит себя как прямого восприемника лучших качеств русской интеллигенции: «Как раз пример отца, его близость со старой Москвой и большими суровыми людьми вроде Льва Толстого с детства повелительно и непобедимо сложили мой характер. По своим нравственным правилам я не мог извлекать выгод…».194
  Лев Толстой платил по своим долгам. Да что там Толстой! Окажись на месте Пастернака смешной и трогательный Лариосик, и он кликнул бы клич, в конце концов, продал птицу – но с долгами рассчитался, ибо это святая обязанность всякого порядочного человека.
  У ГЕНЬЯЛЬНОГО на этот счет диаметрально противоположные представления, однако он считает себя высоконравственным, тщится встать вровень с Львом Толстым, чем свидетельствуется окончательная утрата ориентиров, крайняя степень нравственного разложения.
  Лидия Чуковская записывает в дневник:
  «Дед [К. И. Чуковский], незадолго до болезни бродя со мной по Переделкину, сказал: «Хорошо бы написать роман о судьбах здешних писателей под названием «Разложение». Одних расстреливали или загоняли в гроб. Других разлагали. Никто из нас не уцелел».195
  Для разложения Бориса Леонидовича Пастернака особых усилий не требовалось, что с точки зрения Искусства могло бы не иметь ровным счетом никакого значения.
  Музы снисходительны к недостаткам и даже порокам своих любимцев. Какое дело вечности до женолюбия Пушкина, бретерства Лермонтова, игромании молодого Толстого и зрелого Достоевского, запоев Есенина, гашиша Модильяни, гомосексуальности Оскара Уайльда или лесбийских забав Цветаевой!
                      «Пока не требует поэта
                      К священной жертве Аполлон,
                      В заботах суетного света
                      Он малодушно погружен».
  Уже потребовал. Творец замыслил сказать свое последнее слово, свое самое важное слово миру.
  «В эти годы был выработан определенный ритм жизни, при котором в течение двух-трех месяцев переводами обеспечивались средства, достаточные, чтобы в остальное время писать «Доктора Живаго». Страстная увлеченность работой, желание успеть полно и отчетливо высказать давно продуманные мысли и подлинно пережитое, понимание того, как ждут от него правды о своем времени читатели на родине и его новые английские друзья, резко переменили образ его жизни и поведения».196 Эти апологетические домыслы семейки пастерноковедов Пастернаков не имеют ничего общего с действительностью.
  «…Урывками, редкими и непродолжительными (курсив мой - В. М.) пишу свое», – сообщает он Ариадне Эфрон 9 августа 1948 г.197
  А вот письмо Е. Д. Орловской и Кайсыну Кулиеву: «У меня сейчас месяца два свободных, и я поглощен работою над прозой, которую тороплюсь (курсив мой - В. М.) писать…».198
  «…Для того, чтобы существовать…, я должен (курсив мой – В. М.) заниматься переводами, и, следовательно, работу над романом мне надо было прервать».199
  «После почти годичного перерыва я спешно (курсив мой - В. М.) попишу дальше роман…».200
  И аналогичных признаний – множество.
  В 1958 г. Глеб Струве счел писание «Доктора Живаго» «подвигом творческой свободы».
  В 2014-м Иван Толстой говорит о «подвиге литературного труда».
  Невелика разница.
  Но тщательно замалчиваемая правда состоит в том, что подвиги беспримерной силы Б. Л. Пастернак совершал только тогда, когда не было возможности зашибить деньгу переводами.
  Их он буквально выклянчивает. В Гослитиздате, у А. К. Котова: «Я прожился... Появившиеся у Вас переводы Шекспира давным-давно прожиты по давным-давно просроченным договорам»,201 в Детгизе, у В. Г. Компанийца: «Не сегодня-завтра я должен буду остаться на бобах. Все предшествующие мои работы, выходящие теперь со страшным опозданием, давно прожиты»202 и постоянно взывает к Фадееву. При этом понимая, что «…я переводчик не с добра и по недоразумению, что в лучших условиях совсем не следовало бы мне переводить»,203 но «скоро опять придется заниматься проклятыми переводами».204
  Кто наслал на него это проклятие? Кто, как утверждает г-н Быков, запер творца «в переводческой резервации»?205 И о каких «лучших условиях» может мечтать этот вполне обеспеченный литератор?
  Лидия Чуковская понимает, что «переводы уничтожают в Пастернаке Пастернака», но самым удивительным образом освобождает его от ответственности: «не мытьем, так катаньем, а умеют-таки помешать ему писать свое».206 Кто же столь успешно мешает? Злобные дяди из Агитпропа, силком усаживающие его за все новые и новые переводы? Право слово, чудачка.
  «В эти годы папочке приходилось каторжно работать. …чтобы ОПЛАТИТЬ(курсив мой - В. М.) время, затраченное на писание романа».207 «Он достаточно много зарабатывал, ОКУПАЯ(курсив мой - В. М.) переводами в течение десяти лет свою работу на романом».208 Елена и Евгений Пастернаки никогда не забывают о папочкиных финансах, с которых им перепадала немалая доля, а поэтому не видят ничего удивительного, а тем более зазорного в том, что вдохновение их родственника напрямую зависело от наполненности его кошелька.
  Мечтает же он о ренте: «…Постоянные мои надежды, что Шекспир пойдет и станет рентой, не оправдываются… Опять придется переводить…».209
  И Флобер мечтал о ренте. Что же в этом плохого?  Беда в том, что потребности Флобера и Пастернака принципиально разнятся. Флобер мечтает о суммах, которые обеспечат скромное одинокое существование провинциального буржуа, вся жизнь которого – непрестанный труд. Много ли ему надо?
  У Пастернака уже есть рента в виде регулярных переизданий и все возрастающих поступлений от театров. Но ему нужно много денег. Очень много. Все больше и больше. Он никогда не насытится. «Раньше или позже и, может быть, довольно скоро, – пишет он в Гослитиздат А. И Пузикову 4 марта 1958 г., –мне понадобятся большие деньги».210 Прежние огромные доходы уже недостаточны. Какая-то дурная бесконечность, die Schlecht-Unendliche. Разумеется, не в философском смысле. И все же поостережемся уподоблять его радже из «Золотой антилопы».
  Зачем ему столько?
  Тотализатор, зеленое сукно ломберного стола или выматывающее душу пощелкивание рулетки, роковая любовь и «миллион, миллион, миллион алых роз», сладкие опиумные грезы, безумные траты коллекционера? Одним словом, «и всюду страсти роковые, // и от судеб защиты нет»? Помилуйте, какие страсти! И решительно ничего рокового.
Деньги идут на чисто обывательские нужды, чтобы содержать «большую семью, которую я приучил жить хорошо».211
  У него что, семеро по лавкам плачут? Семья совсем небольшая: он, жена и двое сыновей, старший из которых уже достиг трудоспособного возраста. Разве не так?
  Так, да не совсем.
  Ибо Борис Леонидович Пастернак – слегка облагороженный вариант начальника «Геркулеса», товарища Полыхаева, у которого, как известно, «жена, дети, Серна, дети от Серны и еще от одной женщины, которая живет в Ростове-на-Дону», с той только разницей, что не все дети, появились от его семени.
  На его иждивении не то три, не то три с половиной семьи: основная, бывшая жена и семья Жененка, а также прожорливое семейство Ивинской. К тому же он – законченный, как ныне принято выражаться, перфекционист, а поэтому все его семьи должны жить очень хорошо. «Для приема была еще большая банка паюсной икры. Я хотела, чтобы банка целиком стояла на столе, в то время как Б. Л. что-то говорил о маленьких розеточках», – эту прелестную примету быта роскошествующей содержанки приводит Ивинская в своих, в чем-то правдивых, мемуарах.212
  Флобер живет, чтобы творить. Этот же до изнеможения халтурит, чтобы сполна удовлетворять запросы и прихоти человеческого мусора, судьба которого должна быть глубоко безразлична истинному творцу. Его жизнью, в которой некоторые перебои с поступлением доходов порождают кощунственное – голодал ли он когда-нибудь всерьез? – упоминание голодной смерти («– Решили все-таки не дать мне умереть с голоду: прислали договор за перевод «Фауста»…»),213 жизнью, когда необходимость временно перейти с паюсной на зернистую, в крайнем случае, на красную икру вызывает охи да ахи, мещанские сетования, отвратительные своим бесстыдством: «В эти дни он горько жаловался нам, что… теперь, на семидесятом году жизни он не в силах прокормить свою семью»,214 этой жизнью заведуют не музы и даже не греческие мойры, но римские парки. Родители мечтали пустить сына по финансовой части, и он мог бы стать толковым биржевым маклером, руководителем небольшой, но надежной инвестиционной компании, а то и средней руки банкиром. Однако коварные старухи так спряли нить его судьбы, что стихотворец, смолоду подававший надежды, с течением времени превратился в оборотистого литературного дельца, терзаемого тщеславием и гордыней, и долгие десять лет злорадно хихикали, наблюдая за его непрестанными дерганьями от халтурных переводов к бездарному роману.
  Борис Пастернак убежден, – и это доказывается множеством свидетельств – что его потребности должны удовлетворяться. Столь же многочисленны свидетельства, что они раз за разом удовлетворялись. В конечном счете, так называемой тоталитарной властью. Налицо симбиоз. Классический пример: рыбы-прилипалы, молодь которых ведет независимое существование. Самая точная характеристика Пастернака послевоенного периода – привилегированная рыба-прилипала. Быть может, когда-нибудь ихтиологи проникнут в рыбий разум и обнаружат, что иная прилипала с какого-то момента сознает хищную природу хозяина, не понимает, зачем она, собственно, нужна злодею, рефлексирует, но продолжает существовать за его счет, лелея мечты… нет, не о свободе с ее непредсказуемыми последствиями, но все лишь о чуть менее хищном кормильце.
                                                                  
                        «А гений и злодейство –
                        Две вещи несовместные. Не правда ль?»

  Правда. Так то – гений. И то – злодейство.
  Никаких злодейств Борис Пастернак, к несчастью, не совершал. Но и гением, к счастью, не был. Если кого-то возмущает порядок слов, что ж – поменяйте местами несчастье и счастье.
  Пушкинская формула к нему все равно неприменима. 
  И все же, между личностью автора и его произведением «есть тонкие властительные связи», о которых писал Валерий Яковлевич Брюсов, которого и в грош не ставил Осип Эмильевич Мандельштам.

  Примечания:
  1 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 501.
  2 Исайя Берлин, Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах / Исайя Берлин. История свободы. Россия. – М.: Новое литературное обозрение, 2001, с. 458.
  3 Там же, с. 457.
  4 См. прим. 20 к главе XII.
  5 Исайя Берлин, Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах / Исайя Берлин. История свободы. Россия, с. 445.
  6 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии – М. Советский писатель, 1989, с. 597.
  7 «…Тираж уже начал печататься. Поэтому ЭННОЕ(курсив мой - В. М.) количество экземпляров существовало. И, конечно, один из них был у Тарасенкова» (Даниил Данин, Бремя стыда. (Книга без жанра) – М., Издательство «Раритет-537», б. г., с. 380). Ну, ладно. Анатолий Тарасенков – известный литературный критик и редактор. Чему особенно удивляться? Но вот свидетельство, трогательное в своей наивности: «В 2006 г. я неожиданно получил удивительную весть от моего друга по «Цветаевским кострам», инженера Геннадия Михайловича Абольянина (1937-2007), создавшего в Новосибирске (!) уникальный музей Пастернака (!), Цветаевой (!!), Ахматовой (!!!) и Мандельштама (?!), – сообщает обожатель Ивинской, Борис Мансуров, об умственном уровне которого можно судить хотя бы по утверждению, что его сестра закончила литфак МГУ. – Ему в руки невероятными путями попал сборник стихов Пастернака 1947 г. Оказалось, что несколько экземпляров этой книги удалось спрятать (умора, не иначе, как отчаянным подпольщикам!) и сохранить от варваров, уничтоживших почти весь ее тираж» (Мансуров Б. М. Лара моего романа: Борис Пастернак и Ольга Ивинская. – М.: Инфомедия Паблишерз, 2009, с. 61).
  8 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 679.
  9 Там же, с. 665.
  10 Там же, с. 887.
  11 Протокол №22 заседания Секретариата Союза Советских писателей СССР от 16 мая 1947 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 808.
  12 Левин Федор Маркович, Из глубин памяти, М., «Советский писатель», 1973, с. 7.
  13 Там же, с. 94.
  14 Протокол №25 заседания Секретариата Союза Советских писателей СССР от 29 ноября 1946 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 778, л. 27.
  15 Там же, л. 26.
  16 Там же, л. 28.
  17 Там же, л. 29.
  18 Там же, л. 30.
  19 См.: Стенограмма заседания Президиума ССП от 18 марта 1946 г. Выдвижение кандидатов на соискание Сталинской премии «по драматургии и поэзии» / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 770, л. 60-67.
  20 Исайя Берлин, Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах / Исайя Берлин. История свободы. Россия, с. 458.
  21 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 121.
  22 Левин Федор Маркович, Из глубин памяти, с. 95.
  23 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 123.
  24 «14 мая 1947., – записывает Чуковская. – Пастернак – мне о разговоре с Симоновым в «Новом мире»  (Лидия Чуковская, Борис Пастернак / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 171).
  25 Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930-1950-е годы. – М.: Молодая гвардия, 2005, с. 93-94.
  26 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 555.
  27 Там же, т. X, с. 258-259.
  28 М. О. Чудакова, Неизвестный корректурный экземпляр сборника переводов Б. Л. Пастернака / Записки отдела рукописей ГБЛ, выпуск 29, М., 1978, с. 118.
  29 См.: Протокол №26 заседания Секретариата Союза Советских писателей СССР от 4 июля 1947 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 813, л. 4.
  30 Протокол №27 заседания Секретариата Союза Советских писателей СССР от 4 июля 1947 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 813, л. 6.
  31 Левин Федор Маркович, Из глубин памяти, с. 94.
  32 М. А. Рашковская, Е. Б. Рашковский, «Я не матерьялист…». Из переписки Бориса Пастернака 30-50-х годов. Приложение / «Путь», 1995, №8, с. 232.
  33 Там же, с. 233.
  34 Вольфганг Казак, Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года, Overaseas Publications Interchange, London, 1988, с. 287.
  35 Протокол №24 заседания Секретариата Союза Советских писателей СССР от 4 июля 1947 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 875, л. 97.
  36 См.: Протоколы №19-23 заседаний Секретариата Союза Советских писателей СССР  / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 873-875.
  37 РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 864.
  38 Там же, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 907.
  39 Там же, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 908.
  40 Там же, л. 1.
  41 Там же, л. 2.
  42 Там же, л. 11.
  43 Лидия Чуковская, Борис Пастернак / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 185.
  44 А. Макаров, Тихой сапой / «Литературная Газета», 1949, 19 февраля.
  45 См., например: Постановление Секретариата ССП ССР об освобождении Ф. М. Левина от обязанностей консультанта комиссии по теории литературы и критике / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 958, л. 5.
  46 Характеристика, составленная парткомом ССП, в связи с исключением Левина Ф. М. из ВКП(б) / РГАЛИ, ф. 631, оп. 24, ед. хр. 306, лл. 93-101.
  47 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография, с. 636.
  48 А. Софронов, Против антипатриотической критики / «Литературная газета», 1949, 16 февраля. В этом номере еще одна статья на ту же тему: Е. Ковальчук, Безродные космополиты.
  49 Николай Маслин, Маяковский и наша современность / «Октябрь», 1948, №4, с. 154.
  50 Там же, с. 155.
  51 Там же, с. 156.
  52 См.: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии – М. Советский писатель, 1989, с. 597.
  53 Борис Яковлев, Поэт для эстетов (Заметки о Велемире Хлебникове и формализме в поэзии) / «Новый мир», 1948, №5, с. 228.
  54 Даниил Данин, Бремя стыда. (Книга без жанра)  – М., Издательство «Раритет-537», б. г., с. 500-501.
  55 Статья Маслина подписана к печати 30 марта, а статья Яковлева сдана в набор 24-го.
  56 РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 880, л. 108.
  57 См.: письмо жене от 22 июня 1948 г. (Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 529).
  58 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 524-525.
  59 РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 880, л. 107.
  60 Там же, л. 108.
  61 Там же, л. 107.
  62 Там же, л. 4.
  63 См.: М. О. Чудакова, Неизвестный корректурный экземпляр сборника переводов Б. Л. Пастернака / Записки отдела рукописей ГБЛ, выпуск 29, М., 1978, с. 118.
  64 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 527.
  65 Об Ольге Мочаловой (1898-1978) см.: «…Сохранившиеся в памяти отрывки –тверды и точны» (Из воспоминаний поэтессы О. А. Мочаловой «Литературные встречи»). Вступительная статья, комментарии и подготовка текста А. Л. Евстигнеевой / «Отечественные архивы», 1998, №5.
  66 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 109.
  67 Там же, с. 136.
  68 «Новый мир», 1947, № 1, с. 153.
  69 Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 109.
  70 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 567.
  71 Пастернак З. Н. Воспоминания. – М., Издательский дом «Классика – XXI», 2006, с. 174.
  72 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии – М. Советский писатель, 1989, с. 596.
  73 Катаева, Т. Другой Пастернак: Личная жизнь. Темы и варьяции – Минск: Современный литератор, 2009, с.199.
  74 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 577.
  75 Там же, с. 577-578.
  76 Там же, с. 577.
  77  Письмо от 10 декабря 1943 г. (Там же, с. 362).
  78 Письмо от 22 декабря 1946 г. (Там же, с. 481).
  79 Ахматова А. Собрание сочинений: В 6 т. –  М.: Эллис Лак. Добавлены два дополнительных тома переводов.
  80 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 151.
  81 Островская С. К. Дневник – М.: Новое литературное обозрение, 2013, с. 555.
  82 Анна Ахматова, Из «Беглых заметок». Пастернак / Ахматова А. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5 –  М.: Эллис Лак, 2001, с. 153.
  83 Герштейн Э. Г. Мемуары. – Спб.: ИНАПРЕСС, 1998, с. 216.
  84 Пастернак Б. Л., ПСС, т. VIII, с. 641.
  85 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии – М. Советский писатель, 1989, с. 597.
  86 РГАЛИ. Ф. 2813, оп. 1, ед. хр. 7-8.
  87 Лев Горнунг, Заметки об Анне Ахматовой / Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник. – М.: Советский писатель, 1991, с.179.
  88 Л. В. Горнунг, Встреча за встречей / «Литературное обозрение», 1989, №5, с. 67.
  89 РГАЛИ, ф. 2813, оп. 1, ед. хр. 8, л. 44.
  90 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 525.
  91 Там же, с. 527.
  92 Там же, с. 529.
  93 Н. В. Королева, «И вот чужое слово проступает…». О переводах Анны Ахматовой / Ахматова А. Собрание сочинений,  т. 7 (дополнительный) –  М.: Эллис Лак, 2000, с. 8.
  94 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 531.
  95 Материалы к протоколам заседаний Правления Литературного фонда СССР / РГАЛИ, ф.1566, оп. 1, ед. хр. 26, л. 46-48.
  96 Протокол №30 заседания Секретариата Союза Советских Писателей СССр от 18. VI-1948 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 880, л. 4.
  97«Февраль 28. Запись Л. В. Шапориной: «Московский  Литфонд предложил ей санаторию и 3000 р<рублей>» (Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой – Изд. 2-е, исправленное и дополненное – М.:Индрик, 2008, с. 431).  Решение же было принято 16 числа.
  98 Материалы к протоколам заседаний Правления Литературного фонда СССР / РГАЛИ, ф.1566, оп. 1, ед. хр. 26, л. 57.
  99 Там же / там же, л. 58.
  100 Там же / там же,
  101 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 562.
  102 «Путевки в дом отдыха Литфонда были представлены со скидкой как членам профсоюза» (Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 531).
  103 Там же, с. 524.
  104 Там же, с. 522.
  105 Там же.
  106 Там же, т. IV, с. 647.
  107Там же, т.IX, с. 532
  108 Там же, т. VIII, с. 287.
  109 Там же, т.IX, с. 523.
  110 Мир Пастернака. Каталог выставки к «Декабрьским вечерам» в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, М., «Советский писатель», 1989, с. 176.
  111 РГАЛИ, ф.1566, оп. 1, ед. хр. 29, л. 200.
  112 РГАЛИ, ф.1566, оп. 1, ед. хр. 24, л. 76.
  113 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 525.
  114 Там же, с. 526.
  115 Там же, с. 533.
  116 Там же.
  117 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой. В трех томах. Т. 2. 1952 – 1962.  М.: Согласие, 1997, с. 66.
  118 Там же.
  119 Эфрон А. С. История жизни, история души: В 3 т. Т.1. Письма 1937-1955. – Москва, Возвращение, 2008, с. 235.
  120 Ирина Емельянова, «Стучусь в твою беду…» / Ариадна Эфрон, Жизнь есть животное полосатое. Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой, 1955-1975, Москва, ВИГРАФ, 2004, с.18.
  121 Эфрон А. С., Ук. соч., т.1, с. 240.
  122 См.: письмо А. С. Эфрон от 22 июля 1954 г. (там же, с. 352).
  123 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 743.
  124 Ариадна Эфрон, «А жизнь идет как Енисей…».Туруханская ссылка: из писем, стихов, рассказов, записей,  Ада Федерольлф. Рядом с Алей. Воспоминания – М. Возвращение, 2010, с. 287.
  125 Эфрон С. А., Ук. соч., т. 1, с. 219.
  126 Там же.
  127 Письмо Е. Я. Эфрон и З. М. Ширкевич от 18 июня 1950 г. (там же, с. 214).
  128 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 622.
  129 Там же, с. 734.
  130 Там же, т. X, с. 15.
  131 Катаева, Т. Другой Пастернак: Личная жизнь. Темы и варьяции, с.199.
  132 Эфрон А. С. История жизни, история души: В 3 т. Т.1. Письма 1937-1955, с. 154.
  133 Протокол № 32 Заседания Секретариата Правления СП СССР от 14 октября 1957 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, ед. хр. 645, л. 29.
  134 Там же.
  135 См.: письмо О. М Фрейденберг от 8 сентября 1947 г. (Пастернак Б. Л. ПСС, т. IX, с. 502).
  136 «А за мною шум погони…», с. 327.
  137  Там же, с. 316.
  138 Ольга Карлайл, Три визита к Борису Пастернаку / «Вопросы литературы», 1988, №3, с. 180-181. Визитерше следует доверять, в том числе и потому, что ее описание в общих чертах корреспондируется с гораздо более внимательными и важными наблюдениями Варлама Шаламова, приглашенного на обед в этот дом несколько раньше: «24 июня 1956 года я обедал у Пастернака в Переделкине. (…) Гости съезжались на дачу. Пришел Асмус, Симонов (актер), ждали только Нейгаузов… (…) Приехали Нейгаузы – отец и сын с женой, пришла Ольга Берггольц, Луговской, и обед начался. (…) Борис Леонидович весел, оживлен. Рюмку за рюмкой пьет коньяк, тост следует за тостом. Ощущение какой-то фальши не покидает меня» (Варлам Шаламов, Пастернак / Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2005, с. 606-607).          
  139 Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ), ф. 5, оп. 30, ед. хр. 10, л. 122.
  140 Центральный архив общественно-политической истории г. Москвы (ЦАОПИМ), ф. П-4, оп. 89, ед. хр. 42, л. 34.
  141 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 246.
  142 Там же.
  143 Мандельштам Н. Я. Воспоминания / Надежда Мандельштам; вступ. ст. Быкова. –    М.: Вагриус, 2006, с. 342.
  144 Там же, с. 255.
  145 Там же, с. 319.
  146 Там же, с. 395. «Так же спокойно он взял в 1948 году… рукописи О. М. и сохранил их» (там же).
  147 Цит. по : Нерлер П. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама: Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М.: Петровский парк, 2010, с. 93.
  148 Там же.
  149 Там же, с. 94.
  150 Мандельштам Н. Я. Воспоминания, с. 393.
  151 Эфрон А. С. История жизни, история души,  т.1, с. 212.
  152 Там же, с. 337.
  153 Там же, с. 251. Все приведенные подробности находят подтверждение в письмах.
  154 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 474.
  155 Там же.
  156 Там же, с. 499.
  157 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли / «Континент», №108, с. 241.
  158 Гете «Фауст». Первая часть трагедии. Пер. Б. Пастернака / Гете, Избранные произведения, Государственное издательство художественной литературы, М., 1950, с. 422-493.
  159 Подсчеты произведены по: Анатолий Тарасенков, Русские поэты XX века: 1905-1955. Библиография., М., Советский писатель, 1966, с. 204-206.
  160 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография, с. 634.
  161 12 июля 1948-го он напишет Сергею Спасскому: «Я наконец выбрался в Переделкино…, чтобы двинуть Фауста, за которого я ТОЛЬКО-ТОЛЬКО ПРИНЯЛСЯ(курсив мой - В. М.)» (Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 534).
  162 Там же, с. 535.
  163 Там же, с. 582.
  164 РГАЛИ, ф. 613, оп. 7, ед. хр. 862.
  165 М. А. Талова, Водопьяный переулок и его обитатели / Творчество В. В. Маяковского в начале XXI века: Новые задачи и пути исследования. – М.: ИМЛИ РАН, 2008, с.718. 
  166 Там же.
  167 Пастернак Б. Л., ПСС, т. VIII, с. 601.
  168 Там же, , с. 625.
  169 Там же, с. 718-719.
  170 Пастернак З. Н. Воспоминания, с. 106.
  171 См.: письмо А. А. Фадееву от 18 июля 1943 года (Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 350).
  172 См. : Лидия Чуковская, Полгода в «Новом мире» / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 113. «Ей нельзя поручить, конечно, не только того, что имеет отношение к поэзии, но прочесть корректуру или дозвониться кому-нибудь – тоже» (там же, с.105).
  173 Роберт Конквест, Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом, London, Overseas Publication Interchange, 1988, с. 365.
  174 Alexander Weisberg. The Accused. N. Y. 1951, p. 189.
  175 Пастернак Б. Л., ПСС, т. VIII, с. 677.
  176 Там же, т. IX, с. 493.
  177 Пастернак Е. Б., Борис Пастернак. Материалы для биографии, с. 602.
  178 Там же.
  179 Советская поэзия в 1948 году / «Литературная газета», 1949, 23 марта.
  180 Там же.
  181 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 563.
  182 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой. В трех томах. Т. 2. 1952–1962.  М.: Согласие, 1997, с. 694
  183 Там же, с. 341.
  184 Пунин Николай Николаевич. Мир светел любовью. Дневники. Письма // Сост., пред. и коммент. Л. А. Зыкова / М.: Артист. Режиссер. Театр., 200, с. 415.
  185 Там же, с. 429.
  186 Там же, с. 424.
  187 Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой – Изд. 2-е, исправленное и дополненное – М.:Индрик, 2008.
  188 Е. Б. Пастернак, Е. В. Пастернак,  Жизнь Бориса Пвстернака. Документальное повествование. – Спб.: Издательство журнала «Звезда», 2004, с. 408. 
  189 Егорова Н. В. Поурочные разработки по русской литературе XX века: 11 класс, II полугодие, 4-е изд., перераб. и доп. – М.: «ВАКО», 2009, с. 204.
  190 См.: Пастернак Е. Б., Борис Пастернак. Материалы для биографии, с. 601; Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 564.
  191 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 524.
  192 Там же, с. 563-564.
  193 Там же, с. 564.
  194 Там же, с. 349.
  195 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой. В трех томах. Т. 2. 1952–1962.  М.: Согласие, 1997, с. 336.
  196 Борис Пастернак. Письма к родителям и сестрам – М.: Новое литературное обозрение, 2004, с. 774-775.
  197 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 535.
  198 Там же, с. 517.
  199 Там же, с. 543.
  200 Там же, с. 563.
  201 Там же, с. 570.
  202 Там же, с. 571.
  203 К переводам шекспировских драм (из переписки Бориса Пастрекнака). Публикация Евгения Пастернака /  Мастерство перевода. Сборник 6, М., Советский писатель, 1970, с. 363.
  204 Там же, с. 517.
  205 Быков Д. Л., Борис Пастернак, с. 811.
  206 Лидия Чуковская, Борис Пастернак / Чуковская Л. К., Из дневника. Воспоминания, с. 172.
  207 Пастернак Е. Б. Существованья ткань сквозная…, с. 486.
  208 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли / «Континент», №107, с. 288.
  209 Пастернак Б. Л., ПСС, т. IX, с. 494.
  210 Там же, т. X, с. 313.
  211 См. письмо О. М. Фрейденберг от 8 сентября 1947 г. (там же, т. IX, с. 502).
  212 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayarrd, 1978, с. 64.
  213 Александр Гладков, Встречи с Пастернаком / Гладков А. К. Не так давно: Мейерхольд, Пастернак и другие.  – М.: Вагриус, 2006, с. 428.
  214 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли / «Континент», №108, с. 241.


Рецензии
Читаю Вашу литературоведческую работу и не перестаю удивлятся (если чесно). Личность о которой Вы пишите не однозначна и очень многопланава. Ваша точка зрения хоть и интересна, но увы, для меня кажется слишком односторонней и упрощённой. Можно на литературу смотреть и вот так - каждый критик имеет право на свою точку зрения... Я на очень многое смотрю иначе...

Артур Грей Эсквайр   15.11.2016 13:33     Заявить о нарушении
Смотреть надо ширше и мнагапланава.

Алексей Аксельрод   15.11.2016 16:24   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.