Про любовь

Водитель открыл дверь и он вышел из машины.
От въезда до дома было ровно пятьсот шагов, если идти, как нужно.
Когда он мельчил, сбивался, шагов становилось больше, и это его жутко злило. Он старательно добивался того, чтобы шагов было ровно пятьсот и почти всегда ему это удавалось.
- Аркадий Вселодович!
На улице моросил дождь, но час назад было еще совсем не холодно…  Неожиданный порыв ветра затряс кусты за нарядными изгородями вокруг, размазал слова, и заставил его  спрятать пол-лица в бежевый кашемировый шарф. Это был тот редкий случай, когда ее подарки находили хоть какое-то практическое применение.
- Аркадий Вселодович, так, может, не надо сегодня…Опасно это уже!
- Иди домой, Коля. Завтра, как всегда.

Он начал отсчет. Где-то рядом распахнулось окно и в тусклый свет фонарей  нагло ворвался бубнеж диктора. Какие-то цифры, какие-то города.
Он почти ничего не расслышал.
Он успел пережить несколько режимов, но этот безразличный голос почему-то всегда звучал одинаково.
На тринадцатом шаге он вспомнил про нее.   
Она была для него как выстраданная породистая собака или любимые тапочки, которых, к слову сказать, у него никогда и не было.
Он остановился на шестнадцатом и ощупал грудь в том месте, где сердце.
Сегодня утром он оставил ее в саду у дома.
Теперь она увлекалась цветами. И вот уже год какие-то дурно пахнущие растворы в банках и клубни, похожие на гнилой лук, были для нее самой большой проблемой.
Она всегда чем-то увлекалась.
Игра на фортепьяно, чудные платья, ароматы из пудры и жасмина, ни кем не понятые гении, слезливые подруги, лечение болезней, Таити, конфискованные у известных фамилий сервизы, скрипачи и философы, балет и сказки.
Он слабо себе представлял как, нося столько мусора  внутри, можно сварить борщ.
Но же, скорее, его это радовало, ведь она никогда не  увлекалась им самим чрезмерно.
И это до сих пор позволяло ему дышать.

Ей было пятнадцать лет, она носила две тугие косы, с красными лентами, уложенные в баранки, и вечный май в голове.
Конечно, она была безнадежна глупа, ведь она до сих пор считала, что зачем-то нужна этому миру, не понимая, что миру на самом деле на нее глубоко наплевать.
Он прошел уже двести.
Снова остановился.
Глаза слезились от ветра, но сумел разглядеть, что сосед  поставил во дворе своего дома новую мраморную статую, и совсем уж неприличного для нынешнего времени размера.
Мерзко закололо в пояснице.
Сегодня он четыре часа был вынужден сидеть в неудобном кресле. Он консультировал.
Надо сказать ей, чтобы она сменила ему врача.
Не следует экономить на его здоровье.
Он был богат, так давно, что это стало ему почти безразлично.

Вдалеке, на окраине поселка, колыхнул пожар.
Дождь был еще слишком мелким, и загорелось сразу и сильно.
«Динь-дон, динь-дон, загорелся кошкин дом!»
Совсем недавно он где-то это слышал, да не один раз.
Ах, ну да. Это все ее сказки детям из замусоленной старой книжки.

Пятьcот ровно.
Все будет, как нужно.
Он толкнул дверь калитки.
С большим трудом миновал десять ступенек, ведущих ко входу в дом.
Звонить не пришлось, дверь оказалась не заперта.
В доме ярко, тревожно горел свет.
В те дни, когда его ничто, прямо с порога не отвлекало, он заставлял себя считать еще и ступеньки наверх.
Но сегодня не стал, тревожный свет горел во всем доме.
Прислуга так не появилась и не кому было забрать его пальто.
Ах да, она же еще с неделю, как отпустила прислугу, сказала, что им надо на родину.
И ему пришлось самому копошиться подмерзшими пальцами в тугих металлических пуговицах, и как же она не вовремя  всегда все делает, он не капризен, но он ведь и в самом деле не знает, куда нужно вешать пальто!
Со второго этажа донесся ее звонкий, к тому же, а особенно сейчас, еще и визгливый голос, но слов ему было не разобрать, он давно уже неважно слышал.
Поскреб в остатках сил, и  поспешил наверх, к  нехорошему  свету.
Добравшись до балкона второго этажа, он подумал о том, что этот неуместный свет, и ее голос, и диктор новостей, и еще много голосов, как он уже теперь различал, могут потревожить детей.
Три двери, одна шла следом за другой, были сейчас крепко заперты.
“Ах, да, птички разлетелись по миру, и обещали к Новому году вернуться”.
С трудом отдышавшись, он облокотился о распахнутую дверь в спальню и почувствовал, как он на самом деле  смертельно устал.
Она, эта безмозглая девчонка, кого-то впустила сюда и теперь стояла в кольце из мрачных грязных туч, да еще   что-то, совсем так, тогда, на выпускных экзаменах у доски, им  красноречиво доказывала!

Она первая заметила его, а следом за ней уже все остальные.
Он  сделал несколько шагов вперед.
На полу валялась ее библия.
Да, она примерно, как с месяц назад, начала читать перед сном библию, а потом еще зачем-то перессказывала в темноте все самое, на ее взгляд, важное, ему.
Он не раз в своей жизни и предавал и обманывал.
Но все же, засыпая, его существенно больше беспокоило, взойдут ли когда-нибудь цветы из тех ее грязных клубней, чем все семь  смертных грехов, вместе взятые.
- Только об этом прошу! – наконец, он смог различить то, что она выкрикивала тучам.
Он сделал еще несколько шагов вперед.


И тут он заметил, что у нее больше нет косичек. Вместо них на остирженном  затылке курчавились короткие локоны.
“Ах, да, она же скрывает там швы за ушами, эти свои швы от   бесконечных пластичеких операций!”.
Она резко обернулась и тут он вспомнил, что в этом году его девочке исполнилось семьдесят два года.
А… разницы особой не было: девочка, девушка, женщина, все они существуют лишь для того, чтобы час за часом, год за годом, отравлять саму сущность мужчины, незаметно подчинив ее целиком и полностью себе.
- Только об этом прошу! – вновь закричала она.
На плечах у туч качнулись автоматы, ветер захлопнул форточку, из развороченного в углу сейфа вылетели белые листки его сверхважных государственных бумаг и плюхнулись им под грязные ноги.
- По закону военного времени…
Он давно уже все понял.
По той зияющей пустоте, что была сегодня в глазах водителя.


Но бороться он не мог, и так достаточно, ведь несмотря на нездоровье и  непогоду, он все-таки прошел  сегодня свои пятьсот шагов.
Она схватила его за руку, но упрямо продолжала умолять одну из туч, к которой и обращалась все это время.
Да уж, эти женщины…
Они всегда умеют выбирать правильный объект.
Туча кивнула, и, почти что с нежностью  глядя на них обоих, указала на пусую белую стену без картин.
 Он схватил ее лицо  и вжал в свой кашемировый шарф.

Потом она выползла из -под груды мокрого от дождя и крови тряпья и стала теперь большой белой каплей.
- Ты должен знать, что ты много обо мне не знаешь, -сказала капля очередную глупость и плюхнулась на Библию.
В ответ он хотел вскинуть брови, но вспомнил, что у него больше нет бровей.
- Все это давно уже совершенно не важно.
- Да, - согласилась капля, и мне это, тоже, давно совершенно не важно.
В форточке осталась небольшая щель.
Она продолжала сидеть на Библии.
Он разлетелся по воздуху, целясь прямо в нее.
И все, на удивление, получилось, теперь они, вмиг, стали одной большой каплей и так у них появился шанс пролезть в зазор форточки.
- По закону военного времени…
Они поднялись над кронами деревьев, шлепнулись на верхушку самой высокой сосны и оттуда смотрели на новый пожар.
Когда они от этого устали, пошел настоящий дождь.
Они засмеялись, ведь впереди их ждала долгая удивительная жизнь.


Рецензии