Философия - поэзия, музыка, миф...

В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.
У. Блейк

Быть может, прежде губ уже родился шепот,
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
О. Мандельштам

Цель философии – логическое прояснение мыслей…
Результат философии не «философские предложения»,
но прояснение предложений.
Л. Витгенштейн

Стройные, последовательные, завершенные философские системы не менее спекулятивны, чем поэтические откровения Гонгоры, Донна или Бенна, но первым явно недостает многомерности и красочности вторых.

В какие бы изощренные формы ни облекать философские утверждения, они уступают поэтическим. Стало быть, нужно их разукрасить. Тут-то философия входит во владение красоты — Мартин Хайдеггер и Владимир Соловьев начинают писать-философствовать стихами.

Хотя философия — не развлекательный жанр, она эстетична, орфична, профетична,  экстатична. Философия питается мыслью, но ее очарование — в тихо звучащей музыке мудрости, в огромной изобретательности, в образности, исповедальности, афористичности — в чуткости к голосам бытия...

Философия — пафос Ницше, трагическая горечь Киркегора, едкая ирония Шопенгауэра, милая поэтичность Паскаля, плодотворная непоследовательность Шеллинга, трагизм Кафки, экзальтация Руссо, психоделическая сексуальность Генри Миллера...

Мудрость или красота? Глубина мысли, соединенная вдохновением с красотой слова, — вот что такое философия.

Мудрость тяготеет к красоте. Достоевский предпочел Бога истине, Вольтер Слово —  Богу, Шопенгауэр Волю — Слову, Ницше Силу — Истине, но всех их объединяла божественная мудрость, соединенная с красотой.

Вообще говоря, символ, образ, аллегория обильней, многомерней идеи. В этом отношении искусство объемней философии. Ю. В. Мамлеев считает, что русская литература несет в себе более глубокую и многомерную мудрость, нежели русская философия.

Что до меня, то философию жизни, черпающую непосредственно из абсурда человеческого существования, я предпочитаю строгости и последовательности схоластических систем, претендующих на научность. Сермяжным истинам Бэкона, Гельвеция или Маркса я предпочитаю виртуозность Паскаля, Монтеня, Киркегора, Сантаяны, Хайдеггера, Камю.

П. Валери:
Философские и эстетические вопросы до такой степени затемнены изобильностью, разнообразием, древностью изысканий, споров, решений, не выходивших из рамок весьма ограниченного словаря, чьи термины каждый автор использует сообразно своим наклонностям, что все эти исследования в своей совокупности представляются неким заповедным пределом в античном царстве теней, доступным лишь для мудрейших. Здесь есть свои Данаиды, свои Иксионы, свои Сизифы, которые вечно усердствуют, заполняя бездонные бочки, вкатывая на гору непокорные глыбы, — иначе говоря, без конца переосмысляя неизменную дюжину слов, чьи комбинации составляют сокровищницу Отвлеченного Знания.

Как говорил Сократ, философам не дано видеть крушение созерцаемых ими миров, ибо миры эти попросту не существуют. Мне представляется, что верно обратное: миров столько, сколько философий. Связь философии с мифом заключается именно в миротворении. Философствуя, мы всегда творим новые виртуальные миры, которые в определенном смысле «параллельны».

Р. М. Рильке — Ф. К. Каппусу:
Вы ищете внешнего успеха, а именно этого Вы сейчас делать не должны. Никто Вам не может дать совета или помочь; никто. Есть только одно средство: углубитесь в себя. Исследуйте причину, которая Вас побуждает писать, узнайте, берет ли она начало в самом заветном тайнике Вашего сердца, признайтесь сами себе, умерли бы Вы, если бы Вам нельзя было писать. И прежде всего — спросите себя в самый тихий ночной час: должен ли я писать? Ищите в себе глубокого ответа. И если ответ будет утвердительным, если у Вас есть право ответить на этот важный вопрос просто и сильно: «Я должен», тогда всю Вашу жизнь Вы должны создать заново, по закону этой необходимости; Ваша жизнь — даже в самую малую и безразличную ее минуту — должна стать заветным свидетельством и знаком этой творческой воли.

Совет, данный поэтом поэту, в полной мере относится к философии: «Творческий дух должен быть миром в себе и всё находить в самом себе». Не можешь не философствовать — только тогда философствуй, отказавшись от расчета и счета, ожидания успеха или признания. «Терпение — это все!».

Не станет он искать побед.
Он ждет, чтоб высшее начало
его все чаще побеждало,
чтобы расти ему в ответ.

Кстати, поэзия самого Райнера Марии Рильке — предощущение философии Мартина Хайдеггера, в явной форме содержащая многие идеи и даже языковые формы автора Б ы т и я  и  в р е м е н и: песня есть существование; поэт — голос; человек — перед лицом бытия и небытия; тут-Бытие; Бытие как лоно; Nicht-Sein, Leere, Vergдnglikeit, Bleiben, Dinge *...

Если хотите, Д у и н с к и е  э л е г и и  и  С о н е т ы  к  О р ф е ю — философские парафразы экзистенциальной философии, тонко уловленные А. И. Неусыхиным во фрагментах-комментариях-подстрочниках:

Судьба и преходящесть. Человек не живет, как растет лавр. Избегая судьбы, он в то же время стремится к ней. Не потому, что есть счастие, это скороспелое преддверие близящихся утрат. И не из любопытства! А потому, что бытие здесь (das Hiersein) — это нечто большое, и нам кажется, что все здешнее, такое преходящее (das Schwindende), нуждается в нас, наиболее преходящих. Каждое только один раз и не более; и мы также; но этот один раз и никогда более земного бытия — кажется нам неизбежным. И мы хотим выполнить это во что бы то ни стало.

Смерть и жизнь.
Синтез жизни и смерти. Смерть трудна, но живые делают ту ошибку, что слишком сильно различают. Ангелы часто не знают, находятся они среди живых или среди мертвых. «Вечное стремление постоянно увлекает за собою все возрасты через обе сферы — жизни и смерти — и синтезируют их в обеих» (ьbertцnt sie in beiden).
Из преходящести жизни и ее однократности для человека вытекает стремление все здешнее запечатлеть навеки и побольше взять с собою в потустороннее. Но что? Не созерцание и не события. Значит, страдания, тяготы, любовь — все несказуемое.

Вся тварь земная множеством очей
глядит в открытый мир. Лишь наши очи
погружены всегда в самих себя
и вольный мир не видят из капкана.
О том, что т а м творится, нам твердит
лишь облик зверя: малого ребенка
мы уклоним с пути и детский взор
насильно обратим назад, подале
от той открытости, что нам видна
в очах звериных, смерти не подвластных *.

Лишь нам знакома с м е р т ь. Но вольный зверь,
как прошлое, давно отринул гибель,
и если он умрет, то в вечный мир
он перейдет, как осушенный кладезь.
............................
Но мы лишь созерцать обречены
и видеть все, но видеть безучастно!
Мир полнит нас. Мы все приводим в строй.
Все рушится. И рушимся мы сами.
Кто нашу суть так омрачил, что мы,
как ни бунтуй, похожи неизменно
на уходящего? Как он, взойдя
на холм высокий, на родные долы
в последний раз глядит, и медлит, ждет,
вот так и мы живем, всегда прощаясь...

Все философские вопросы ставятся у Р. М. Рильке в грандиозных масштабах: человек перед лицом бытия и небытия. Но по существу речь идет о конкретных проблемах...

Недаром Готфрид Бенн, один из наиболее одаренных поэтов другого поколения, в своем известном докладе «Проблемы лирики» говорил о том, что ранняя поэзия Рильке (в отличие от позднейшей поэзии) вдохновлялась высокими философскими идеалами.

Р. М. Рильке считал, что любое творчество — поэтическое ли, философское ли — глубинный, иррациональный процесс медленного созревания и вынашивания...

Как плод вынашивается в чреве матери, которой ничего не остается, как только ждать, прислушиваться и терпеть, так и творение поэта (философа) как бы само зреет в его душе, без его видимого участия. Отсюда следует, что поэт (философ) должен быть далек от внешней активности, от человеческой суеты, враждебной подлинному творчеству; его добродетели — смирение, терпение, любовь к одиночеству, равнодушие к популярности и славе. Поэт (философ) сам не знает, хороша или нет создаваемая им вещь, но он обязан чувствовать, что не может не создать ее. Подобным образом Рильке трактует и процесс восприятия поэтического (философского) произведения: никто не в состоянии научить воспринимать стихи (продукты мышления); читатель должен сам дорасти до них, вчитываясь в них и вживаясь, тоже как бы вынашивая их в себе. Восприятие поэтического (философского) произведения есть своего рода сотворчество: это такой же глубинный, иррациональный процесс.

И у Р.М.Рильке, и у М.Хайдеггера центральное понятие эстетики (философии) — Ding, вещь. И суть их поэзии-философии прямо следует из признания обоих: «Я так люблю слушать, как поют вещи». И Рильке, и Хайдеггер считали свою поэзию-философию духовной копией отрешенных, невозмутимых, исполненных тихого достоинства вещей: поэзией-вещью, философией-вещью.

Человек начал изготавливать вещи очень давно — это были орудия труда, сосуды, предназначенные для удовлетворения практических нужд человека. Вскоре, однако, человек заметил, что вещь, созданная трудом его рук, начинает вести самостоятельную жизнь... Переживание человека, ощутившего это, было настолько сильным, что он пожелал изготовлять вещи только ради этого переживания. Так возникло искусство.

А из осмысливания этого процесса возникла философия.

На самом деле философий столько, сколько философствующих. Ортега писал, что неверно и вредно одним и тем же словом «поэзия» называть то, что создал Гомер, и то, что создал Верлен. Разве не относится это к Платону и Ницше, в древности — к Гераклиту и Сократу? Одно и то же понятие усредняет. Но усредняема ли мудрость? Можно ли применять к ней арифметические правила?

Бертран Рассел, вопреки собственному интеллектуализму, одним из принципов классификации философий считал доминирующую страсть, побуждающую данного философа заняться философствованием. Таким образом, возникают философии чувства, вдохновленные любовью к счастью, теоретические философии, вдохновленные любовью к знанию, и практические философии, вдохновленные любовью к действию. Мне представляется, что теоретические и практические философии невозможны без накала страстей, без вдохновений, без профетизма.

Профетический стиль философствования свойственен даже дискурсивным философам, аналитикам, математикам. Он возникает всякий раз, когда рвутся логические связки и умозрение явно или неявно уступает место откровению. С искусством философию объединяет «импрессионистский стиль», изначальный пуантилизм мысли, свойственный даже самым «строгим» философам. Философская дискурсия не только сужает полет фантазии, но препятствует выходу за пределы данной догматики. Подобно религиозным ересям, реформирующим религию, придающим ей необходимый для духовного развития динамизм, подобно контрнаучным движениям, преследующим цель не разрушить науку, но очеловечить ее, вернуть к глубинным запросам человека, подобно андерграунду в искусстве, рано или поздно, становящемуся его классикой, — эволюция философии нуждается в модернизме, пафосе отрицания догм, во вдохновении, черпающем силу из «сора» и «стыда».

«Его писания напоминают утреннюю зарю и пение птиц», — говорил Уильям Джемс о философии Анри Бергсона. Может ли быть дана лучшая характеристика писаниям поэта?

На протяжении всей истории культуры философия и поэзия взаимно оплодотворяли одна другую. «Проклятые поэты» мерялись силами с мастерами Средневековья, «проклятые философы», обладающие острым чувством корней, раз за разом возвращались не только к блаженному Августину или святому Фоме, но — к Данте, Тассо, Мильтону, Гёте. Киркегор, Ницше, Фрейд, Юнг, Брэдли, Ройс щедро черпали из мифа, художники щедро черпали из их философии, переделывая абстракции абсурда человеческого существования или архетипы подсознания в душевный трепет или человеческую боль.

И разве не великие поэты — Ж. де Нерваль, Ш. Пеги, П. Клодель, П. Валери, Р. М. Рильке — обучали философов орфизму или пластично-духовному восприятию существования?

Почитай во всякой твари действенную мысль:
Каждый цветок — это душа, распустившаяся навстречу природе.
Даже в металле заключено таинство любви.
«Всё ощущает». И все властно над твоим существом.
........................................
И материи дан глагол...
Не заставляй его служить кощунственной цели *.

Сами экзистенциалисты и феноменологи часто подчеркивают сродство своей философии с творчеством художников и поэтов — Гёльдерлина, Рильке, Тракля, Бенна, Сезанна, Ван Гога... Кстати, Хайдеггер признался, что категорию «бытие к смерти» он заимствовал у Толстого — из С м е р т и  И в а н а  И л ь и ч а. Творчество Юнга, Шпенглера, Хоркхаймера, Марселя, Сартра, Адорно, Фромма, Рисмена, Рейча, Брауна, Роззака, Мактаггерта, Бозенкета — иллюстрации к философии-искусству, произведения Джойса, Томаса Манна, Камю, Марселя, Ионеско, Беккета, Мердок, Мориака, Голдинга — к искусству-философии. П. Клодель, Ш. Пеги, Р. Шар — поэты-певцы персоналистских идей личностного существования и самоосуществления.

«Личностная» философия Эмманюэля Мунье и феноменологическая герменевтика П. Рикёра особую роль отводила «художественному видению», принципу эстетизма, религиозному искусству, стимулирующему человеческую активность и обеспечивающему становление человека как свободной личности. Жак Деррида, создавая свою грамматологию, науку о письме, строил базу для устранения различий между искусством и философией, объединяемых самим актом письма. Джон Апдайк полагал, что философская революция воплотится в романе, а роман станет воплощением загадочной сущности новой философской революции. Поль Валери говорил, что воссоздание художественного образа Греции с минимумом данных не менее правомерно, нежели философского или научного — с помощью массы документов, которые тем противоречивей, чем их больше.

По мнению Габриэля Марселя, философия уступает искусству в неисчерпаемой творческой способности к развитию, отсюда — вечный приоритет искусства перед философией. В беседе с П. Рикёром Г. Марсель констатировал:
Философские труды слишком эксплицитны, идеи в них слишком категорично выражены, слишком однозначно резюмированы (исключение составляет лишь Платон и некоторые другие философы древности); они обрастают слишком большим количеством комментариев — это уже исключает возможность подлинной преемственности. Поэтому театр, с моей точки зрения, гораздо более живая ткань, способная к постоянному внутреннему обновлению, нежели собственно философская мысль.

В той же беседе Г. Марсель признавался, что его собственная философия является экзистенциальной в той мере, в какой она является драмой и для вящей убедительности этих слов параллельно с философскими трактатами создавал пьесы, персонифицирующие философские идеи, которые легче выразить и понять именно на языке универсального общения.

Парменид облачал свои идеи в форму торжественной поэмы орфических мистиков. Фридрих Ницше строил  З а р а т у с т р у  в соответствии с принципами оркестровки, Марсель пытался в своем творчестве синтезировать философский и поэтический языки, Мартин Хайдеггер в ряде своих работ ориентировался на принципы живописи Сезанна и поэзии Гёльдерлина («Мое мышление находится в неразрывной связи с поэзией Гёльдерлина»).

Когда в глубине зимней ночи необузданная снежная буря сотрясает своими порывами хижину и всё скрывается, таится, наступает время философии. Тогда ее вопросы можно ставить просто и существенно. Обработка такого мышления не может привести к иному, как только к утверждению его крепости и точности. Труд над языковым выражением подобен противостоянию вздымающейся ели или напору бури *.

Не только свои поэтические творения, но и философские произведения Мартин Хайдеггер насыщал символами, образами, сценами, метафорами природы, земледельческого труда. Иногда создается впечатление, что он стремился оперировать не с мудреными философскими категориями, но с землей.

Хайдеггеровские приемы языковой техники, театр его языка — действительно имитируют основные операции, производимые крестьянином с землей.

Хайдеггер сознательно имитировал язык земли и одновременно язык великих поэтов (Гёльдерлина, Рильке), ибо считал, что лишь хтонические глубины поэтического языка адекватны многообразию экзистенции. Опредмеченный язык рациональной мысли выхолащивает речь и смысл бытия. Слушать речь бытия можно лишь поэтически. Kоhre ** самого Хайдеггера, как и обратный его поворот от мифо-поэтического мышления досократиков к понятийному мышлению Платона, — принципиальны для философии, потому что меняют стиль мышления, ее язык и ее глубину.

М. Хайдеггер полагал, что именно художественное произведение раскрывает бытие сущего: «Искусство есть полагание истины в произведении». Глубина бытия раскрывается не через исчисление, но через символ. «Искусство есть становление и осуществление истины». Поэзия — источник метафизики и генератор ее идей. Символы — грамматика культуры.

Художественность философии в неисповедимости ее путей и многомерности ее идей. Любая рационализация является выхолащиванием синкретизма. Великие философы — всегда поэты, бегущие доказательства как «слишком плоского» свидетельства истины.

Мышление бытия есть изначальный способ стихослагания. В нем прежде всего речь только и приходит к речи, а это значит, приходит в свое существо. Мышление сказует диктат истины бытия. Мышление есть изначальное dictare. Мышление есть прапоэзия, которая предшествует всякому стихотворчеству, равно как и всякому поэтическому в искусстве, поскольку то выходит в творение внутри области речи. Всякое стихослагание в этом более широком и более узком смысле поэтического, в основании своем есть мышление. Стихослагающее существо мышления хранит силу истины бытия.

Поэтический характер мышления еще не распеленут. Там, где он обнаруживается, он на долгое время уподобляется утопии некоего полупоэтического разумения. Однако мыслящая поэзия есть топология бытия. Она указывает ему местопребывание его существа... Пение и мышление суть соседние стволы поэзии. Они вырастают из бытия и достигают истины.

Таким образом, по Хайдеггеру, поэзия в качестве первомышления и мышление в качестве прапоэзии диктуют человеку истину бытия. Свою статью  И з р е ч е н и я  А н а к с и м а н д р а, завершающую сборник  Т р о п ы  в  ч а щ о б е,  Хайдеггер сознательно строит как поэму «о природе вещей», не просто имитируя смыслообразование и смыслоосуществление поэтической речи, но стремясь говорить «от сердца к сердцу».

Эти бесконечные тавтологии, сцепления синонимов и антонимов заставляют каждое слово выложиться буквально «до дна», внимание читателя держится в напряжении, аналогичном тому, какое задается рифмой («готовность к воспоминанию»).

Присутствует в тексте статьи и своеобразная строфика: загадочный греческий текст анаксимандрова изречения повторяется странным рефреном, задающим ритм размышлению и рассуждению; по мере того как расшифровывается слово за словом это изречение, рефрен удлиняется, как будто все нарастает, повторяясь, одна и та же музыкальная фраза. Напряжение текста повышается до самого конца статьи, обволакивает, завораживает ритм повествования, то и дело уходящего от решения поставленной задачи, чтобы вновь подойти к ней с еще одной неожиданной стороны; чтение богословов не прошло для Хайдеггера бесследно и у риторов учился он недаром. Однако все это только интеллектуально-эмоциональный фон, уподобляющий опус Хайдеггера стихотворению. Главное — как вскрывается здесь, как препарируется смысл текста, дошедшего под именем Анаксимандра, как «продумывается» значение составляющих его слов.

М. Хайдеггер видел свои тексты в свете сложного размера «стихослагающей» герменевтики. Его философская эксцентричность сродни поэтической, о чем свидетельствует он сам: «Чтобы назвать существеннейшее бытия, речь должна найти нечто единственное, одно-единственное слово. При этом легко вычислить, сколь рискованно каждое мыслящее слово, присуждаемое бытию. И все же это рискованное (слово) не невозможно, так как бытие говорит повсюду и всегда через всякую речь.

Трудность лежит не столько в том, чтобы найти в мышлении слово бытия, сколько в том, скорее, чтобы найденное слово удержать чистым и в его собственном помышлении». И в другом месте: «Мышление должно стихослагать над загадкой бытия. Это приносит утреннюю рань продуманного и близость того, что предстоит еще продумать».

Вот о чем не в последнюю очередь хлопочет Хайдеггер — о полнозначной речи, до дна исчерпывающей глубину каждого слова родного языка; такие «попутно-лингвистические» задачи ставит и решает, как правило, поэзия, а не научная проза, во всяком случае, в поэзии подобные опыты уместнее...

Хотя М. Хайдеггер считал, что философия возникает не из мифа и вообще не «возникает», а существует, «поскольку есть бытие», его собственное мышление-поэтизирование суть привязка философии к мифу, ибо что есть первомиф как ни поэтический образ заговорившего с нами или посредством нас бытия?
Я полагаю, что миф постижим, главным образом, мифопоэтически. Миф — язык бессознательного и одновременно средство миро- и богопознания. По мнению С. Н. Булгакова, миф достоверен не доказательством, а силой непосредственного переживания. В мифе происходит встреча имманентного, то есть человеческого сознания, и трансцендентного: события мифа свершаются на грани этих двух миров.
По словам Л. Шестова, в мифе кончается принуждение и мы освобождаемся от насилия.

Морис Мерло-Понти непосредственно редуцировал философию к мифу, к первоначальным истокам восприятия, языка, мышления: «Философия именно как «Бытие, говорящее в нас», выражение немого опыта через себя есть творчество». Само бытие он рассматривал как требующее от нас творчества, «записи Бытия».

Подобно тому как лингвист исследует формы языка, философ исследует символы мифа, дешифруя архаическое сознание. Клод Леви-Стросс писал, что бессознательное — это орган символической функции, с помощью которого исследователь раскрывает импульсы, эмоции, представления, воспоминания, структуру сознания творца мифов.

Миф имеет свою логику *, но это другая логика, логика «бриколажа» со своими специфическими кодами, порядками, группами качеств. Реконструкция мифа, демонстрирующая функционирование мифологического мышления, находящегося во власти иррациональной фантазии, выявляет необыкновенное богатство связей и систем, далеко выходящих за пределы дискурса, но сохраняющих законы тождества, противоречия, исключения третьего, обязательные для современного мышления. Мифологическое мышление в известной мере богаче, плюральней, поэтичней и потому органичней мышления дискурсивного.

Наглядным примером такого недискурсивного мышления является подмеченная Борхесом и Фуко классификация зверей в древней китайской энциклопедии:
звери, принадлежащие императору;
набальзамированные животные;
поросята;
сирены;
мифические животные;
и. т. д.

То, что рациональному мышлению представляется бессмысленным и неупорядоченным, естественно для мышления конкретного, синкретического, внелогического, допонятийного.

Человек привязан к своему времени, прежде всего, своим мышлением, особенностями сознания. Мышление задано человеку местом и временем рождения. Выпрыгнуть из времени — выпрыгнуть из сознания. Мы мыслим так, как существуем. Типы мышления преходящи. Отношение бытия и сознания опосредовано временем.

Впрочем, ценности и метафоры, заложенные в древней философии, Библии, патристике, мало изменились. Мы даже не замечаем, что говорим на языке библейских символов, когда «читаем книгу мира» или «умножаем скорбь»...

Философия — тоже миф и, следовательно, может быть дешифрована на уровне бессознательного, которое она скрывает. Подобно тому, как мифы — ключ к бессознательному, любая философия — лишь подготовительный материал, введение в сокровенность, текстами скрываемую. Предстоит огромная герменевтически-аналитическая работа по дешифровке философии, отысканию ключей к тому, чту философы не говорят, а прячут за своими текстами. Глубинная философия — сокровенный подтекст, нередко прячущий «слишком человеческое». Один ключ к дешифровке философии я обнаружил: подобно тому, как идеология «арийской расы» или «передового класса» камуфлировала некрофилию Гитлера, Ленина или Сталина, «несокрушимые» философские Системы (Платона, Декарта, Лейбница, Гегеля, Фихте, Маркса и т. п.) скрывали тоталитарное сознание их творцов, движимых генеральной идеей «завершить мысль».

Как выяснил Андре Глюксман, вся рационалистическая философия за «торжеством разума» скрывала «волю к господству». Смысл «наукоучений» «властителей-мыслителей» — внедрение определенных типов власти. Рационализм — «наука господства», «метафизика власти». Философские тексты «просветителей» — иллюстрации идеологического и политического господства «на разумных основаниях».

Смысл рациональных Систем — «научно» поставить реально существующие в недрах народных масс противоречия на службу тотальному господству одних над другими.
Философия мифологична, но мифы бывают разные. Миф мифу рознь. Глубинные мифы — зеркала бессознательного. Примитивные мифы рационализма, механицизма, марксизма — мифы приоритета экономики, «передовизны» пролетариата, покорения природы, превосходства социализма, построения чего-то в одной отдельно взятой стране, создания человека нового типа из «чистой доски» и т. д. без конца.

Вернемся в нашу действительность: подземные дворцы метро — воплощение превосходства социализма над капитализмом; у нас самые большие заводы, которые выдают больше всех в мире стали; мы создали самое большое число искусственных морей, затопив самое большое количество земли; мы поворачиваем реки... — вся эта иррациональная с точки зрения здравого смысла деятельность не что иное, как реализация мифа.

Мифотворчество — разное: глубинная устремленность к тайному смыслу бытия и отрицание бытия наличного, «раскрытие неудовлетворительного построения действительности», по словам Клода Леви-Стросса.

Марксизм, ленинизм, гитлеризм — мифы, но мифы жуткие, дьявольские, испепеляющие. Марксизм — не пятая мировая религия, а религия Сатаны, осатаневшей черни, культ рабов, «отстаивающих свое рабство».

Опасность новых мифов, каковыми стали фашизм и коммунизм, в крайностях идеологизации, политизации, примитивизации глубинной психологии, подсознательных чаяний и ценностей человечества. Йохан Хёйзинга видел опасность «там, где политический интерес лепит из исторического материала идеальные концепции, которые предлагаются в качестве «нового мифа», то есть как священные основания мышления, и навязываются массам в качестве веры».

Мифы необходимы как основа культуры, но опасны как опора «научной идеологии». Миф — инструмент решения «проклятых вопросов», способ проникновения в глубины бытия, но никак не метод решения политических проблем. Ибо дух, проникающий в себя самое, не должен быть скован рассудочностью, пользой, служением; жизнь, познающая свои высшие формы, не может подчиняться Системе, Правилу, Норме.

Философия полностью подпадает под кассиреровское определение природы мифологического мышления. Лосский называл мифологическую философию идеал-реализмом и видел наиболее совершенные образцы мифологического мировосприятия в философиях Платона, Аристотеля, Плотина, Августина, Аквината, Шеллинга, Гегеля, Соловьева.

По мнению Гёте, суть античной мудрости выражена не столько диалогической философией, сколько мифотворчеством Гомера, Софокла, Эсхила, Еврипида, Аристофана. Когда слышишь речи Креонта, кажется, что он тоже прав. Дело не в красноречии и убедительности, но в мифологичности правды. Именно поэтому зрители античной трагедии, в отличие от трагедии современной, всегда на стороне того, кто говорит последним. Таково величайшее, забытое ныне, откровение мудрой наивности: даже злодей имеет право на собственную истину. Ибо силы, движущие им, — все те же силы, что движут жизнью.

Отец культур-антропологии Эдуард Тейлор, а затем К. Леви-Стросс, М. Мосс, З. Фрейд, Й. Хёйзинга выяснили, что миф, фантазия, состязание, игра определяли пути развития культуры, философии, искусства. Индивидуальная философия, как и индивидуальное искусство, детерминированы культурой, к которой принадлежит философ (художник). Традиция и менталитет не менее важны, чем личностное начало. Первые в той или иной мере определяют второе. Миф жизни — главный источник мифа философии и мифа искусства.

Творческая позиция художника, считал Й. Хёйзинга, во многих аспектах приближается к современной философии жизни. И та и другая взыскуют «саму жизнь».

Й. Хёйзинга:
Я знаю, для многих искусство Шагала — это проблема. Но в его сущности нет ничего проблематичного, это — искусство, бьющее ключом, непосредственно изливающееся из удивления, полной отдачи себя мифу жизни, без рассуждений, без вмешательства интеллекта. Оно опирается на подспудное религиозное чувство. Там его источник, в сердце, или, если угодно, в крови, или в мистерии самой жизни. Это искусство проблематично только для тех, кто не может выйти за пределы эстетической проблемы, либо для тех, кто хочет обязательно размышлять над тем, что он видит, меж тем как это искусство исключает размышление. Можно задавать вопросы, почему это сделано так, а то — иначе. Ответом будет молчание, потому что отвечать тут нечего. В конце концов, существуют как мистерия, так и мистика искусства, существует также искусство с магическими возможностями, которое общается не с рассудком, но со всем тем, о чем наши представления еще слишком скудны. О религиозной преданности бытию дискутировать не приходится. Существуют только две возможности: или вместе с художником [философом] отдаваться жизни, или нет.

В глубоком сне не прекращая бдений,
из бытия, рыданий и видений
они творят...

Философия — греза и истина, их сосуществование и взаимообогащение. Философия — искусство архитектоники смысла, бесконечное и разнообразное как вселенная. Объект философии — смыслообраз, — констатировал Яков Эммануилович Голосовкер.

Философию и искусство объединяет глубина интеллектуального созерцания, имагинативного абсолюта. Художник не может творить, «не владея Бытием», не погружаясь в темную бездну сокровенных реалий. Великое произведение искусства — повторю еще раз — является произведением философским, теологическим, мифологическим. Модернизм — философская лирика, «метафизический реализм». Данте конгениален Фоме Аквинскому, Шекспир, Достоевский, Джойс — экзистенциальным мыслителям, занятым проблемой «человеческого существования».

Внешний, поверхностный, одномерный человек не интересует ни философию, ни модернистское искусство. Глубинные реалии скрытого, сокровенного, трансцендентного, сущностного, вечного человека — вот предмет литературы. Обнажение сущности человека, снятие наслоений и покровов, глубинные человеческие измерения — вот цели философии.

Философская проблематика глубоко интимна, она касается глубинных струй души. Любое подлинно философское высказывание выявляет внутренний мир его автора. В этом философия гораздо ближе к поэзии, чем к герметичной науке.
Эволюция философии и искусства привела их ко все большему синтезу, наиболее ярко проявившемуся в творчестве экзистенциальных писателей, драме абсурда, новом романе, метафизической поэзии. Великие произведения искусства всегда были насыщены философскими идеями; со времени Паскаля, Киркегора, Ницше философские произведения приобретали художественную форму. Возникли гибридные способы выражения идей — интимные философские дневники, литературно-философские трактаты, диалоги и т. п.

Само появление экзистенциализма, по словам Мерло-Понти, обязано стремлению «определить всю жизнь как скрытую метафизику и всю метафизику как объяснение человеческой жизни». Если рационалистическая философия пыталась постичь мир и человеческое существование посредством логически-категориального аппарата, то экзистенциальная не объясняла мир, а следовала биению сердца. Задача экзистенциальной философии и литературы оказалась тождественной — заставить высказаться опыт мира и показать, как сознание скрывается в мире.
Как и великая поэзия, великая философия непереложима на обыденный язык: перевод обездуховляет их, лишает подтекста, уплощает...

Здесь время высказыванья, здесь родина слова.
Произнося, исповедуй. Скорее, чем прежде,
Рушатся вещи, доступные нашему чувству.
Безликое действие вытеснит их и заменит.
Лопнет его оболочка, как только деянье
Вырастет изнутри, по-иному себя ограничив.
Между молотами наше сердце
Бьется, как между зубами
Язык, остающийся все же
Хвалебным.
Ангелу мир восхвали. Словами хвали. Ты не можешь
Грандиозными чувствами хвастать пред ним. Во Вселенной,
Там, где чувствуют ангелы, ты новичок. Покажи
Ты простое ему, родовое наследие наше,
Достояние наших ладоней и взоров.
Выскажи вещи ему. Он будет стоять в изумленье.
Так ты стоял в мастерской у канатчика в Риме
Или перед горшечником нильским. Вещи ему покажи,
Их невинность, их счастье и до чего они наши.
Покажи, как страданье порой принимает обличье,
Служит вещью, кончается вещью, чтобы на тот свет
От скрипки блаженно уйти. И этой кончиной
Живущие вещи твою понимают хвалу.
Преходящие, в нас, преходящих, они спасения чают.
Кто бы мы ни были, в нашем невидимом сердце,
В нас без конца мы обязаны преображать их.

Ю. В. Мамлеев:
...Тайный смысл высшего, метафизического искусства — в замене жертвенной, золотой короны монарха (короны, изливающей свет во внешнее), темной короной посвящения, короной абсолютного углубления.

Писателю-метафизику не стоит, я думаю, уклоняться от встреч с любыми силами, из какой бы бездны они не исходили. Он должен вмещать все, не отождествляя себя целиком ни с чем. Каково же тогда отношение всех этих действий к личному высшему «Я» писателя?

Я думаю, что в основе всего должна лежать несгибаемая, чудовищная воля к трансцендентному; писатель-метафизик должен стремиться быть трансцендентнее своих самых трансцендентных образов. Проходя через ад, он должен быть Вергилием, а не отождествлять себя полностью с грешником. В небе он должен сохранить отблеск противоположной реальности. В идеале его высшее «Я» должно быть неким аналогом Божественного Ничто, неким вечным холодом, трансцендентным по отношению ко всякой движущейся реальности.

Что же касается искусства, то для писателя-метафизика его искусство должно стать его личным путем. Таким образом не метафизика становится сферой искусства, а само искусство, по крайней мере, в отношении к его творцу становится формой метафизики.

Облекая наши представления в слова, мы творим не столько идеи, сколько эйдосы, шифры, монады, щели, просветы, проломы в бытии. Образы, фантомы, аллегории Гонгоры, Спонда, Блейка, Гёльдерлина, Бенна, Рильке, Паунда, Элиота могут вполне оказаться глубже и содержательнее логики Гегеля или Конта.

М. К. Мамардашвили:
Поэзия избирает средства, которыми можно открывать и эксплицировать поэтичность. Она существует независимо от языка. Так же и реальная философия существует, и люди, сами не зная, ею занимаются — независимо от удач или неудач, независимо от уровня их философского языка. Но когда этот уровень есть и что-то мыслится по его законам, то тогда «реальная философия» и «философия учений» как бы соединены в одном человеке. В Философе. Соотнесенность с изначальным жизненным смыслом у великих философов всегда существует. И даже на поверхностном уровне текста. (Она может затмеваться в университетской или академической философии, которая занята в первую очередь передачей традиции и языка этой традиции — там этот изначальный смысл может выветриваться). Язык великих понятен, и человек обычный, не философ, может в отвлеченных понятиях, которые философы строят по необходимости языка, узнать изначальный жизненный смысл. Тем самым в языке философа можно узнать самого себя, свои состояния, свои проблемы, свои испытания.

В свое время Борхес говорил о поэзии, что она, по определению, таинственна, ибо никто не знает до конца, чту удалось написать. То есть поэзия содержит нечто в принципе не до конца знаемое и самим автором. Отсюда и появляется феномен многих вариаций одного и того же. Вариации есть форма проявления символичности. Символ (не знак!) всегда есть то, что мы не до конца понимаем, но что есть мы сами как понимающие, как существующие. И наши философские произведения, и их чтение есть форма существования этого не до конца понимаемого, его бесконечной длительности и родственной самосогласованности. Бытие произведений и есть попытка интерпретировать их и понять, подставляя в виде вариаций текста наши же собственные состояния, которые есть тогда форма жизни произведения. Например, можно сказать так: то, что я думаю о Гамлете, есть способ существования Гамлета.

Философские проблемы становятся таковыми, если они ставятся под луч одной проблемы — конечного смысла. Для чего вообще все это? Для чего мироздание? Для чего «я» и мои переживания? А эти вопросы задаются именно потому, что в этом мироздании живет существо, которое не создано, а создается. Непрерывно, снова и снова. Да и мир не завершен, не готов.

Мераб Мамардашвили считал поэта и философа провозвестниками, выразителями сокровенных тайн бытия. Многие великие поэты, конечно же, были философами (Новалис: «Поэт постигает природу лучше, нежели разум ученого»), некоторые из великих философов писали как поэты (они могли вслед за Пикассо повторить, что пишут вещи не такими, какими видят, но какими их знают).

Серен Киркегор часто называл себя поэтом, но никогда философом. Его экзистирование действительно граничило с художественно-эстетической концепцией существования. Его философия — своеобразный театр, симфония, атональная музыка, построенная на контрапункте. Поначалу С. Киркегор очень страдал от несовершенства своего стиля, языка, голоса.

Моя душа, моя мысль бесплодны, и все же их терзают беспрерывные бессмысленные, полные желания родовые муки. Неужели же мне никогда не сообщится дар духа, который бы развязал мой язык, неужели я навек осужден только лепетать? Мне нужен голос пронзительный, как взор Линцея, — поражающий ужасом, как вздох гигантов, — неистощимый, как звуки природы, насмешливый, как порыв внезапно хлестнувшего в лицо дождем ветра, злой, как бездушное глумление эха, с диапазоном от basso profundo до самых нежных, чарующих грудных звуков, со всеми переходами от благоговейного шепота до дикого вопля отчаяния. Вот что нужно мне, чтобы облегчить душу и высказать все, что томит ее, потрясти диафрагму и любви и злобы. Но голос мой хрипл, как крик чайки, и беззвучен, как благословение на устах немого.

Конечно, здесь налицо экстатическое преувеличение, гипербола. Киркегор изначально поэт, и тексты его будоражат...

Тонкие, блестящие, глубокие афоризмы Киркегора вызывают немедленную реакцию читателей: нельзя оставаться равнодушным ни к их содержанию, ни к их удивительному художественно-эстетическому воплощению. Каждая мысль отлита в совершенную форму. Язык его мысли музыкален, хотя далось ему это не без труда. Его сочинения напоминают фуги Баха по полифонии основных тем и мотивов. Если человек — это стиль, а стиль — это человек, то о Киркегоре можно с полным основанием сказать, что его личность находит адекватное выражение в творчестве, а его творения достаточно адекватно выражают его личность, жизнь и мышление.

Новалис предварял лекции по эстетике симфонией Моцарта. Он верил, что философия музыкальна, что ее гармония в звуке, что она начинается с поцелуя. Г. Марсель включал музыкальные фрагменты в свои философские труды. Ж. Херш мыслил философию пограничной дисциплиной между наукой и музыкой. Хотя симфоническая философия, видимо, еще впереди, философствующие поэты — Т. Манн, А. Белый, М. Пруст, Д. Джойс, Э. Паунд, Т. С. Элиот, О. Хаксли — писали свои произведения как симфонии.

Если хотите, философия возникает не из жизни, а из музыки, мифо-поэтической стихии. К ней в значительной мере относится то, что Хосе Ортега-и-Гассетт сказал в адрес искусства: «Художественный объект является художественным лишь постольку, поскольку он нереален». Посему создавать и воспринимать произведения искусства и философии могут только те, кто способен видеть их такими, каковы они на самом деле, — нереальными. Большинство людей неспособно на это, ибо целиком погружено в быт. Великий художник и философ погружены в бытие. Поэтому существуют два искусства и две философии, унаследованные у Средневековья: для знатных, благородных, возвышенных — идеалистическое, модернистское, сущностное, для плебеев — реалистическое, популярное, поверхностное.
Новое искусство, писал Ортега, разделяет публику на два класса индивидов: тех, кто понимает его, и тех, кто не понимает, то есть художников и нехудожников. «Новое искусство есть искусство для художников». Новая философия есть философия для философов.

Главный аргумент противников «художественности» философии состоит в требовании ее «объективации». Никто не мог бы написать О т е л л о за Шекспира, но идеи Платона или Аристотеля были бы высказаны в той или иной форме иными философами. Это — явная подтасовка: и философские, и художественные произведения уникальны. Написать Т е э т е т или Г о с у д а р с т в о за Платона нельзя точно так же, как Б е с о в за Достоевского.

Художественное и философское творчество не сводимо к познанию, оно ближе к катарсису, очищению, рефлексии, разрядке нервной энергии. Искусство и философия — не только «окна в мир», но ценности, формы духовной свободы, персональные выборы, отличающиеся разве тем, что поэт или музыкант оставляет право делать вывод читателю или слушателю, а философ реализует это право сам.

Анри Бергсон полагал, что философия пронизана эстетическими идеями, и, как это ни покажется удивительным, в этом отношении воспроизводил суждения Канта и Гегеля, первый из которых считал философствование скорее искусством, чем пребыванием в истине, а второй писал, что «истина и благо соединяются родственными узами лишь в красоте». Когда Гегель говорил, что «сова Минервы вылетает в сумерки», он говорил как художник, а не философ, и говорил намного содержательнее, чем когда вещал как философ.

Гёльдерлин:
От одного рассудка не может произойти философия, ибо философия есть нечто большее, чем накопленное знание.

От одного только разума не может произойти философия, ибо философия есть нечто большее, чем слепое требование бесконечного прогресса...
Но если порывам разума светит идеал красоты, он знает, к чему и зачем стремиться.

Подлинная философия по-гёльдерлиновски поэтична: «поэзия есть ее начало и конец». Философия, как Минерва из головы Юпитера, родится из поэзии бесконечного бытия. Та же мысль и почти теми же словами — у Сэмюэля Колриджа: истинной философии — этой подлинной науке о жизни — лучше всего учиться у поэзии. Шекспир, Данте и Мильтон, добавил Шелли, являются философами высшего порядка. «Великая поэма является как бы источником, вечно бьющим через край струями мудрости и восторга».

Ф. М. Достоевский — брату: «Заметь, что поэт в порыве вдохновенья разгадывает Бога, следовательно, исполняет назначенье философии... Следовательно, поэтический восторг есть восторг философии. Следовательно, философия есть тоже поэзия, только высший градус ее!».

По Карлу Ясперсу, человек становится философом или художником в зависимости от личного предпочтения: наслаждения подъемом духа в философствовании или наслаждения удовлетворением наличного бытия в образе. Философия и искусство — разные способы прочтения шифров трансценденции. Философ пытается делать это сознательно, художник бессознательно реализует целое в своем произведении. «Художник порой достигает своей цели, философ никогда».

Философия есть искусство, а не наука, считал Н.А.Бердяев. Философия — поэзия понятий, «спирали мысли», — вторит ему Л. П. Карсавин.

«Природа философии совсем не экономическая. Философия — скорее расточительность, чем экономия мышления... В философии есть что-то праздничное и для утилитаристов будней столь же праздное, как и в искусстве». Философия и искусство являются носителями родовых признаков «творчества» также и в других отношениях: они требуют «гениальности», личного начала, печати избранничества, им присущ эротизм (мыслимый как избирательность по внелогическим критериям): «Подлинный философ — человек влюбленный, избравший предмет познавательной любви... Философское познание невозможно без Эроса... философия потому есть искусство, а не наука, что она предполагает эрос, любовь избирающую».

Тот же мотив обнаруживаю у Ж.-П. Сартра: философия приобщилась к миру «художников и пророков — ужасающему, враждебному, опасному, но со своими гаванями благодати и любви». Как тут не вспомнить Вечную Женственность, «Деву Радужных Ворот», соловьевскую Софию?

Симона де Бовуар безжизненности вербальной философии противопоставила искусство, интерпретируемое как первородное бурление существования:

Та самая философия, — которая многажды с покровительственной снисходительностью растолковывала сочинителям, работающим стихийно и на ощупь, что к чему в жизни, каково ими самими по-настоящему не понятое существо их книжек, в чем их долг и как им следовало бы писать, здесь вдруг сама соглашается скромно отправиться к ним на выучку.

Взаимопроникновение философских и художественных мотивов в постижении человека, общества, истории — главная особенность экзистенциализма. Эдмунд Гуссерль в связи с этим ввел понятие «поэзия истории философии», а Альбер Камю назвал искусство завершением философии, ее иллюстрацией и увенчанием. «Мыслить  — это прежде всего хотеть творить мир». Мыслитель и художник не исследуют, но разными способами творят мир, углубляют собственное понимание, рельефнее лепят мысль.

Художественная литература интеллектуализируется, в нее все больше вторгаются схемы, выстилающие фабулу или, точнее, служащие ей заменой... С другой стороны, сама философия беллетризируется, предпочитая апеллировать к «живой интуиции», к наглядным ситуациям, в которых дан действующий человек.

Г. Марсель, драматург и философ, полагал, что обращение философа к искусству — наиактуальнейшая потребность философии, не получающей в детерминистском и сциентистском знании ответа на насущные вопросы существования: «овеществленное» знание, «точка зрения из центра» поглотили мудрость жизни, смерти, самобытия, отношения с «другими». Любая Система угрожает субъективности, сокращает жизненное пространство мира, в котором каждому есть место и где каждый может быть понят. По убеждению Г. Марселя, обращение к искусству отвечает потребности новой философии, покончившей с монологичностью и абстрактностью. «Моя философия является экзистенциальной философией в той мере, в какой она является театром, драматургическим созданием».

То обстоятельство, что Г. Марсель был драматургом, наложило отпечаток и на его философские конструкции, сообщая им напряженный ритм. Так, например, странствия homo viator в антитезах оставляют впечатление драматизированной мистерии, имеющей свой сюжет, завязку, развитие действия и, наконец, завершение в кульминационной теме «прорыва».

Ж. Мюроль назвал персонализм философским сюрреализмом, философией, обосновывающей себя через искусство. Действительно, сюрреализм — способ глубинного постижения феномена человека, его фундаментальной способности к творчеству. «Внутреннее родство этих духовных явлений делает их взаимно дополняющими друг друга». Э. Мунье считал, что художественность вписана в активность человека, входя в его изначальную онтологическую структуру. У философии и искусства один и тот же главный объект — духовный мир личности, та сфера, где обнаруживается присутствие божественной души и ощущается профетическое соседство человеческого с божественным.

Э. Мунье:
Искусство стремится к собственно духовному аспекту личности с ее самым интимным отношением к миру; искусство проникает в самые сокровенные личностные отношения, художник говорит о вершинах существования.

И поэт, и философ — чувствительнейшие инструменты жизни, познающие мир в его глубинной реальности и каждое индивидуальное бытие в его связи с Всеобщим и Целым. Искусство и философия — способы выражения божественного, «внутренние голоса» Бытия.

Э. Мунье отождествлял деятельность художника с опытом мистика, поэтический акт с мистическим откровением.

Дух стремится освободиться от вещей и надеется соединиться с бесконечно далекой родиной, эта надежда управляет всей деятельностью мистиков; поэт же не может полностью оторваться от вещей.

Поэтический опыт свидетельствует о присутствии святого духа в произведении искусства и о таинственной связи, соединяющей человека с Богом, держащей человеческий дух в постоянном напряжении.

В заключение необходимо особо отметить еще одну функцию философии — креативную, производительную, можно даже сказать — экономическую. В статье, опубликованной в  Harvard Business Review, психолог Дэвид Брендел утверждает, что важной составляющей эффективного лидерства и успеха является философская рефлексия. Философия учит нас практическим навыкам, которые крайне необходимы любому менеджеру. Именно философские концепции, не давая легких ответов в сложных ситуациях, позволяют ставить правильные вопросы и видеть проблему "с птичьего полета". В этом и состоит главная ценность философии для бизнеса. Она ведет человека к саморефлексии и может научить более четко понимать практические вопросы, с которыми мы сталкиваемся каждый день.

Глава из 3 тома 10-томника И.И.Гарина "Мудрость веков". Цитирования и примечания указаны в тексте книги.
 


Рецензии
Н.А. Бердяев -русский философ сказал: "Когда не обладаешь мудростью, остаётся
любить мудрость, то есть быть философом.

Юрий Иванов 4   11.12.2014 09:22     Заявить о нарушении
Весь мой жизненный опыт свидетельствует о том, что результаты всецело определяются масштабом Личности. Оттого одни становятся Бердяевыми и Шестовыми, а другие выажают себя на заборах или организуют "философские пароходы", что для меня почти одно и то же.
Благодарю Вас за интерес и комментарий.

Игорь Гарин   11.12.2014 10:14   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.