В кабачке на Гороховой

На мокром асфальте Дворцовой набережной Санкт-Петербурга Будимир ощутил себя заблудившимся семилетним пацаном.

В памяти вспыхнула августовская южная ночь и двадцатиметровые желтые акации детства. Деревья, ошпаренные синими всплесками луны, тянулась влево и вправо по пустынным улицам Красного хутора до самого черного неба. Сучья корячились оленьими и буйволиными рогами. Некоторые из них были похожи на раздрызганные летящие кораллы из картинок про Лукоморье. Другие – финской заточкой аккуратно метили прямо в дрожащее заячьим хвостиком сердце. Стволы тяжело покачивались на ветру и как живые скрипели старыми туловищами.

Кое-где еще раздавалось утробное воркование горлиц, диких голубей, устраивающихся на ночлег.
На вихляющие кончики острых веток наматывались сизые куски то ли облаков, то ли тумана и бились, точно в ознобе. Хрупкие стручки акаций с твердыми ядрышками семян шуршали и лопались под кожей мягких сандалий. По сухому днищу водосточных канав вдоль сплошных деревянных заборов в высоком бурьяне еле слышно скользили юркие фигурки ящериц и змей. Во дворах на длинных металлических цепях метались злые и горластые волкодавы. Каждый хуторской дом по крашеному фасаду был огорожен палисадом, кустами сирени и плотными рядами вишен, слив или абрикос. Окна жилищ предусмотрительно наглухо прикрыты ставнями, запирающимися изнутри на длинные кованые штыри. Полоски света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, были настолько тонки, что никак не влияли на библейскую неосвещенность улиц.

Внутри чужих домов незнакомые люди жили своей загадочной жизнью и не собирались разделять с Будимиром его детские ночные страхи. Больше того, они готовы были немедленно пресечь всякие попытки постороннего покуситься на их покой и личную собственность.

Внезапно ночной кошмар усилился резкими кошачьими криками, переходящими в мурлыкающий рык. Будимир, испугавшись, так рванул по темной и пустынной улице, что ноги, почти не касаясь пыльной дороги, несли его под самыми кронами акаций, куда глаза глядят. Кусты жасмина и шиповника секли щеки. Тонкие паутинки опутывали голову. Колючки чертополоха, как баба-яга, хватались за рубашонку.
Поскользнувшись на мокрой от ночной росы траве, Будимир, не успев ничего сообразить, полетел головой вперед в глубокий овраг и повис на кустах сирени, словно на крыльях ангела, между небом и землей.

Вот и сейчас Будимир оказался в том же положении: ни на земле, ни на небе…
Санкт-Петербург жил своей жизнью, совсем не интересуясь двумя куда-то спешащими приятелями. Город Ленинград, освободившись от недавнего имени, не перестал быть городом революционных матросов, невесомых блокадников и настырных лимитчиков. Петербург, резво вернув старое франтоватое название, не стал столицей гемофилийных царей, православных философов и сенсорных поэтов, лишний раз доказывая, что пантеон и музей – не место для жизни, во-первых. Во-вторых, покойников нельзя тревожить. В-третьих, историю нельзя пересматривать категорически. И, в-четвертых, не дело живых примирять или ссорить мертвых. Но люди этого не понимали, и оттого так тревожно и тяжело билось трехсотлетнее сердце северного града, слегка тронутое ишиасом.
 - Что с тобой, командир?
 - А, так… Не обращай внимания. Представляешь, Ириней, нахлынут воспоминания, и нет от них никакого тебе спасения.
 - Мне? Понимаю. – Ириней кивнул. – Вот и у меня так бывает… Но что это мы все о грустном? Давай, командир, развеемся.
 - Предложения есть?
 - Ага! Я знаю на Гороховой очень хороший кабачок. Уютный такой.
 - Опять эта Гороховая!
 - Не хочешь – не пойдем!
 - Я-то не против, но…
 - Что но?
 - Как-то неудобно… солидным джентльменам в заштатный кабачок какой-то.
Ириней отметил про себя, что Невский по-столичному пестрел рекламами на разных языках и еще чем-то совсем знакомым, почти домашним. Когда внимательно присмотрелся, то понял в чем дело: с многичисленных растяжек над проспектом, театральных тумб, витрин магазинов и балконов жилых домов на них смотрело одно и то же лицо. «Командир! Ты?» - «Я. Что тебя удивляет?» - «Так это ведь», - запнулся Ириней. «Говори, говори… Да. Президентская избирательная кампания. Партия доверила мне представлять интересы патриотов страны. Что здесь особенного? Кому как не императору быть президентом?» - «А президенту – царем?». – «Пусть так!» - «Ну и дела-а-а!» - «Политика». – «Что ж ты сразу не сказал?» - «Если б сказал, то что? Не пошел бы со мной?» - «Во всяком случае, подумал бы…» - «Солдат, у тебя еще будет время подумать». – «Ой ли?»

Незаметно для самих себя сослуживцы оказались на ступеньках крутой лестницы, ведшей внутрь непрезентабельного питейного заведения. Снизу доносился густой, духмяный пивной запах. А еще, отметил про себя Ириней, там гудело как в пчелином улье или высоковольтном трансформаторе десятками нетрезвых возбужденных мужских голосов. Один голос даже показался знакомым. – «Слышишь?» - спросил он у Будимира. – «Вещает, батюшки святы!» - «Кто?» - не понял Ириней. – «Сейчас увидишь!»

Когда братья спустились в подвал, наивному изумлению Иринея не было предела: в клубах едкого табачного дыма на огромном дубовом столе в добротной монашеской рясе, покрытой пахучими блестками рыбьей чешуи, возвышался с кружкою пива в руке ораторствующий. И если бы не голос, то в бородатом и длинноволосом монахе вряд ли можно было признать известного камердинера Будимира. «Твой лакей?» - «Собственной персоной». – «Дела-а-а…» - поморщился Ириней, пробираясь к буфетной стойке. – «С опережением графика трудится!» - «Это у него от учительства». – «Хорош учитель, мать его!»
 - Господа, заказывать будете? – ловкий в талии бармен, совсем юный петербуржец, вывел их из оцепенения.
 - Конечно, - замялся Будимир, вспомнив, что у него, как и у всякого монарха и кандидата в президенты нет карманных денег.
 - Рекомендую Степана Разина. А можно и Белый Ручей.
 - Нам бы пивка, - возразил неискушенный Будимир, посчитав Степана Разина с Белым Ручьем за разновидности банальной водки.
 - По два с прицепом и пару вон тех икряных таранок, - вмешался Ириней и кивнул на центр зала. – А это кто у вас?
 - Господа, вы поражаете меня! Да это же сам отец Григорий! – ответил явно недоумевающий бармен. – Вы у нас впервые? – Не дождавшись ответа, вручил им по паре кружек пенящегося напитка и хрустящую высохшими плавниками рыбу: - Господа, с вас тысяча!
 - Как тысяча? – привычно посчитав в уме, возмутился Ириней, но тут же смутился и протянул купюру бармену. – Понимаю, за художественный вкус и богемный колорит берете.
 - Берем, милейший! И за колорит тоже. А как не брать при такой веселой жизни?
 - Что верно, то верно! – кивнул Ириней. – Как не веселой!
 - А не верно что? – хохотнул Будимир.
 - Уважаемый, не тормошите бизнес! – бармен не понял иронии.
 - Командир, брат, пошли за столик, а с этим, - Ириней кивнул в сторону бармена, - мы еще разберемся.
 - Пошли, - согласился Будимир, удивляясь своей покорности.
С великим трудом протолкнувшись к оратору, они были поражены импульсивным пафосом речи самозваного отца Григория. Такого уже давно не произносили с отеческих трибун.
Батюшка совсем неслыханно потрясал устои. Он приглашал граждан, апатридов и бипатридов к всероссийской молитве. Как к бойне или закланию. Дубовые доски стола тряслись под батюшкой, аки осиновый лист.
 - Соотечественники! Братья и сестры! Поколя вас будут переводить на колбасу? Господь всех сотворил равными и свободными. И только злая воля стяжателей может поделить вас на агнцев и дьяволиц.
 - Отец Григорий, а вас? – кто-то из публики попытался уточнить.
 - Настанет час и пропоет труба ангельская…
 - Спартак - чемпион? – Снова некто из пирующих перебил оратора. –Ол-ле! Ол-ле! Ол-ле! - Спросивший ехидно захихикал и булькнул доброй порцией пива.
 - Богохульствуешь, сын, мой. Но я отвечу! Чемпион ведом единому Господу, а мы суть проигравшие, так как нам никогда не понять нашего предназначения.
 - Так для чего мы?
 - Суеты ради… - утерся рукавом сутаны отец Григорий и добавил: – И греха.
 - Не разводи, отец, мы тоже кое-что понимаем в жизни, - заорал ближе всех находящийся к выступавшему молодой человек в весьма дорогом прикиде с золотым ошейником. – Господь нам воздаст настолько, насколько мы вложим капиталов в церковь. Ха! Ха! Ха!
Для отца Григория наступил момент истины. Он не мог соврать, так как хорошо знал цену вранью. Сказать правду - было погибелью.
 - Братья! Да не уподобимся мы Иуде и не пожелаем Господу нашему благополучия за счет греха нашего. Окстимся, братия! Не будет спасения тому греховоднику, кто попытается купить избавление или взыскать золотого тельца ради.
 - Ура-а-а! – своды пивного кабачка были потрясены громкими вскриками. – Даешь на храм-а-а-м! Зенит чемпион!
Между столиками кабачка, как по - команде, быстрыми тенями метнулись две невесть откуда-то взявшиеся черницы с просторными базарными кошелками в вытянутых руках. Лица их были наполовину скрыты черными клобуками, высокими монашескими головными уборами. Но одна из монашек, что была постройнее, показалась Иринею знакомой:
 - Муся, ты?
Монашка резко остановилась, поставила кошелку у ног Иринея и трижды с поклоном перекрестилась на Будимира: - Бозе, цагя хгани!
 - Какой царь, Муся? Это мой приятель. Мы с ним Афган прошли!
 - Свят! Свят! Свят! – черница продолжала свое, не обращая внимания на слова Иринея. – На хгам, пожегтвуйте, бгатья!
 - Без вопросов! – Ириней сунул в кошель черницы, похожей на давнишнюю знакомую Мусю, целую пачку крупных купюр.
 - Дай Вам Бог, здоговья, добгый чеговек! – Черница еще раз поклонилась и, не оглядываясь, поспешила в глубь кабачка.
 - Знакомая? – Будимир кивнул вслед просящей подаяние.
 - Показалось. – Иринею никак не хотелось афишировать свои случайные связи. Ему сначала надо было самому разобраться в странном появлении Муси да еще в таком виде. – Кого в жизни только не повстречаешь. Но эту что-то не припоминаю.

 - Ладно, - Будимир успокоил Иринея, - не встречал и хорошо!. - Он знал, что еще успеет расспросить отца Григория об этом маскараде и тот вряд ли станет что-либо утаивать. Скрытность Иринея насторожила его, но не настолько, чтобы отказаться от доброй порции балтийского пива и приятной прогулки по городу. Его сомнения по поводу какой-то скрытой возни вокруг трона подтвердились. Конечно, Анастасия Николаевна ведет свою игру. Так не проще ли ей самой стать правительницей империи. Опять же эта затея с выборами. Галантный XVIII век знал великих императриц, твердо держащих в женских руках руль российского государства. Как-то в разговоре с Будимиром Анастасия завела разговор о том, что в XXI веке в России вновь будут править женщины,пассионарность которых как никогда высока в стране за минувшие двести лет.
Анастасия считала, что мужское правление, начиная с Павла Александровича, в XIX и XX веках принесло России столько бед, что нужно принимать срочные меры по реинкарнации человеческой духовности и половой активности. Учить людей азам толерантного общежития и гуманитарного созидания. Перестать агрессивно относиться к особям своего вида. Беречь и защищать природу как дом свой. Адаптировать человека к семейному очагу. Заботу о сирых и малых возвести в культ. Пересмотреть мужскую маскулинную идеологию в искусстве и политике. Опереться на жизненном пути не на силу мускулов, а на мощь разума. Отдать справедливости безусловный приоритет над целесообразностью. Споры решить миром, а войны оставить истории. Жить по божьим заветам, а не по законам джунглей. И тогда…

 «Что тогда?» - «Милость Господа будет наградой». Выходит, что и Чикатило, опережая его мысли, приступил к выполнению великой миссии грехоспасения. Интересно, почему тогда его, помазанника Божьего, не предупредили? Непорядок! Правда, они так стремительно скрылись с Иринеем, что придворные просто  не успели ничего сделать.
 - Ты что – то сказал, командир?
 - Ничего, брат.
 - Но я же слышал!
 - Не обращай внимания. Мне не дает покоя одна догадка.
 - Догадка?
 - Ну да.
 - Поделись, командир.
 - Давай выйдем отсюда.
 - Пошли.
Будимир с Иринеем выбрались наверх. Улица Гороховая была полна каких-то людей, которые у всех прохожих проверяли документы, фонариками освещая лица, словно кого-то искали. Не успели добраться до Невского, как услышали гул, напоминавший лошадиные бега, птичий базар и метрополитен имени Лазаря Кагановича одновременно.
Одинокие горожане с обезумевшим видом бегом проносились мимо них.
 - Что там? – спросил Будимир у старичка профессорского вида.
 - Спасайтесь, господа! – только и прокричал несчастный, пропадая в ближайшей подворотне.
За стариком показалась парочка студентов. Девушка с растрепанными волосами тащила на себе парня с красной повязкой на голове. Блузка девушки была разорвана. Один глаз у нее был целиком покрыт огромной, в половину лица опухолью.
 - Что происходит? – Будимир кинулся им наперерез.
 - Они донских казаков пустили.
 - Кто они?
 - Царь и министры.
 - Как казаков?
 - Прочь, господа, с дороги! – Девушка сверкнула обезумевшими глазами. – Э-эх! Господа! – Она выбилась из сил и прислонила парня к гранитному фундаменту доходного дома. Будимир подошел к ним и снова попытался заговорить, но девушка его не понимала и только сглатывала слезы.
 - Кто вас так, милая?
 - Жандармы и казаки, будь они прокляты!
 - За что?
 - А вы как с луны свалились, да? Вся Россия уже знает о расправе с мирной демонстрацией на Дворцовой. Может вы шпики?
 - Да никакие не шпики! Расскажи.
 - Помогите мне раненого во двор занести.
Будимир и Ириней подхватили студента и занесли в первый попавшийся двор.
 - Говори. – Будимир потряс девушку за плечи.
 - Понимаете, мы ведь мирно шли. С иконами. С детьми малыми. – Рыданья спазмами перехватили горло говорящей.
 - Не плачь, расскажи, что дальше было и почему шли.
 - Мы к самому царю – батюшке к Зимнему шли.
 - Зачем?
 - Вручить ему петицию.
 - Петицию, о чем?
 - О правде. О том, как народ наш страдалец живет. Как его толстосумы мучают. Как чиновники безобразничают.
 - Так, так, так…. – побледнел Будимир, - я думал, что об этом только в школьных учебниках пишут. – И только примсмотревшись Буцдимир странно воскликнул: - А почему вы по-зимнему одеты?
Девушка не поняв вопроса, переспросила: - А вы почему по- летнему? Зима ведь.
-Какая зима?
-Простая.
-А год какой?
-Вы, что, с луны свалились, господа? 1905 год.
-А день?
- 9 января!
-И по вам войска стреляли?
 - По нам стреляли.
 - Как? В мирных людей?
 - Да. Господь, надеюсь, покарает их.
Будимир прикрыл глаза ладонями. Ириней понял, что инициативу надо брать в свои руки.
 - Немедленно бежим!
 - Стой! – Будимир остановил Иринея. – Туда нельзя.
 - Почему?
 - Нас ищут!- Он кивнул на забор, припорошенный снегом.
 - Откуда?
 - От верблюда!
 - И что теперь?
 - Айда снова в кабак.
 - Боишься?
 - Береженого, сам знаешь, бог бережет. Да и век там другой…
Братья вернулись к пивнушке, вернее – в свою эпоху, и быстро спустились в ее удушливое пространство. Людей в маленький кабачок набилось столько, что уже нигде за столиками и стойкой бара не было свободных мест. Друзья растерянно стояли у лестницы, когда Иринея неожиданно окликнули женским голосом.


Рецензии