Духовное делание отрывок из романа

 Кулойские пилигримы со слезами радости встретили чудом вышедшего из лесной чащи Кирилла.
 - Отец, батюшко, мы все глаза проглядели и глотки надсадили, вызывая тебя. И напужал же ты нас, отче, - Будилко обнял обессилившего старца и подхватил под правую руку.
 - Братушки! – Кирилл перекрестился, - хоть бес коварен и силен, но Бог сильнее.
 - Слава тебе, Господи! – перекрестился Будилко.
Подбежала Пестемьяна. Подхватила преподобного под левую руку и помогла отцу довести его до костра.
 - Как же так, отче? Разве след так долго в лесу по ночам плутать. Мы и надежду – то потеряли, - укорил Будилко преподобного.
 - Я и сам, Будилушко, страху натерпелся.
 - Зверя никак повстречал?
 - Хуже, сын мой.
 - Хуже? Что хуже зверя в этих краях? Разве человек, но он, я слыхивал от старых людей, не водится здеся?
 - Человек не водится, а леший не дремлет.
 - Лешай? – Будилко перекрестился, помятуя свой личный опыт общения с нечистой силой. – И каковой он? Уж не в обличии Михаила Потапыча?
 - В обличии… А ты откуда?
 - Так. Было дело… - Будилко отвел взгляд. Случай с бортником Акиндином не оставлял его ни на минуту в покое. И глаза, глаза издыхающего медведя…
Бабушкины сказки все это, отче, вмешался в разговор кормчий Илия. – Он, знамо, в Важском крае водится, а оттед мы с тыщу верст отмахали. Где ему, лешаку, за всем поспеть-то?
 - Молчи, полоротый, когда старшие беседы ведут.
 - Отчего ты, Будилушко, серчаешь? Пусть православные просветятся, как с лесными бесами распазгаться.
 - А как?
 - Как я…
 - А ты как?
 - Я, во-первых, не поддался на искушение.
 - Искушал?
 - Еще как!
 - А как?
 - Путь-дорогу на Белозеро закрыл.
 - Закрыл? Как? Сказал что?
 - Сказать не сказал, но лесину на тропу уронил и тело опутал – сковал ленью и немощью.
 - А как же тогда?
 - Как я вышел?
 - Как, отче?
 - Осенил себя святым знамением и прочел заповедную молитву: - Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя…
 - И лешак отступил?
 - Отступил и скрылся в болотине.
 - Свят! Свят! Свят! – Будилко перекрестился. – Слава тебе Господи!
 - Эт да! – кормчий Илия сорвал шапку и тоже перекрестился, громко хлюпнув носом.
Кирилл устало прикрыл глаза и вспомнил внимательный медвежий взгляд. То ли Волос помог ему, то ли  ему померещилось? Он ничего не сказал своим спутникам о встрече с медведем и даже не испытал от этого никакого смущения. Знать, Волос в образе Потапыча лишь пригрезился.

 - Отче, а теперь скидывай мокроту и в сухость обретайся, - прервал Будилко расспросы любопытных.

Первым делом преподобного переобули и переодели во все сухое и чистое. Напоили настоем трав с козьим молоком и на ладье уложили спать, прикрыв овчинным тулупом.
Кирилл провалился в сон сразу, словно в глубокую яму. Снилось ему детство. И было так хорошо, что утром не хотелось просыпаться. Солнце, как и положено на севере весной, взошло рано и, позолотив макушки елей, защекотало веки сладко спящего старца. Его бы и не будили, если не надо было уточнять путь на Белозерье.

Решения преподобный не изменил: «Выходим на озеро Кубенское с остановкой на острове Спас Каменный!»

Прежде чем тронуться в путь, Кирилл сотворил молитву перед чудотворной иконой Богоматери Одигитрии – Путеводительницы, вывезенной им из Симонова монастыря.
С восходом солнца усилился ветер.  Надо было спешить
Ладьи, выведенные на стремнину Кубены и, подгоняемые северо-восточным ветром, устремились в устье реки.

Преподобный, размышляя о русском православии, снова задремал на корме. Москва, надо сказать, изыдела его за свои пределы не только по воле Божьей, но и по прихоти людской. Утомленный прадедовыми предрассудками москвичей, Кирилл на второй год посвящения в сан иермонаха пишет московскому князю Василию Дмитриевичу письмо о наставлении в истине и о своем несогласии с учреждением боярских домовых церквей. В нем он утверждает, что «болшие и середних статей бояре, которым позволено держати в домах своих попов, заутреню и часы и молебен и вечерню отправляют у себя в своих хоромах». Это бы не заботило так Кирилла, но он хорошо был знаком с грамотой константинопольского патриарха Германа II к русскому митрополиту Кириллу I от 1228 года рождества Христова.

«Дошло до слухов нашего смирения, – сообщал патриарх, – что некоторые в русской стране приобретают куплею рабов, даже и пленников, и отдают их учиться священной грамоте, а потом, когда придут в возраст, возводят их по чину к священнодостоянию, приводя их к епископам, но не освобождают их наперед от рабства, так что и после священного поставления иереи бесчествуются рабским именем». Тем самым хитрые бояре убивали сразу двух зайцев. С одной стороны, приобретали дешевых служителей для соих домовых церквей, а с другой – послушных духовников – рабов.

Кириллу были известны определения Владимирского церковного собора 1274 года, когда собор в категорической форме высказал требование, запрещающее рабов «приводить на священничество», иначе – поставлять в священники. Раб, прежде чем получить священный сан, должен был быть отпущен господином на свободу «предо многыми послухы (свидетелями) с грамотою», подтверждающей освобождение. Все это необходимо было, чтобы господин «по поставлении» не присвоил новоиспеченного батюшку и не использовал его для собственных нужд при домашних.

 Прошло более ста лет, думал Кирилл, но мало что изменилось на Руси. Правда, службы ограничили литургиями, а крестить обязывали исключительно в соборных церквах.
Кирилл понимал, что для учреждения домовых церквей в Древней Руси была своя  национальная почва, ибо у народов, исповедовавших языческую религию, каждая отдельная семья имела свои религиозные обряды, ей одной принадлежащие, свои личные гимны и молитвы. Обряды и символы, составлявшие существенную часть домашней религии, – все это было строгим родовым наследием, священной собственностью семьи, и этим ни с кем нельзя было делиться, строго воспрещалось открывать что-либо из этого постороннему глазу.

У племен и народов, пребывающих в язычестве, жилища являлись религиозными центрами. Всякий клан имел своих родовых богов; всякий бог покровительствовал только одной семье и был богом только в одном доме. На Руси каждое удельное княжество, хотя и в образе Христа имело своих богов, что во многом способствовало дроблению русских земель и отчаянным междуусобным войнам. Как заклинание повторялось в северовосточных княжествах: «Не будеть Новый торг Новгородом, ни Новгород Торжком, но где святая София – там и Новгород».

Не тем ли, подумал Кирилл, объясняется та особая роль, которую усвоили кафедральные храмы, воздвигнутые в волостных центрах – средоточиях различных древнерусских земель, или городов-государств? Они приобрели огромное значение, будучи оплотом благоденствия и мира, символом суверенитета волостных общин. Именно такими являлись Софийский собор в Киеве, Софийский собор в Новгороде, Софийский собор в Полоцке, Спасский собор в Чернигове, собор св. Богородицы в Смоленске, собор св. Богородицы во Владимире на Клязьме. Киевская София была превыше всего для киевлянина.

Нельзя не обратить внимания и на  распространенный в Древней Руси обычай разорения в межволостных войнах храмов и монастырей противника. Так, весной 1169 года Андрей Боголюбский отправил большую союзную рать на Киев. Днепровская столица была повержена. Победители два дня грабили и разоряли город, в том числе Софийский собор, Десятинную церковь, другие храмы и монастыри. Смольняне, суздальцы и черниговцы, принимавшие участие в походе, «церкви обнажиша иконами и книгами, и ризами и колоколы». Страшно было видеть, как пылали, охваченные огнем, церкви.

«Матерь градов русских» Киев пережил еще один погром. В начале января 1203 года князь Рюрик вместе с другими русскими князьями и половцами взял Киев. «И створися велико зло в Русстеи земли, якого же зла не было от крещенья над Кыевом... митрополью святую Софью разграбиша и Десятиньную святую Богородицу разграбиша, и монастыри все, и иконы одраша, а иные поимаша, и кресты честныя, и сосуды священыя, и книги, и порты блаженых первых князей, еже бяху повешали в церквах святых на память собе». Грабежи сопровождались избиением священников, монахов и монашек.

Кирилл в рассказе летописца обратил внимание на одну примечательную деталь, указывающую на обычай хранения в киевских церквах одежд («портов») князей, вероятно основателей этих церквей. Князья вешали в церквах свои «порты», по свидетельству летописца, в память о себе. Но поверхностное объяснение монаха-летописца, быть может  намеренное, не могло удовлетворить преподобного. Он считал, что за упомянутым обычаем, скорее всего, скрывались отголоски языческого взгляда на князя-вождя, наделенного сакральными свойствами. С христианской точки зрения подобное обращение с религиозными святынями – вещь, безусловно, вопиющая и безмерно греховная. А по убеждению язычников, разрушить святилище врага – значит, лишить его покрова божьего и тем самым победить.

Язычники верили, что если они «воевали между собою, то не только люди, но и боги принимали участие в этой борьбе. Кирилл не считал это поэтическим вымыслом. Он полагал, древние были твердо убеждены, что боги принимают участие в сражении; воины защищали богов, и боги защищали воинов. Сражаясь против неприятеля, каждый был убежден, что вместе с тем он сражается против богов враждебной гражданской общины. Боги эти были чужими, их разрешалось ненавидеть, оскорблять, побивать, их можно было брать в плен.

Безмерно страдал Кирилл от русского обычая разрушать храмы неприятеля. Он полагал, что здесь заложен свойственный языческим верованиям взгляд на святилище как на опору тех, кто ему поклоняется. Понятно, почему былинный богатырь Илья Муромец, воспринимающий князя Владимира как своего врага, намеревается убить его. Само же разрушение церквей в былине является первым шагом на пути осуществления замысла Ильи. За поступками Ильи скрывается языческий образ мышления.

Языческой веры исполнено и обращение с иконами. В иконах киевских церквей суздальцы, смольняне, черниговцы и другие недруги киевлян видели враждебный мир  чужих богов, с которыми надо было бороться так же, как с живыми людьми. В основе этого взгляда, скорее всего, лежало язычески овеществленное восприятние икон, заменивших древнерусскому человеку языческих идолов. Поэтому выставленные в храмах иконы воюющие стороны либо уничтожали, либо увозили с собой. Последнее по сути своей означало пленение богов врага.

Как-то еще молодой инок поделился мучившими его вопросами со своим духовником преподобным Сергием.
 - И в мыслях не держи, сын мой!
 - Отче, но истина пострадает.
 - Благочестие выше.
 - Отче, а как же благочестие без истины?
 - Благочестие и есть истина, сын мой, - грустно посмотрел Сергий на даровитого инока и тржды перекрестил, благосславляя на подвиг духовный.
Духовное делание, по убеждению Кирилла, вот что могло спасти Русь от размежевания и помочь собрать все земли русские не только в военном или хозяйственном, но и в духовном смысле.
После почти шести лет руководства братией Симонова монастыря Кирилл пришел к твердому выводу, что надо покидать Москву, боярскую вотчину, и идти в заповедные белозерские края.
Чуть заметным отклонением язычка лампадки чудотворная икона Богоматерь Одигитрия благословила преподобного.
В возок были уложены тщательно упакованные 17 рукописных книг и подвигший Кирилла на подвиг образ Богоматери...

Продолжение следует...


Рецензии