Банкет у губернатора

На весьма щедром по-русски vip - банкете губернские дворяне № ской губернии окончательно закружили Сильвестра в неистовом и поистине дионисиевском хороводе и, как ему показалось, объяли совсем не напускной признательностью и вежливым вниманием. Московскому гостю стало так необыкновенно хорошо, словно он пребывал в окружении родной семьи или впал в долгожданное детство. Особенно старались совсем не чопорные великосветские дамы. Все они были так соблазнительно хороши, что поначалу Сильвестр не решился сделать окончательный выбор и флиртовал сразу со всеми. Откровенные фасоны платья делали свое предательское дело.

Изысканные женские формы охотно вываливались из лукавого льняного плена и обвораживали голодные глаза. Сановные мужья делали вид, что не замечают явного не комильфо со стороны развязного господина обер-прокурора из столицы. И словно в отместку за свое малодушие пирующие рьяно налегали на крепкие спиртные напитки и плотную углеводную закуску. Возбужденные желудки провинциальных ленивцев тут же перехватывли у расслабленного мозга горячечную кровь, избавляя квелого хозяина от лишних и весьма невеселых мыслей.

Одно было странно:на дамах были платья и чепчики из какого-то XIX века, а господа чиновники были облачены в камзолы и мундиры конногвапрдейцев. На стенах горели старинные канделябры, дымя толстыми восковыми свечами.

Сильвестр задумался: где это он? Из задумчивости его вывели вопросом:
 - Сильвестр Михалыч, а как вам лобио?
 - Тр-тррр. Эм… Лоби-боби-о!
 - Икорка астраханского и пряного как бы посола…
 - Это как? Ак-к-к.?
 - Говорят, что просто, Сильвестр Михалыч.
 - Сукиного сына губернатора Лукоморья-я-я?
 - Ага… Немножко Лукоморья и чуть-чуть Астрахани.
 - Так у них же флот на грани бакротства-а-а?
 - Разберется.
 - Хто-о-о?
 - Калмыцкий арбитраж!
 - Эка хватили! Где калмыки, а где  Лукоморье?
 - Так почта голубиная на что?!
 - Рази так, то тогда-а-а… Прасти Госпади!
 - Не кажется ли вам, что у Ксюши маловато плюша и мелковата грудь?
 - Зато папа оставил маме глубокий вырез, то есть декольте в народной памяти-и-и…
 - О да-а-а…
 - Это французы придумали дежавю-ю-ю.
 - Они.
 - А как он красиво говорил на митингах-ах-ах!
 - Хто?
 - Цицерончик полтавского розлива-а-а.
 - О да-а-а…
 - Сократик Жмеринки-и-и!
 - Неа-а-а!
 - А хто-о-о?
 - Бухарский звездочет!!
 - Авва-а-а!
 - Мы согласны.
 - На все-е-е?
 - Все потянет на сто!
 - Да не был он никаким звезочетом-ом-ом!
 - Правда вам, кумочки. Звездочетом не был. В том смысле, что не родился звездочетом, а умер им, - гордо заявил Паникадилов, ковыряясь зубочисткой в остатках своей некогда белозубой улыбки.
 - Чем докажете!? – Георгий Власыч как бы нехотя проявил интерес к светскому разговору.
 - Был больно умный и обвально словесный.
 - А что, у звездочетов дураков и немых совсем нет?
 - Есть и предостаточно.
 - Так что?
 - Так они его как чужого поимели.
 - У них, что, своих не было?
 - Откуда, Муся?
 - Сильвестр Михалыч, а вы когда-нибудь пользовали хорошенькую и пупястую камергершу? – зардевшись до неправдоподобия, полюбопытствовала мадам Паникадилова.
 - Неоднократно-с. Но это, извините, моветон-с.
 - У у-у – какой вы гусар! И как?
 - Ни в сказке сказать, ни пером описать-сать-сать!
 - Расскажите! – пышные формы Паникадилихи, качнувшись над закусками, застыли в сладострастном нетерпении.

 - Право, мадам! Такое рассказать, что штаны перед всеми снять-ять-ять.
Банкет замолчал, затаив дыхание. Сильвестр понимал, что в губернском обществе он может завоевать уважение лишь в том случае, если ему будут доверять как самому себе. Как доверяют только одноклассникам, с которыми просидели в пыльных лопухах с первого по последний класс. С которыми покуривали анашу в привокзальном сортире и мечтали о богатой и сытой столице. Выводили подростковые прыщи и делились первым неудачным сексуальным опытом. Искали в кармане мелочь на бутылочку дешевенькоко портвешка. Подражали киногероям вроде Жоры Юматова. Делились разочарованиями взрослой жизни, оказавшейся некрасивой изнанкой юной мечты.

У Сильвестра такая связь с пирующими напрочь отсутствовала. У него, детдомовского мальчишки, были хоть и казенного родства, но братья и сестры. Разбуди сейчас среди ночи, и он назовет их всех по именам. Если честно сказать, то детство интернатского розлива сослужило им скверную службу, и они особо не были замечены в высших слоях сначала советского, а теперь и российского общества. Вот им бы он рассказал все, а этим... Как бы это помягче выразиться, но язык не поворачивается… Светить перед народом, хоть и пустяковой, но голой задницей тоже никак не хотелось.

 - И как же это было, Сильвестр Михалыч? – настаивала Паникадилиха, свисая крупным аппетитным задом с бархатной обивки орехового стула.
 - Было, блям, блям, блям… - буркнул Сильвестр, удивляясь такой бесцеремонности.
 - Попробовать бы, - дама мечтательно закатила глаза к потолочной лепнине в стиле русского барокко.
Сильвестр, изловчившись и нисколько не стесняясь, схватил даму за хрустящие от напряжения панталоны.
 - Ой! – мяукнула экзальтированная чаровница и рухнула на стул рядом с Сильвестром.- Пригласите, даму-с танцевать!
 - Пр-р-рошу, м-ма-дам! – кавалер, поддерживая даму за нижнюю часть корпуса, вырулил с партнершей в воображаемом танце на подиум всеобщего внимания.
 - Музыка! – поблескивая эполетами, рявкнул не растерявшийся генерал- губернатор артистам губернского оркестра, еще  как-то надеясь отвлечь своих подданных от вульгарной сцены соития столицы с регионом. – Свет!  Мама моя! Свечи на стол! Танго!
Верхний свет погасили. Зажгли стеариновые свечи.

Оркестр, покачиваясь на струнах вдохновения, грянул заветное  аргентинское танго. Сильвестр, зажигаясь в куртуазном латиноамериканском танце, довольно ловко повел Паникадилиху по скользкому паркету. Партнерша повисла на нем как орден за заслугу перед отечеством высшей степени. Они танцевали точно курочка и петушок перед закланием. Настолько их движения поначалу были вялы и нерешительны. Сильвестр никогда не считал себя светским львом, а супружница Паникадилова просто голову потеряла от близости с московским гостем. Но с каждым танцевальным па Сильвестр обретал уверенность и скоро уже так танговал, что только держись и знай наших.

В воцарившейся полутьме, как угольки, сверкали глаза участников веселого застолья. Приглушенно звенел губернаторский хрусталь и хрумкали натруженные челюсти гостей. Генерал Бравый, по-армейской привычке не расстерявшись, щелкнул каблуками и подгреб  к себе мадам Изоколонову: дурной пример столичной штучки оказался весьма заразителен. Остальные господа стали дружно разбиваться на пары.

Сильвестр краем глаза отметил, что танцующие рядом с ними мужчины и женщины, играя откормленными организмами, в темноте производили странное впечатление не людей, а экзотических существ о двух головах, четырех руках и четырех ногах. Короткие шеи и двойные подбородки делали их головы похожими на приставленные к плечам пластилиновые шары неправильной формы. Самый большой шар покачивался на массивном губернаторском туловище. Шар был достаточно плешивым и очень хорошо отражал колеблющиеся огоньки свечей. Овально светящееся темечко загипнотизировало, настроило на пасторальный лад и нейтрализовало обер-прокурора до такой степени, что Сильвестр не расслышал Паникадилиху.
 - Сильвестр Михалыч!
 - Я ва-асс!
 - Если бы, но вы меня не то, чтобы…, а даже не слушаете.
 - Я весь ва-аа ш.
 - Я знаю, чей вы, шалунишка!
 - Откуда-а-а?
 - Лев Аронович, шоб вы знали, мой родной брат.
 - Какой Лев, какой Аронов-и-ич?
 - Доктора забыли?
 - Да как вы смеете! Вы-ы-ы! – Сильвестр так сжал пышные формы Паникадилихи, что та взвизгнула. – Брат, говорите-е-е! Так и вы, то есть ты…
 - Не кипетитесь, Сильвестр Михалыч! Вы здесь не один такой!
 - Не верю-ю-ю!
 - Ваше дело.
 - Кто еще-е-е?
 - Проверить хотите?
Сильвестр кивнул.
 - Болислав Дементьевич.
 - Чем докажете-е-е?
 - Видите у него нимб над головой? У темечка, видите?
 - Хм! Лысина свети-и-ит!
 - Не лысина вовсе.
 - Не лыс-и-и-на-а?
 - Что вы сейчас чувствуете?
 - Чувствую покалывание в виска-а-х?
 - Вот это и есть…
 - Что-это-о-о?
 - А то, что он сейчас с вами на связь выходи-и-ит, - передразнила дама.
Действительно, в ушах Сильвестра раздался треск и голосом губернатора в стиле рэпа кто – то быстро запел-запричитал:
Нет слов, а есть аргентинское танго
в шелухе мандариновых корок.
Нет слов, а есть моросящее небо
сквозь поры твоих пристрастий.
Нет слов, а есть одинокий странник
на маленькой стрелке часов.
Есть маятник.
Влево и вправо качает усталые ритмы и рифмы.
Еще он боится запоя.
А пуще - влюбиться в окружность
и следовать круг за кругом
орбитой чужих пристрастий…
 - И у меня нет слов! Болислав Дементьевич, браво! Да вы, голубчик – поэ-э-т-с!
 - Это не мои стихи-и-и-с!
 - Не ваши? Манкируете-е-е-с?
 - Отню-ю-дь-с.
 - Чьи тогда-а-а-с?
 - Анастаси-и-и с, – сказал генерал-губернатор, как гвоздь забил.
 - Вертинск-ой-ой?
 - Нет – Романово-о-й.
 - Какой Романовой? У Романова, не было талантливой дочери-и-и.
 - Эка хватили! Не того Романова вспомнили-и-и.
 - Что вы хотите сказать? Уж не об убиенной царевне Анастасии речь иде-е-е-т-с?
 - А как вы-ы-ы-с?
 - Да та-а-а-к-с!
 - О ней голубушке-е-е. О не-е-е-й-с…
В ушах Сильвестра снова раздался треск. Связь прервалась.
Танец окончен. Гости усаживаются за стол.
 - Наполнить бокалы! – командует губернатор. – Расторопные официантки в высоких чепчиках из вологодских кружев разливают вино по бокалам. Банкетирующие, нервно пульсируя радостным возбуждением, шумно переговариваются, вкушая скорое продолжение праздника. И даже смеются смехом, похожим на поросячье хрюканье.

Неожиданно у Сильвестра то ли от выпитого, то ли от впечатлений сильно закружилась голова. Он сделал попытку покинуть теплое застолье, но не смог встать. Присмотрелся. Взялся за вилку. Хотел поддеть на закуску огурец, но не смог: на руках – копыта! Человеческие лица за столом вовсе не человеческие. Пластилиновые шары голов, сросшись с плечами, обратились в свиные рыла и корчат ему рожи. Вяло, словно нехотя похрюкивают и настырно лезут друг к дружке целоваться. Пытаются прижаться к человеческим лицам. Разжимают дрожащие ноги и лезут со своими нескромными целоваться. Не рассчитав, выплескивают вино на  фраки, мундиры и платья.

 Разогретый гоголевскими страстями пластилин течет сквозь накрахмаленные скатерти и капает, свинцово шипя, на дубовый паркет. Розовые пятачки поросячьих носов, волосатые уши хряков, маленькие красные глазки свинок покидают законные и насиженные анатомические места. Живут отдельной от своих осиротевших туловищ жизнью, наполняя банкетный зал суетно летающими и ползающими, как насекомые, существами. Остро пахнет паленой щетиной.
 - Даешь волю!
 - Свободу слова!
 -  Равноправие женщин!
 - Да здравствует многопартийность! ость! ость!
 - В зоны! В зоны! оны! оны!
 - На острова! ва! ва!
 - В красные!-ые! ые!
 - В черные! ые! ые!
 - Да здравствует отрицаловка! ловка! ловка!
 - Хвала активу!
- Не па-а-а з-волю! волю! волю!
 - Пакуйте всех! ех! ех!
 - А этого?
 - Этого в первую очередь.
Сильвестр пятится на выход, но посетители не дают уйти и прижимают колючими боками в угол.
 - Сесть на него! Сесть на него! го! го!
Сильвестр, изловчившись и  пискнув, пролезает между розовыми копытцами.
 - Сеть, сеть на него! го! го!
 - Не уйдешь! ешь! ешь!
 - Тащите, тащите самозванца!
 - На кичу его! го! го!
 - На кичман!
 - Больно, славяне!
 - Потерпишь, гразданин нацальник!
 - Кусается! ся! ся!
 - По мусал-а-а-ам ! ам-ам!
 - Нос! Нос!
Сознание оставляет Сильвестра…


Рецензии