Пикассо

Cтуденту художественного училища Толику Захарову, в ноябре сорок третьего года исполнилось восемнадцать. А через неделю пришла повестка на фронт. При виде листка с синей печатью, мать, Авдотья Ивановна, хватаясь за сердце, заголосила:

- Муж воюет, сын старший в плену мается, дочка  второй  год на фронте! Неужто мало?

-Ну, чего ты, мать, зашлась? Всех гребут, - басил Толик.

Из всех сыновей Авдотьи, а их было трое, он был самый рослый. Cмуглый,  мускулистый, стройный, с изящными, длинными пальцами на сильных руках, не  похожий  на родителей и братьев  ни внешностью, ни статью. Его глаза цвета небесной сини, в отличие от карих глаз всего семейства, постоянно  меняли оттенок от настроения и освещенности. В вечерние часы глаза Толика приобретали такой глубокий аквамариновый оттенок, что возникало желание утонуть в них и раствориться. Любимая бабка Анна нашептала внуку о случайном появлении залетного турка Бурхана в их родне. Разбирая наследные сундуки старушки, Толик нашел маленькое пожелтевшее фото турецкого предка. С карточки смотрел сам Толик, правда, славянские гены рода Захаровых изменили  шевелюру пращура, выпрямив кудри.

У Толика было две страсти: геликон и рисование. Рисовал он везде и всегда. В школе на уроках, дома вместо уроков. Стены деревенского дома Авдотьи были увешаны портретами всех членов семьи. Выполнены они были карандашом, аккуратно застеклены и вставлены в рамки. Толику удавалось добиться не только потрясающего сходства с оригиналами, но и ловко передать характер натуры – природную хитрость  в глазах отца, лукавинку в облике бабки Анны, прямолинейность старшей сестры.

До некоторых пор, увлечение сына рисованием  Авдотья считала блажью. Но когда в школу Толика приехал известный портретист, парня  зачислили в художественное училище без экзаменов и у матери появился повод гордиться сыном.

Геликон привлекал Толю своей нелепостью. Звон начищенной меди, улиточная форма и нешуточный  вес инструмента, покорили юного музыканта сразу. Наличие всего четырех пистонов-кнопок позволяли Толику виртуозно  извлекать из геликона не только ритмичный фон низкого тембра, но и наигрыши любого стиля.

Для матери в семье он был единственным  безотказным помощником. Парень умел все: и корову подоить, и сена накосить, и дров нарубить. Работал без устали, с азартом и вдохновением.
 
Авдотья Ивановна проводила на фронт мужа Василия Ивановича в июле сорок первого, который всю жизнь проработав в сельской столовой, и на фронте исправно нес вахту кашевара. Старший сын Виктор, за 4 месяца до начала войны, проходил срочную службу в Белоруссии, где и был взят в плен в первые дни войны. Дочь Антонина, комсомольская активистка, добровольно ушла на фронт и служила связисткой под Саратовым.

Настал черед Толика. До сельсовета, где был назначен сбор новобранцев, его провожали  мать и младший брат Борис. Выплакав все слезы, Авдотья Ивановна не выпускала руку сына из своей ладошки, огрубевшей от мозолей. Маленькая, сухонькая, с осунувшимся, заостренным скорбным лицом, запрокинув голову вверх, мать не спускала глаз с сына. Не удержав рыданий, невольно вскрикнула, когда объявили команду грузиться. Через пелену угасающего сознания услыхала шелест колес отъезжавшей машины. Поддерживаемая  младшеньким, по инерции побрела было по дороге за грузовиком, но ватные ноги отказались повиноваться. Полотно дороги, черное пятно уходящей машины и горизонт слились в одну остро заточенную стрелу, больно вонзившуюся в материнское сердце. Сползла бы Авдотья в пыль дорожную, если бы не Бориска, подхвативший мать на руки.

Два десятка человек, собранных из соседних деревень, тряслись в кузове трехтонки по ухабам тракта. Мысли каждого улетали домой, где остались самые близкие, самые родные люди. В дрожащих от рыданий губах, в слезах, заливающих постаревшие в одночасье лица провожающих, утонули мужские сердца и вырваться из омута боли не позволял капкан цепкой памяти.

На призывном пункте новобранцев переодели в военную форму. Толику подошла по размеру лишь пилотка. Даже самая длинная одежда оказалась комично короткой, а кирзачи на пару размеров меньше нужного. Каптер психовал от безысходности, солдатики хохотали от клоунского вида парня, а сконфуженный Толик не на шутку испугался, что не возьмут его в таком виде  бить фашистов. Подходящую форму для Толика привезли к концу дня из другого района, но сапог нужного размера так и не нашлось.

-Ничего, разносишь, еще велики будут, - заверил каптер Толика.

Глубокой ночью  эшелон с новобранцами тронулся в направлении  северо-западного  фронта. Поездка растянулась на семь долгих  дней. За это время все обитатели теплушки, в которой ехал Толик, перезнакомились и превратились в дружное  сообщество. Домашнюю снедь объединили в общий котел и, с аппетитом  трапезничая,  рассказывали  забавные анекдоты и случаи из жизни. Среди всех обитателей теплушки, самой оригинальной личностью был  деревенский шофер Витек. Ярко рыжая шевелюра и мелкие веснушки, рассыпанные по лицу, невольно  притягивали  взгляд. От  Витька исходила такая мощная волна покоя и житейской правды, что задержаться около него хотелось каждому, особенно, когда он душевно пел под аккомпанемент своей гармошки.   

Толик, сбросив с ног ненавистные кирзачи-полумерки, постоянно рисовал. Главным объектом его творчества был Витек. В разных ипостасях смотрел Витек с листа:  поющий, жующий, смеющийся, грустивший. Пораженные новобранцы, с удивлением рассматривая карандашные портреты Витька, мгновенно окрестили юного художника «Пикассо». Толик охотно отзывался на новое имя, ощущая в обращении к нему на новый лад неподдельное уважение солдат. Каждому захотелось получить от Пикассо свой портрет, и Толик с удовольствием выполнял портретные заказы.

На каждом полустанке, выходя  из теплушки для перекура и поисков  кипятка, новобранцам бросались в глаза бесконечные вереницы санитарных поездов, идущих в тыл с фронта. Разговоры с ранеными о чудовищном Витебском котле, в котором выжить практически невозможно, прошивали  страхом все существо. Ужас обволакивал сознание, проникая в каждый нерв. Изуродованные фронтовики без рук и ног являлись  в кошмарных сновидениях, наделяя пробуждение ослабевающей  надеждой  на выживание и тяжелым привкусом безысходности.

- Мне страшно,- шептал Витек, - Не вернусь я с этой войны, нутром чую. -
Толик, к которому Витек прикипел, как мог, успокаивал приятеля. Но неубедительно звучали его речи, горечь дурных предчувствий не покидали и его самого.

В пункт назначения прибыли ранним утром. Толик с Витьком были распределены в стрелковый батальон  лейтенанта Алтухова, который сразу выделил Толика из толпы новобранцев. При интеллигентной внешности парня и утонченности манер, солдат Захаров шагал в строю так нескладно, как будто в его сапоги насыпали гвоздей. Отозвав  бойца в сторону, лейтенант велел разуться. Уже на следующий день у Толика появились сапоги по размеру, правда, ношеные, с чужой ноги.

Учение началось с азов военной премудрости: собрать и разобрать винтовку, удержать ее в руках при стрельбе, научиться попадать в цель. Через два дня скоротечных учений отправили новоиспеченных солдатиков к линии фронта, где и началась для парней война, для каждого своя. Орудийным огнем, дождем снарядов, несущихся с небес, боролся немец за Витебск, сердцевинный объект плана гитлеровцев "Восточный вал".
 
 Рота новобранцев, которую вел лейтенант Алтухов в первый бой, попала под шквальный огонь. Не было окопов на этом ровном месте, залегли солдатики прямо на снег, выпавший накануне. Вдавился Толик изо всех сил в землю, а пули беснуются, свистят над головой, как вихрь очумевших шмелей. И чувствует Толик, что нет такой силы, которая оторвала бы его от спасительной, еще непромерзшей земли.

Пытается изо всех сил лейтенант поднять роту в атаку, голос сорвал до сипоты, а солдатики необстрелянные к земле приросли, голов поднять не смеют. Сквозь тошнотворный ужас, слышит рота команду:

- Рубцов, поднимай солдат в атаку! –
Вскочил боец, три шага не успел сделать, как ткнулся лицом в снег, скошенный пулеметной очередью.

- Егоров, вперед! –
Вздрогнул Витек, услышав свою фамилию, оторвал голову от спасительной земли, напружинился всем телом, вскочил и, прижимая автомат к груди, побежал, петляя, к проклятому холму, который выплевывал шрапнельную смерть, не захлебываясь ни на секунду.

Взмахнув руками как крыльями, проплыл Витек солнечной дугой в последнем полете и рухнул на землю, так и не успев причинить вреда ненасытной пулеметной глотке.
 
Пульс, бьющий набатом в висках при виде кончины друга, оторвал  Толика от земли и, выбивая геликоновый ритм, увлек юного солдата в жуткий оркестр смерти. Бежал Толик к проклятому холму под треск вражеского пулемета, не зная, что вся рота рванула за ним, как за лидером в забеге. Солдаты, поднятые дерзостью Толика, бежали, падали и беспорядочно стреляли в сторону холма, изрыгая из своих глоток  вопли боли и ужаса.

И вдруг внезапно наступила тишина, звенящая и прозрачная, оглушившая остановившихся солдат. Оглянулись ошарашенно солдаты, осознав, что выполнили первый воинский приказ, что прошли проверку первым боем и первыми потерями однополчан, от которых в живых осталось менее половины.

А в тишину, заложившую уши, вплелся отдаленный лязгающий звук, уверенный и наглый в своей одержимости. Из-за холма, на измотанную горстку солдат, выползали "Тигры". Полегли замертво все солдатики от первых взрывов  танковых снарядов, как пашню перед посевом  перепахавших  ложбину  и поднявших на дыбы черную землю с проседью первого снега.

Приподняла взрывная волна Толика над землей и, распластав, небрежно швырнула на пол странной комнаты, до отказа забитой людьми. Некоторые из них  сидели поодаль, иные неторопливо ходили взад и вперед. Из толпы отделился Витек и с радостным криком бросился обнимать Толика. Сквозь Витькины приветствия  услышал Толик знакомый с детства голос бабки Анны:

- Ну что ты, Витька, скачешь козлом, иди отседова. А тебе, Толян, сюда еще рано. Иди себе с богом.-
Выставила бабка внука из странной комнаты. Вышел Толик наружу,
осмотрелся.

Тишина. Отдаленные орудийные залпы слегка эту тишину тревожат.  А сам он лежит в воронке от снаряда, на самом дне. Лежит неудобно, в нелепой позе. Нога левая, носком вниз вывернутая, прошита осколком  навылет. Осколок этот, в плоть ноги кусок полушубка овчинного затянул. Пропитывается овчина потихоньку ржавчиной крови, застывая на холоде. Хотел Толик поудобней  ногу уложить, да не вышло. Острая боль пронзила правую сторону тела. Скосил боец  глаз на грудь, и увидел полуоторванный  рукав полушубка и зияющую  в прорехе  бесформенную руку, кровью залитую.

Явь постоянно перемешивалась с небытием, время от времени погружая Толика в липкий, тошнотворный обморок. Минуты ясного сознания приносили жестокие страдания. От нестерпимой боли выл Толик и жаждал забвения, где мука отступает, покидая  истерзанное тело. Но и в зыбких снах покоя не было. Стая алчных ворон  пикировала с неба, выклевывая куски плоти из кровоточащих ран.

Не единожды пытался Толик к бабке Анне вернуться, и всякий раз гнала его бабка, убеждая бранью и подзатыльниками. А в последний визит в странную комнату, усмотрел Толик  в толпе человека знакомой внешности, смуглого, высокого, с глазами цвета небесной сини. Пристально человек этот парня рассматривал, а потом подошел и твердо произнес:

- В тебе течет кровь моего великого рода и ты обязан продлить его. Я, твой предок Бурхан, велю тебе уйти. -
 
Вытолкнул смуглый человек Толика из комнаты, и услышал парень скрежет  засова дверного с внутренней стороны. Один на один остался Толик со своей бедой. Пошевелился неудачно, заскрипел зубами от прострельной боли и поплыл в страну липких сновидений с голодным вороньем.

Недолго вороны глумились над беспомощным телом Толика. Непонятно откуда взявшаяся мать, с хворостиной накинулась на алчных птиц, отгоняя их от сыночка. Отогнала подальше и стала Толика будить, осторожно плеча касаясь.

-Просыпайся, сынок! Помощь подоспела.-

С трудом приоткрыв глаза, увидел Толик склонившихся над собой санитаров. От нестерпимой боли утонул парень в вязкой топи глубокого обморока, когда волокуша запрыгала по буграм да кочкам перепаханного взрывами поля.

Очнулся раненый от яркого света операционной, ядреного запаха медицины и страшного приговора седого хирурга:

- Двойная ампутация, общий наркоз!-

Погрузившись в сон, не мог Толик уловить ноток горечи в словах врача. А тот с отцовским сожалением смотрел на полудетскую припухлость щек, которых едва ли касалась бритва. Понимал врач, какая убогая судьба уготована этому красивому парню, в какой нелепый человеческий обрубок после операции превратится безупречное тело служивого, не навоевавшего толком. Стоя перед уснувшим в наркозе солдатиком, начал хирург свой священный бой с черной, военной злобой. Понадеявшись на высшие силы и молодость раненого, до рассвета воевал врач на личной передовой за полноценную жизнь новобранца.

Послеоперационный бред и беспамятство длились целую вечность. Пробуждение было болезненным и пугающим. По рельефу складок суконного одеяла, укрывавшего тело, Толик с облегчением  выявил  наличие всех частей тела. Нутром затуманенным  почувствовал  присутствие самого родного человека на всем белом свете. Мать, как воробушек, сидела на краю стула рядом с койкой сына и, прикрыв глаза, шептала  «Отче наш…». Как удалось этому хрупкому, маленькому существу разыскать сына и добраться до лазарета путанными военными дорогами, одному господу богу известно.

На стоны раненого сына мать мгновенно откликнулась. Встала на колени, обняла обеими руками постель и застонала по-бабьи протяжно и горестно, причитая полушепотом:

-Сыночек, родимый! Очнулся! Слава тебе, Господи! А ведь мне бабка Анна приснилась, про тебя рассказала, просила помочь.-

Какой же удивительной силой и выносливостью обладает любая мать в минуты опасности для своего детеныша! Непреодолимое стремление помочь своей кровинушке, перевалить на свои плечи его горечь и боль, подвластно только святому материнскому началу, не знающему преград и заслонов.

Авдотья прожила в лазарете долгие три недели, помогая санитарам обихаживать лежачего сына, переносить  на перевязки в операционную, кормить с ложечки. Общей  матерью стала она для всех раненых, помогая уменьшить страдания солдатиков, находить для каждого слова утешения и поддержки. Иногда Авдотья пела задушевные, протяжные песни, которые срабатывали для раненых лучше обезболивания. Лирический напев Авдотьи туманил глаза бойцов слезой, переносил  каждого солдатика в мирное время, в родное окружение, отвлекая от физических мук и очищая душу от сомнений и страхов за последующие дни.

Медленно и болезненно  шел на поправку Толик, но осознание того, что он избежал участи калеки, притупляли  жестокие страдания. Когда боль высекала слезы, Толик вспоминал слова мудрой бабки Анны: «Ничего нет страшнее душевной боли, а боль телесную человек завсегда перетерпеть может».

Раны стали затягиваться только к весне. Волоча больную ногу, выбирался Толик  на костылях во двор лазарета, где солнце торопливо поедало оставшийся с зимы снег,  а проталины обнажались прошлогодней травой. Пронзительная синь витебского неба, березовые косы ветвей с набухшими почками, размытые очертания уцелевшей церквушки с позолоченными луковками, бликующими  на  солнце, неистово, до зуда, до дрожи в руках, просились на холст. В воображении возникали разноплановые эскизы, шла автоматическая пристрелка ракурсов и перспектив, нахлынувшее вдохновение будоражило сердце и требовало немедленного выплеска.
Но, пробитая в двух местах правая рука, висела плетью. Непослушные пальцы отказывались удерживать карандаш, даже плотно примотанный бинтами к кисти.

- Пикассо! Ты ли это, дружище? - к Толику приближался раненый солдат, в котором припомнил юный художник соседа по теплушке.
- Как ты, брат? - спросил солдат.

- Жив, как видишь. - тихо произнес Толик. Глаза его, подернутые налетом тоски, привели  в замешательство старого знакомого, в памяти которого Толик отпечатался общительным и улыбчивым собеседником. Непроизвольно для себя, отметил знакомый солдат пустой правый рукав пижамы Толика, и страшная догадка притупила радость встречи с Пикассо.

Седой хирург, спаситель Толика, с интересом разглядывал карандашный портрет раненого бойца нового поступления. Рука портретиста, несомненно, была отмечена искрой божьей. Природный, мощный  талант угадывался мгновенно. Потрясающее сходство с оригиналом, его отчетливо проступающие черточки внутреннего уклада, заявляли на серьезное явление в портретном жанре.
 
 Оперируя Толика, хирург, безусловно, сотворил чудо, сохранив ему конечности, но придать первозданную чувствительность руке, врач был не в состоянии. Вечером того же дня военный хирург составил рапорт о переводе рядового Захарова в окружной госпиталь для продолжения лечения, которого местный лазарет не мог предоставить из-за отсутствия технических возможностей и инструментария.

Под счастливой звездой родился парень – через пять долгих месяцев врачебного колдовства  рука восстановилась полностью. Послушно выводил  карандаш  задумки  Толика на бумаге, и через неделю весь персонал узнал в нарисованном портрете седого хирурга из лазарета. Пытливый взгляд доктора, морщины вокруг глаз, усталостные мешки под глазами, слегка вздернутый нос и бесконечная доброта  взора, органично и убедительно составляли образ стойкого воина в белом халате. Портрет, который пытались послать в лазарет сувенирным знаком внимания, вернулся обратно невостребованным – уважаемый хирург умер от воспаления легких.

Толик, слегка прихрамывающий на левую ногу, вернулся в родную деревню к завершению войны. Отец и дочь добрались до родного дома к лету сорок пятого. Старший сын освободился из плена к Новому году.

Никого не потеряла на войне Авдотья Ивановна, отмолила свое семейство от беды и горя. Она была единственной счастливой матерью на все село, проводившей на фронт всех близких и встретившей их на пороге дома из кромешного ада страшной войны, обездолившей многие семьи.

После войны мать стала верной прихожанкой местной церкви. Ее дети и муж, вступившие в партию еще на фронте, не противились ее религиозности. В тяжких военных переплетах они ощущали присутствие мощного заслона, оберегавшего их от шальных пуль и смертельных ранений. Наверное, это и был ангел-хранитель в лице матери, денно и нощно испрашивающей у всевышнего здоровья своим близким.

Творил Толик самозабвенно. Необходимо было наверстать упущенное, успеть выразить на холсте все громадье идей, сложившихся в памяти за время вынужденного простоя. Частенько рука ныла от перенапряга, на что молодой художник старался не обращать внимание.

Авторская выставка Толика состоялась в картинной галерее известного художника. Все преподаватели училища, многочисленная родня, толпа друзей и знакомых, молча всматривались в портретные лица.

Вернисаж начинался с портрета матери. Сын выявил на холсте всю материнскую боль пережитых лишений и страданий, но несгибаемый характер, сочетаемый с мудростью и добротой простой крестьянской души, был прописан Толиком достоверно и по-житейски верно.

Со следующего полотна пытливо и строго смотрел хирург военного лазарета. В глазах доктора прочитывалось сострадание и желание оказать помощь любому страждущему. Под портретом врача просматривалась краткая надпись: «Спасибо за жизнь. Ваш крестник».

Тронул души всех присутствующих портрет хлебосольной бабки Анны. От доброго образа веяло желанием обогреть всех и накормить блинами.

Из череды истинно славянских лиц, выбивался портретный образ иноземца, имевший разительное сходство с автором полотна. Пронзительная синева глаз, переходящая в аквамариновую гамму от перемены  ракурса, жесткий завиток шевелюры, прямой взгляд из-под иссиня-черных бровей, подтверждали генную принадлежность молодого художника.

Пронзительно и интеллигентно была выписана Витебская церквушка, чудом уцелевшая при бомбежках. На фоне весеннего пробуждения и холодной синевы неба отчетливо просматривались набухшие почки берез, подтверждающие природную закономерность ухода студеной зимы и веру в весенние радостные перемены.

Военная тематика выставки выделялась темным фрагментом на фоне света и добрых эмоций соседних полотен. Эшелоны с красными  крестами на бортах; искалеченные, изможденные солдаты; перепаханная взрывами черная земля; грохочущие танки и воронье, мечущееся в небе над распластанными телами солдатиков, невольно возвращало военное поколение к тяготам страшных лет, где не было места солнцу и любви четыре долгих года.

Зловещую военную серию картин продолжал цикл цветочных композиций, так любимых Авдотьей Ивановной. На ярких полотнах звенела неотъемлемая атрибутика сельских палисадов: солнечные золотые шары, нежные флоксы и важные георгины. Цветочное разноцветье наполняло души посетителей бесконечным позитивом жизни и красоты, которую невозможно испепелить огнем войны и ненавистью.

Завершался вернисаж автопортретом. Художник изобразил себя с геликоном. С полотна солнечно сияла начищенная медь, глаза сверкали цветом небесной бирюзы. Пальцы, когда-то немощной руки, прыгали по кнопкам-пистонам, помогая извлекать великолепную музыку страсти и любви, бесконечной любви к жизни и искусству.

Долгие годы радовал Толик своими работами почитателей. В 47 лет его не стало.

 Много позже, в славном семействе художника родился мальчик, в облике которого просматривалось смуглое восточное эхо. Уже в начальных классах, у голубоглазого подростка прорезались серьезные задатки к портретной живописи. Возможно, самобытный талант Толика-Пикассо засияет искрой Божьей в творчестве правнука и прорастет в нем добротой русской женщины, святым состраданием к слабому, бесхитростным многоцветьем деревенского полисада или колоритом звонких турецких базаров. Ведь в мире все развивается по спирали и это закон жизни.


Рецензии
Читала с учащённым сердцебиением и слезами на глазах. Зоя, Вы-НАСТОЯЩИЙ МАСТЕР ПРОЗЫ!!! С удовольствием присоединяюсь к остальным 24-ём рецензиями, в которых читатели-писатели сумели выразить восторг Вашим нетленным творчеством лучше,чем я.
Приятно, что история реальная, не выдуманная. Горжусь нашими людьми! Людьми с большой буквы и притом - с талантами!
К сему,

Галина Фан Бонн-Дригайло   16.07.2018 20:21     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Галина! Низкий поклон за уважение к святой памяти воинов Великой Отечественной! Добра и мира нашим семьям! С теплом и благодарностью, Зоя

Декоратор2   17.07.2018 11:53   Заявить о нарушении
Прежде всего Вам - НИЗКИЙ ПОКЛОН!

Галина Фан Бонн-Дригайло   17.07.2018 12:58   Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.