Марья-искусница. Часть вторая

Неожиданно даже для самой себя в девушке стало просыпаться дремавшее  до определенной поры чувство частной собственницы и неведомая доселе женская ревность

«Почему я должна кому-то отдавать Матвея, - мучительно размышляла она, когда уходила Варвара. - Почему я не могу полюбить Матвея? Он хороший парень, работящий, заботливый, мечта любой женщины. Права Варька, уведут его, ох, уведут».

«А как же Васятка? – ехидно задавал  справедливый вопрос  противный  внутренний голос. - Ты же любишь его?»

«Конечно, люблю, -  успокаивала себя девушка. - Но Васька погиб. Его больше нет! – стонала она в подушку, запутываясь в беспорядочных мыслях все больше и не находя ответы на столь жизненно важные вопросы, вспоминая не далее, как вчерашний разговор со своей старшей и более опытной подругой.  - И помнить о нем, о Васятке, я буду всегда!».

- Хлипковат он у тебя для моей объемистой фактуры! – оглушительно хохотала молодая вдова. – Жаль, что подруга ты мне наипервейшая, - Варвара вздыхала с притворным сожалением. -  А то, давно бы я у тебя его отбила. Смотри, девка, ежели ты не видишь своего счастья, так это не значит, что остальные ослепли!

Стоял солнечный, воскресный день. В продуктовую лавку привезли свежий хлеб, и Маша, погруженная в свои мысли, не спеша шла к магазину, возле которого, по обыкновению, толпились несколько женщин, бурно обсуждая последние деревенские новости. Бабы стояли к ней спинами, не видя приближения девушки, зато Маша прекрасно слышала весь их разговор.

- Бесплодная она, Машка-то! Это я вам точно говорю, - авторитетно высказывалась Семеновна,  самая скандальная бабёнка в деревне. – Всю ее бабскую силушку железо высосало. Почитай, живут вместе уже два года, а детьми и не пахнет!
- И не говори, товарка! - подхватывала Марфа, живущая неподалеку от дома Матвея. – Вы на её кулачищи посмотрите! Пудовые, не меньше. Знать, поколачивает она  Матвейку-то.
- Точно, точно, колотит! Где же это видано, чтобы мужик, ежели он настоящий, да свою бабу не бил? – подливая масла в огонь, ехидно зачастила Семеновна. – А Матвейка-то тоже хорош! Был бы путным, стоящим, врезал бы ей, как следоват, да в постелю затащил. Глядишь, вскорости и детки бы появилися!

Маша невольно посмотрела на свои потрескавшиеся, обветренные руки, чувствуя, как на ее глаза наворачиваются слезы незаслуженной обиды.

- Что вы языками молотите? – пыталась урезвонить их Михайловна. – Что вы девку похабите? Может, Матвейка не хочет детей! Али болезнь у него, какая. Мужик, он ведь тоже человек.

- А причем тут мужик? – горячо запротестовала Марфа. – У меня вон, без ноги, на костылях с фронту вернулся, а такой кобелина! Выползет на улицу и на каждую проходящую мимо бабу любуется! - женщина горделиво хохотнула мелким смешком.

- Тьфу, охальницы, - сплюнула Михайловна и, повернувшись, увидела багровую от стыда девушку.
- Не слушай ты их, милая, - она подошла к Маше и взяла ее под руку. – Бабские языки, потому и мелют, что думают.

Девушка вырвала руку и, заливаясь слезами, бросилась к дому.

Когда Маша вбежала во двор, Матвей, коловший березовые чурбаки возле сарая, прервал свое занятие и, удивленно подняв брови, посмотрел на разъяренную девушку. Марья схватила ничего не понимающего парня за руку и потащила его, ничего не понимающего, в дом.

- Бей! – она встала напротив Матвея и, подставив лицо, крепко зажмурила глаза.
- Кого бить? – непонимающе протянул Матвейка, с опаской делая шаг назад.
- Меня! И посильней! – Маша, приоткрыв один глаз, подвернула лицо так, чтобы удар точнее достиг своей цели.
- Не хочу я тебя бить. И не буду, - Матвей насупился, недоверчиво разглядывая решительно настроенную девушку.
- Тогда, я тебя сейчас ударю! – Маша распахнула глаза и поднесла кулак к носу Матвея. – Так дам, что мало тебе не покажется!
- А, что случилось-то?
- Бей, потом расскажу! – девушка, желая подзадорить парня, легонько толкнула его в плечо. – Или ты не мужик, как бабы в деревне треплются? Матвей тяжело вздохнул, немного помедлил, а затем, широко и неумело размахнувшись, врезал Маше в переносицу с такой силой, что она, отлетев на несколько метров назад, ударилась затылком о стену и потеряла сознание.

- Маш, ты, как, Маш? - девушка очнулась от виноватого голоса Матвея и с трудом разлепила заплывшие глаза. – Прости меня, родная, - он помог ей подняться и, придерживая, довел на постели.

- Вот так ты мне дал! – восхищенно произнесла она. – От души! Как молотом по наковальне припечатал! - она полулежала на высоко поднятых подушках и счастливо улыбалась. – Подай зеркало, я на себя полюбуюсь, - Матвейка принес ей осколок, перед которым он брился, и девушка долго и придирчиво любовалась своей заплывшей физиономией.

- Сплетницы! - бормотала она, не обращая внимания на недоуменное лицо Матвея.

«Мы еще и ребеночка заделаем! Сегодня!», - решительно подумала она и, подав осколок Матвейке, присела на кровати, приводя себя в порядок.

- Может, ты объяснишь мне, что случилось? – осторожно спросил Матвей.
- Не обращай внимания на бабские прихоти, - легкомысленно отмахнулась Маша. – Считай, что мне захотелось стать настоящей деревенской бабой, - она, ощупывая разбитую в кровь губу, весело  рассмеялась. – Может,  поужинаем? Что-то поесть захотелось.

- Что ты меня рассматриваешь, как будто видишь в первый раз? – не выдержал Матвей, ощутив на себе очередной, пристальный и оценивающий взгляд девушки, когда они сидели за столом. – Смотрит, смотрит, будто прощается.

«Не с тобой я прощаюсь, дурачок, а со своими несбывшимися мечтами!», - подумала Маша, пробурчав что-то невразумительное.

- Ложись спать. Я посуду помою и тоже лягу. Завтра отлежишься, а потом за работу, - он принялся убирать со стола, а Маша, обуреваемая сомнениями и противоречивыми чувствами, направилась в свой закуток.

Она залезла под одеяло и, натянув его до самого носа, с трепетом прислушивалась к звукам, доносящимся из другой половины избы. Вот, Матвейка убрал посуду на полочку, сейчас он разделся и лег. Она явственно ощутила прикосновение его разгоряченного, жаждущего любви тела и невольно вздрогнула. Девушка лежала с широко открытыми глазами, слушая, как беспокойно ворочается и тяжело вздыхает Матвей, невероятным усилием сдерживая охватывающее ее желание. Она чувствовала, как внутри ее трепещущего тела поднимается горячая, раскаленная волна, которая, постепенно заполнила все ее существо.

- Матвейка! – простонала она, не в силах больше усмирять всепоглощающую  страсть женской физиологии.

- Что? – послышался встревоженный голос. – Тебе плохо? – на пороге возникла худощавая фигура парня.
- Принеси воды. Голова что-то кружится, - прошептала Маша пересохшими губами.
Матвей, смешно шлепая босыми ногами, пошел в сени, а Маша, быстро скинула с себя ночную рубашку и, юркнув под одеяло, затаилась в нетерпеливом ожидании.
- Пей, - неслышно подошедший Матвейка, протянул ей кружку. – Можно, я немного посижу с тобой? – спросил он, присаживаясь на краешек кровати.
- Ложись, - едва слышно прохрипела девушка, решительно откидывая одеяло в сторону. – Быстрее, - шепнула она, чувствуя, в уплывающем подсознании, что готова прямо сейчас, разорвать этого скромного и нерешительного парня.

- Господи, какое же это счастье, ощущать себя полноценной и желанной, - блаженно пробормотала Маша, не открывая глаз и ощущая, как первые, еще робкие лучики солнца скользят по ее лицу. – Права ты, Варька, ох, как ты права, подруга моя задушевная.

- Чай будешь, спящая красавица? - услышала она приглушенно-виноватый голос Матвея. – Вот, я заварил из веточек смородины. Попей горяченького и отдыхай сегодня. Я один управлюсь, - он протянул девушке кружку, глядя почему-то в сторону.

Они  молча пили обжигающий смородиновый отвар, чувствуя какую-то сковывающую обоих неловкость.

- Маш, я что хочу у тебя спросить, - Матвейка робко поднял глаза и неуверенно посмотрел на девушку, которая от неожиданности поперхнулась чаем.
- Надеюсь, что сегодня произошло между нами, это не из жалости с твоей стороны? – он в упор смотрел на нее, ожидая немедленного ответа.
- Все произошло так, как должно было произойти, - медленно и уверенно, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, ответила девушка. – Не забивай себе голову. Все хорошо!
- Правда? – обрадовался Матвейка и, склонившись, нежно прикоснулся к губам девушки – Так, я пошел?
- Иди, иди, - кивнула головой Маша и, оставшись одна, долго валялась в постели, предаваясь сладостным мечтаниям.

«Пусть теперь, хоть кто-то попробует сказать, что Матвейка не настоящий мужик! – легкомысленно подумала она.  – Глаза выцарапаю», - она засмеялась, поднялась с кровати и принялась приводить себя в порядок.

«Пойду, схожу в дом к Морозовым и найду фотографию Васятки, - напряженно думала она, с удовлетворением рассматривая в зеркале свое заплывшее сплошным кровоподтеком лицо. Эта мысль ноющей занозой засела в ней со вчерашнего вечера, когда она с нетерпением мучилась в ожидании Матвея. - А потом на зависть всем сплетницам, пройдусь по деревне», - она повязала на голову косынку и вышла из дома.

Маша не спеша, горделиво неся голову, шла по улице, необычайно пустынной в этот утренний час. Пятистенная изба, молчаливо и угрюмо рассматривая подходившую Машу подслеповатыми окнами, встретила ее мрачным затишьем и полнейшим запустением.

Сквозь запыленные стекла окошек, крест-накрест заколоченных досками, с трудом пробивались солнечные лучи, прокладывая на затоптанном полу прямолинейные тропки. Маша растерянно стояла посредине комнаты, испуганно озираясь и настороженно прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся извне.

- Может в шкафу? – громко, чтобы разорвать гнетущую тишину, спросила у пустоты девушка и, подойдя к облезлому шифоньеру, осторожно потянула на себя дверцу. Раздался скрип, дверка легко распахнулась, и Маша сразу увидела толстый альбом, который лежал с самого краю. Схватив его и бережно прижав к груди,  девушка опрометью выбежала на улицу и облегченно вздохнула.

- Вот, страсти-то, - укорила она себя, рассмеялась и принялась перелистывать картонные страницы и рассматривать потускневшие фотографии.

Васятку она узнала сразу. Еще в самом начале их знакомства он, желая поразить воображение молодой девушки, рассказывал, как перед самой войной, в мае, к ним приезжал корреспондент районной газеты. Дед Никанорыч, сославшись на неотложные дела, отказался сниматься, зато Васятка предстал перед читателями газеты во всей красе. Счастливая, белозубая улыбка, смеющиеся, лукавые глаза и самый весомый атрибут принадлежности к кузнечной касте -  молот, который Васька картинно держал в руке. Маша аккуратно извлекла снимок из вставок-держателей, не желая больше заходить в дом, оставила альбом в сенях и, бережно прижав фотографию к груди,  вышла со двора.

- Ой, а кто это тебя так разуделал, сердешная?  У какого аспида на тебя, красавицу писаную, рука поднялась! – погруженная в свои мысли, Маша вздрогнула от въедливо-приторного голоса, донесшегося из палисадника дома, где жила Семеновна.

– Руки бы ему оторвать, лиходею! Марфа, Марфутка! – истошно, на всю улицу, завопила женщина. – Иди скорей сюда, глянь, что с нашей Марьюшкой утворили!

Через несколько минут, девушка стояла в плотном окружении женщин, которых визгливый голос Семеновны моментально собрал со всех близлежащих домов. Маша, не привыкшая находиться в центре внимания, стояла, ошеломленно втянув голову в плечи,  неуверенно озираясь, однако, не забывая горделиво демонстрировать свое избитое лицо.

- Матвейка! Гад! Избил беззащитную девку! В каталажку его, каторжанина! – с пеной у рта, взывала к справедливости Марфа, которая не далее, как вчера, столь же рьяно доказывала обратное.

- Не зря говорят, что в тихом омуте – черти водятся! Пригрела ты, Машка, на груди змею и фулюгана! – в тон подруге верещала Семеновна. - Это ведь надо, граждане!

- И что вы кричите, как полоумные? - тихий голос знахарки Михайловны вмиг остудил разъяренных сотоварок, которые примолкли, стыдливо опустив головы.

- Бьет, значит, любит, так, кажется, ты Марфа кричала вчерась? – старушка пытливо посмотрела на Марфу.
- А чо сразу Марфа? – виновато забормотала женщина, оглядываясь на окружающих женщин и ожидая у них поддержки. – Все кричали и я тоже.
- А ты не будь, как все. Живи своим умом! - мудро заметила Михайловна и обратилась к Маше:

- А ты что здесь стоишь, сплетни бабские собираешь?! Ай, работы у тебя в кузне да по дому нет? Иди, иди! - она легонько подтолкнула девушку, которая, поблагодарив ее взглядом, поспешила к кузнице, по пути обдумывая возникший у нее план.

Утром следующего дня, с нетерпением дождавшись, пока Матвейка уйдет в кузницу, девушка поехала в район, прихватив с собой снимок Васятки. На одной из кривых и грязных улочек захудалого местечка, она разыскала нужное ей заведение с пафосным названием «Дворец фотографии» и отдала снимок на увеличение, попросив по окончании работы вставить фотографию в рамку. Через три дня, когда заказ девушки был выполнен, она приехала домой и повесила портрет на стену, над своей кроватью.

- Для меня он всегда останется живым и прежним Васяткой, - упрямо нахмурив брови, честно ответила она на молчаливый вопрос Матвея. – И еще, - она немного подумала, принимая столь важное для их обоих решение.
- Завтра мы с тобой пойдем в сельсовет и распишемся. Молчи и ничего не говори. Знаю, что ты меня любишь, надеюсь, со временем и я тебя полюблю. Хватит людей смешить! - она опустила голову под пристальным, ликующим взглядом Матвея.

«Прости меня, Васятка! - думала она глубокой ночью, слушая ровное сопение будущего мужа, который умиротворенно дышал ей в плечо. -  Прости, любимый!», - горькие слезы раскаяния солеными струйками текли по ее лицу.

Прошло два месяца. Матвей с Машей работали в кузнице, когда новоиспеченная жена почувствовала резкий приступ тошноты, легкое головокружение и, едва успела выбежать на улицу, где ее буквально вывернуло наизнанку. С покрасневшим от натуги лицом она вернулась в кузницу и, тяжело, с перерывами вздыхая, медленно опустилась на лавочку.

- Что с тобой? – обеспокоенно спросил Матвей, повернув к ней раскрасневшееся от жара лицо.
- Все в порядке, - девушка слегка улыбнулась. – Кажется, я беременна.
- Как, беременна? – опешил Матвей. – Ты, серьезно? – до него только что дошел смысл Машиных слов.
- Вполне, - кивнула она. – Скоро ты будешь отцом, - невнятно выдавила девушка.
- Машка! – Матвей захлебнулся от избытка охвативших его чувств. – Машка ты моя, любимая! - он подбежал к девушке и крепко обнял ее.
- Осторожно! – нарочито строго воскликнула Маша. – Нам уже нельзя, - она смущенно улыбнулась и бережно погладила себя по животу.

- А через девять месяцев, как и положено, у нас родилась девочка. Настенька, - смущенно улыбнулась Марья Владимировна, и её глаза затуманились материнской, непередаваемой нежностью. – Выросла доченька моя и живет сейчас в Горьком. Учительницей работает, - пояснила женщина.

– Не устал еще, Володенька? – обратилась она к Бойкову. – Может чаю?
- Нет, нет, - энергично и отрицательно замотал головой молодой корреспондент. – Спасибо! Давайте продолжим. Меня редактор торопит, - смущенно пояснил он.

- А где же ваш хозяин, Матвей? – задал молодой корреспондент давно мучивший его вопрос. – Второй день уже к вам прихожу, а никак с ним не встречусь.
- Так умер он, - просто и непринужденно ответила Марья Владимировна. – Семь годков скоро будет, как умер, - она смахнула невольно набежавшую слезу, а Бойков изумленно уставился на женщину.

- Матвейка ты, Матвеюшка, муженек мой дорогой! Знаешь, Володенька, я ведь за ним, как за каменной стеной была. Надежный, хозяйственный, терпеливый, мечта любой нормальной бабы. А я, дурища, любила и до сих пор люблю Васятку. Не зря люди говорят, что первая любовь никогда не забывается, - она, не в силах более сдерживать свои чувства, тихо заплакала. – Сколь годов прошло, а не верю я, что он погиб. Живой он, только случилось с ним что-то…
- Мы уже сюда, в теткин дом переехали, - продолжала, Марья Владимировна, немного успокоившись. -  Это был 1962 год. Точно. А Матвейка, значица, в 1963 помер. Сердце у него было очень больное. Врач, который его лечил, удивился сильно, что Матвейка мой до этих годков дожил. Ладно, давай обо всем по порядку.

За все время беременности Матвейка ухаживал за молодой женой, как за маленьким ребенком. Когда Маша сообщила ему о своем положении, он сразу строго-настрого запретил девушке подходить к горну.

- Газы тут, вредные для организма, - сурово пояснил он, стараясь не смотреть на Машину умоляющую физиономию.
- Это что, мне теперь, вообще, в кузницу нельзя заходить? – возмутилась девушка.
- Тебе можно постоять на пороге, - строго отрезал глава семьи. – Ну, меха можно покачать. Иногда… - неожиданно смягчился он. – А сейчас, домой! Я тут управлюсь с делами, попрошу у председателя машину и поедем в район, в больницу. Надо, чтобы все по науке было, - назидательно произнес он, подталкивая Машу к выходу.

Так получилось, что на прием к врачу они попали только через две недели. Матвейка, решительно взяв  жену за руку, зашел с ней в больницу и, терпеливо отсидев рядышком  длиннющую очередь в коридоре, подтолкнул оробевшую Машу в кабинет, куда его, естественно, не пустили и где она пробыла довольно долго.
Когда она наконец вышла, Матвей возбужденно вскочил и нетерпеливо уставился на нее.

- Десять недель, - прошептала Маша, тихонько прикрывая за собой дверь. – Скоро и я стану мамой, - она счастливо улыбнулась и смущенно взяла мужа под руку. – Потерпи немного.
- А немного, это сколько?
- Немного, значит, девять месяцев! – Маша рассмеялась и потрепала Матвея по волосам.
- Как коровы, что ли? – растерянно пробормотал Матвей, недоуменно глядя на излишне возбужденную жену.
- Сам ты, корова! - весело расхохоталась девушка. – Поехали домой!

С этого дня, вход в кузницу для Маши стал под строжайшим запретом.
- Попробуй, сунься! - с абсолютно серьезным выражением лица, предупредил ее муж. – Запру под замок и, вообще, никуда из дома не выйдешь!
Маша вела их несложное домашнее хозяйство, много гуляла, с помощью подруги Варвары шила пеленки и  распашонки для будущей дочери.

- Доченька, - нежно шептал Матвейка, осторожно поглаживая Машин живот, который с каждым днем приобретал все более объемистые очертания. – А точно дочь?
- Михайловна сказала, - Маша с мудрой улыбкой поглядывала на Матвея. – А она врать не будет.
За две недели до родов Машу положили в больницу.

- Плод слишком большой, - терпеливо объясняла строгая врачиха Матвею, который с беспомощным видом теребя в руках замызганную кепку, стоял в гулком кабинете. – У нас и ей, и вам, молодой человек, будет гораздо спокойнее.
Маша родила ночью. Родила легко и спокойно, как будто делала это не в первый раз. Утром, едва забрезжил синеватый рассвет, она разглядела в больничном окошке неясные очертания Матвейки, благо, ее кровать стояла возле самого окна. И столько было в его сутулой фигуре сострадания и любви, что девушка не выдержала и облегченно разрыдалась.

А еще через неделю ее с дочкой выписывали из больницы.

- Тебя, прям как королевишну почитают! - благодушно ворчала старенькая санитарка, передавая спящую дочь Матвею. – Примай, папаша!
Когда они усаживались на подводу, из-за угла вылетела «эмка» секретаря райкома и, залихватски скрипнув тормозами, остановилась возле них.

- Обидно было бы не успеть, - из распахнувшейся дверки машины вышел секретарь райкома Петр Иванович и, широко улыбаясь, крепко обнял растерявшуюся девушку.
- Поздравляю вас с первенцем,  Марья Владимировна! Вот, подарок вам привез. Примите от чистого сердца, - водитель осторожно вытащил из машины настоящую детскую коляску небесно-голубого цвета.
- Откуда такое чудо? – пролепетала ошеломленная Маша, забыв даже поблагодарить секретаря. – Матвей, Матвейка! - она захлебнулась от восторга, оглянувшись на мужа, который, сосредоточенно выпятив губы, разглядывал коляску.
- Друг привез из Германии. Трофейная. Видишь, не пригодилась, - коротко ответил Петр Иванович, угрюмо глядя себе под ноги.

- Почитай сто годов живу, а такую повозку впервые вижу, -  старенькая знахарка Михайловна, приехавшая на базар с подвернувшейся оказией, недоуменно покачивала головой. – Дожили, робятенка на колесах возить будут, только, где его возить-то? – ехидно поинтересовалась она. – Весной и осенью у нас грязи по шейку, зимой – снега выше головы. Разве, что летом?

- Ничего ты не понимаешь, Михайловна! – раздосадовано оборвала ее Варвара. – Это культура, а ты – темнота! - Варька с боязливым восхищением любовалась необычным подарком, боясь притронуться к нему.

- Кое-что, конечно, придется переделать под наши дороги. Видите, посадка у нее низкая, да и колеса маловаты. Это не страшно, вы же мастера, справитесь, - Петр Иванович, улыбаясь, посмотрел на Матвея. – А про тебя, Марья-искусница, слава идет далеко за пределами нашей области. Ладно, молодежь, будем прощаться. В следующий раз, когда буду немного посвободнее, обязательно загляну к вам, - он посмотрел на часы, торопливо сел в машину и «эмка» скрылась за поворотом.

- Покрестить бы отрочицу, да где! – сердито бормотала Михайловна, с помощью Варвары вскарабкиваясь на телегу. – Все храмы порушили, аспиды. Ничего, я ее по-свойски в Бога обращу. Молиться буду денно и нощно. Как назвать-то решили?
- Настена, - выдохнула счастливая Маша.
- Хорошее имя, нашенское, русское, - удовлетворенно кивнула старушка. – Пусть будет так!

Деревня понемногу восставала, освобождаясь от гнетущего налета военного пепла. Отремонтировали клуб, в котором до войны крутили кинофильмы, приехала бригада строителей, которая споро принялась закладывать фундамент для будущей фермы, а воспрянувшее духом женское население деревушки доставало из сундуков купленные еще в мирное время обновы. Каждый вечер, благо, стояло теплое лето, за околицей раздавались залихватские переборы гармошки и слышался завлекающий девичий  смех. Жизнь начинала налаживаться.

В свое время подаренная секретарем и переделанная Матвеем коляска, из которой дочка уже выросла, сиротливо стояла в углу, терпеливо дожидаясь своего, наиболее подходящего времени. Настенка, неугомонная радость любящих родителей, бодро топала по дому крепкими ножками, делая постоянные попытки убежать туда, за дверь, в неизведанный и прекрасный мир.

А Маша тосковала по работе. С раннего утра, накормив непоседливую дочку и быстро управившись с несложными делами, она собирала мужу узелок с незатейливым «перекусом», брала Настю за руку, и они по заросшей с обеих сторон репейником узенькой тропке неторопливо шли в кузницу.

- Папка, мы пришли! – еще издалека кричала дочь и, освободившись, первой вбегала в прокопченную кузню. – Давай кушать! – четырехлетняя девчушка подходила к бочке и, набрав в ковшик мутноватой воды, пританцовывала от нетерпения.
Матвей встречал дочь усталой улыбкой и, послушно бросив тяжелый молот, подставлял прокопченные ладони под тонкую струйку. Умываясь, он громко фыркал, нарочно брызгая на весело-смеющуюся девочку, а Маша, удовлетворенно поглядывая на них, раскладывала на верстаке немудреный обед. Пока Матвей с дочерью с аппетитом ели, молодая женщина садилась на низенькую лавочку, размышляя о своем незатейливом счастье.

«А, действительно, счастлива ли я? – думала она, вполуха слушая беззаботный голосок дочери, которая лопотала без умолку, успевая одновременно и есть, и разговаривать.
«Не совсем!», – честно и прямолинейно отвечала себе Марья. Всякий раз, когда муж ложился и обнимал Машу, женщина ловила себя на мысли, что не тех объятий она ожидает, не те руки ласкают ее тело. Конечно, Матвей прекрасный, заботливый супруг и отец, но даже сейчас, после шести лет совместной жизни, молодая женщина признавалась себе, что она совсем не так, как положено, любит, относится к  своему мужу, и то, что произошло между ними той памятной ночью, иначе и нельзя назвать, как минутным порывом, бунтующей страстью.

«Где же ты, Васятка?», –  часто спрашивала она себя, тайком утирая невольно выступавшие слезы.

- Мамка, мы поели! – выводил ее из задумчивости звонкий голос дочери. – Пойдем на речку?

Маша собирала остатки пищи, тоскливым взглядом окидывала знакомую,  привычную обстановку и, обреченно вздохнув, выходила следом за дочерью на залитую солнцем улицу.

Прошло еще три года. Настя подросла и теперь целыми днями пропадала на улице с соседскими ребятишками, а Марья, с пугающим упоением предавалась любимой работе. Кладбищенские кресты, оградки, затейливые коньки на крышу, металлические заборы по индивидуальным заказам… Мастерство Маши росло с каждым выкованным изделием и с лихвой дополнялось расчетливостью и природной, мастеровой смекалкой Матвея, а их дом, отремонтированный и украшенный затейливой ковкой, считался самым лучшим в деревне.

Приближалась осень. Настенка готовилась к школе, довольно уверенно разбираясь с печатным алфавитом и, самозабвенно чертила карандашом только ей понятные закорючки и буквы на подвернувшихся клочках бумаги, а Маша с Матвеем ломали головы. До районного городка, до ближайшей школы - целых двенадцать километров, а в деревне школу собирались строить только в будущем году,  и  родителям было о чем задуматься.

- Как ты представляешь свою семилетнюю дочь, которая каждое утро пешком идет в районный центр?! – в негодовании восклицала Марья. – И кто их будет возить? Подводу выделять для четверых человек или трактор? Родственников в городе нет ни у тебя, ни у меня. Что делать, ума не приложу! Август пролетит и все, останется дочка неучем! – она выпускала пар и уже с сочувствием посматривала на Матвея, который хмурясь, молчаливо выслушивал ее справедливые упреки. – Что же нам делать-то, а, Матвеюшка?

- Может,  с теткой поговорим? - Матвей неуверенно поглядывал на обиженно сопящую жену. – И что, что в соседнем городке. Тетке Нюре, правда, за семьдесят, но она еще о-го-го! Коз держит, огородишко у нее небольшой, а главное, Настя будет под присмотром. Опять же в городе десятилетка! – на последнее слово Матвей делал наиболее внушительный упор. – Закончит её, а там – в институт! Может, и мы в город переберемся? - он со слабой надеждой поглядывал на жену, молча слушавшую его убедительные доводы. – Мужики возле конторы уже который день болтают, что нарушать будут деревенские кузни, объединять в производственные цеха. Станки, приспособления разные, а главное – установят паровые молоты. Так что, ручной труд кузнеца больше не понадобится.  Машины всё будут делать.

- Где это видано, чтобы неразумная машина заменила живого человека? - недоверчиво усмехалась Марья. – Да и деревня без кузни – не деревня!
- А ты сама не видишь? – горячо возражал Матвей. – Крыша в кузнице скоро нам на голову упадет, а ремонтировать никто и не собирается! Угля не подвозят, скоро дровами будем горн разжигать.

Подобные споры и незначительные стычки случались в их семье довольно часто, пока не случилось событие, полностью перевернувшее привычный  жизненный уклад.
В начале августа к ним в кузницу заглянула почтальонка и протянула Матвею конверт.

- От тетки, - пробормотал он, углубляясь в чтение. Маша, вороша в горне остывающие угли, с тревогой смотрела на мрачнеющее лицо мужа.
- Надо ехать, - Матвей тяжело вздохнул, протягивая Маше листок, исписанный мелким, убористым почерком. – Заболела тетка Нюра.
- Конечно, поезжай, - поддержала мужа молодая женщина. – Я тут одна управлюсь.
Вечером Матвей уехал.

Муж отсутствовал уже вторую неделю, и Маша не на шутку забеспокоилась.

- День, от силы – два и он приезжает, - делилась в магазине она своей озабоченностью с Варварой. – Чует мое сердце, что-то случилось.
- Не переживай, Манька, - беззаботно отмахивалась подруга. – Мужик он у тебя серьезный, семейный, вернется, что ему будет.
Необычайно озабоченный и молчаливый Матвей, действительно,  приехал под вечер.

- Что случилось? – встревожено спросила Марья, едва муж вошел в дом и устало опустился на лавку.
- Тетка умерла, - тяжело выдохнул он. – Присядь, нам надо серьезно поговорить, - Маша послушно опустилась рядом и выжидающе уставилась на мужа.
- Нам надо переезжать в город, - тяжело выдавил Матвей, а молодая женщина вскинулась, лихорадочно прокручивая в голове самые веские возражения.
- Не кипятись, а сперва выслушай меня, - Матвей нежно взял жену за руку и легонько сжал ее.
 – Пойми меня правильно, - он вздохнул, подняв на нее печальные глаза. – Там моя родина, там похоронены мои предки, там остался пустующий родительский дом, наш дом.
- Выходит, что и мне надо уезжать в Ленинград! – довольно резко перебила его Маша. – Моя родина там!

- Нет, - Матвей покачал головой и слабо улыбнулся. – Дом женщины там, где ее семья, где ее любят. А ты прекрасно знаешь, что мы с Настенькой очень любим тебя. Опять же, полностью решится проблема со школой, с работой. В нашем городе есть большой, металлургический завод, - Маша молчала, а Матвей с воодушевлением продолжал убеждать жену в необходимости переезда.

- А учиться Настя пойдет в ту школу, где учился я! Она находится в двух шагах от нашего дома – с жаром воскликнул Матвей, особо нажимая на словах «наш дом»,  чувствуя, что чаша весов склоняется в его сторону. – И что ты надумала?

- Хорошо, - выслушав все наиболее весомые аргументы, неуверенно кивнула головой молодая женщина. – Надо, значит надо, - покорно, хотя и неохотно, согласилась она.

Однако всё оказалось не так просто, как они думали, потому что в те времена уехать из колхоза было большой проблемой. Пришлось обратиться за помощью к первому секретарю райкома, Петру Ивановичу, который помог решить возникшие препоны за три дня и без особых бюрократических проволочек.

- Жаль, конечно, что приходится отпускать таких мастеров, но что поделаешь, - тяжело вздыхал он, крепко пожимая Маше и Матвею руки. – Вы не забывайте, приезжайте и помните, что здесь вам всегда рады!

- Утром к нашему дому подъехали две грузовые машины, на которые быстро погрузили  немудреное барахлишко, а ближе к вечеру мы ехали по зеленым улочкам родного городка Матвея, - Марья Владимировна задумчиво смотрела в окно, за которым ласковый апрельский ветерок равномерно раскачивал ветки сирени с набухшими почками.

- В первую очередь уложили спать дочку, а когда установили нашу с Матвеем кровать, я развязала тюк и, вытащив оттуда рамку с фотографией Васятки, повесила её над кроватью, - она поднялась с табуретки. – Она и сейчас там висит, - женщина вышла и, вернувшись через минуту, протянула Бойкову черно-белый, выцветший от времени снимок, на котором молодой парень смотрел на молодого корреспондента вызывающим и немного дерзким взглядом.

- А это Матвейка, видишь, огонь и лед, - Марья Владимировна печально усмехнулась, подавая Владимиру еще одну, более современную, цветную фотографию.

- Васька-то, он ведь огнем горел, как на работе, так и в жизни. Все у него было не всерьез, а так, понарошку, легко и  играючи. Как вспомню взгляд его охальных глазищ, до сих пор сердце заходится, - женщина даже прикрыла глаза, уносясь туда, в приятные воспоминания почти тридцатилетней давности. – Таких, как Васятка, бабы ой, как любят, а он, вишь, меня выбрал, - она горделиво улыбнулась.

- А Матвей, он покорный, покладистый. Прежде, чем что-то сделать, думает, мучается, ночами ворочается, кряхтит. Зато, как начнет, возьмется за что-то, то уже не остановишь. Эх, и завидовали мне бабы в деревне! - женщина негромко засмеялась. – Васька меня полюбил – завидовали, с Матвейкой сошлись, опять та же песня. А мы ведь, женщины, странные создания. Любим командовать над мужиками, а в душе хотим им подчиняться. Любим мы силу, власть над собой, чтобы хозяин в семье был, мужик настоящий, как мой Васятка. Ты не поверишь, Володенька, почитай двадцать годков с Матвеем прожили и ни разу не поругались. А так хотелось порой скандал закатить, поколотить посуду, накричать, выреветься всласть, придраться к чему-нибудь, а не к чему. Не давал Матвейка повода-то. Бывало, скажешь ему что-нибудь резкое, а он улыбнется покорно, кивнет головой и пошел делать какие-нибудь дела, покуда я успокоюсь, - Марья Владимировна смахнула невольно выступившую слезу. – Баба ведь я, женщина то есть. А женщина должна слабой быть, - она обреченно махнула рукой и замолчала.

- А дальше? – осторожно спросил Бойков, нарушая непроизвольно-затянувшуюся паузу.

- А что, дальше? – встрепенулась Марья Владимировна. – Разобрали мы вещи, обустроились маленько и пошли на завод, устраиваться на работу. Посмотрели там на наши деревенские бумажки, с ошибками написанные, покрутили головами и предложили мне идти уборщицей в цех, а Матвейке, учеником на паровой молот. Так началась наша новая жизнь, - женщина тяжело вздохнула. – Настенку устроили в школу, в первый класс, а тута и мне предложили «техничкой» подработать. Образования-то у меня никакого нету, только семь классов и кузница Никанорыча, - она смущенно улыбнулась. – Матвейка-то, он усидчивый, упорный, днями и ночами на заводе пропадал, а я дома, по хозяйству с дочкой, да на двух работах, с ведром да с тряпкой. Ничего жили, справно. Матвея мастером назначили, побольше зарплата стала, я зарабатывала, козы, куры, огород. А я, дуреха, по деревне тосковала. Каждую ночь кузница снилась и Никанорыч возле наковальни. Просыпалась и ревела, как белуга, - женщина невесело усмехнулась. -  Сейчас-то ничего, привыкла, а тогда…

Когда в 1962 году мы переехали и все стало налаживаться, Матвей от радости летал, как на крыльях. Да только недолго ему летать пришлось, - по лицу Марьи Владимировны заструились слезы. – Когда он заболел,  врачи долго не могли установить диагноз,  потому что не было специального оборудования, а Матвей, который никогда не жаловался на свою хворь, ничего и никому не рассказывал о том, что у него порок сердца. Потому и лечили моего муженька совсем от другой болезни, а когда разобрались что да как, было уже поздно.

До самой смертушки находился он в сознании, а перед тем, как ему умереть, взял он меня за руку и прошептал:

- Ты уж прости меня, Марьюшка, если что не так. Я ведь знаю, что не любишь ты меня и никогда не любила. Потому и любил тебя за двоих. - Силушки у него были на исходе, губы побелели. -   Береги себя и дочку, - закрыл глаза и тихонько умер.

 Ну, вот тебе, Володенька, и вся моя не слишком веселая жизнь, - она подняла глаза, излучавшие теплый свет, на молодого корреспондента, который продолжал молча сидеть, разглядывая фотографию Матвея. – А ты знаешь, если бы мне пришлось начать жизнь сначала, я бы прожила ее так же, - Марья Владимировна облегченно рассмеялась и с хрустом переплела пальцы на узловатых руках.

- А Васятку, то есть, Василия Николаевича, вы до сих пор любите? – задал Бойков вопрос, давно вертевшийся на его языке.
- Люблю, - выдохнула Марья Владимировна и улыбнулась слегка полноватыми губами. – Ох, люблю так, что моченьки нету. Пришел бы сейчас, упала бы ему в ноги, повинилась, поревела. Знаю, что изобьет он меня за измену, а потом всё равно простит. Горячий он, Васятка-то мой, да отходчивый! Обязательно простит. Только, вряд ли вернется он. Сколько лет уже прошло, а от него ни слуху, ни духу. А ты с какой целью интересуешься? – она подозрительно посмотрела на Бойкова, а тот прикусил язык. – Ай, знаешь чего да утаиваешь от глупой бабы?
- Да не знаю я ничего, - виновато забормотал Владимир, внутренне, проклиная себя за столь некорректный вопрос, и поднялся, собираясь уходить.  – Чисто профессиональный интерес.

- Ну-ну,  - Марья Владимировна подала Бойкову куртку. – Ежели ещё чем заинтересуешься, заходи. Всегда приятно поговорить с умным человеком.

- Вы знаете, Марья Владимировна, - молодой корреспондент остановился возле двери и повернулся к ней. – Встретил бы вас на улице, ни за что не догадался бы, что у вас дворянские корни.

- Милый ты мой, - певуче проговорила женщина. – Все дворянские корни у меня кузница забрала. Шутка ли, четверть века у наковальни простояла!

Владимир, охваченный переполнявшими его чувствами и понемногу утихающими благородными порывами, сидел за своим столом в редакции и предавался размышлениям.

«Любовь, любовь. Представлю на минутку, что редактор окажется прав и Василий окажется жив. И что дальше? – спрашивал себя Бойков.  - Должна быть очень веская причина, объясняющая его невозвращение к любимой Марье. Инвалидность, тяжелые ранения – это ерунда. Нет, тут явно кроется что-то другое. И письмо, которое написал Семен, тоже не является веской причиной».

«О чем я думаю? – усмехнулся Бойков, вырываясь из нелепых, с точки зрения нормального человека, раздумий. - Я рассуждаю так, будто Василий Морозов живой, и мне осталось только привезти его к Марье. «Привезти». Слово-то, какое, нехорошее. Что он, багаж? Вещь? А если он действительно жив? – мысли вновь повернули в прежнее русло. - У него другая семья, дети, налаженная жизнь. Захочет ли он видеть Марью, вернуться к ней?  Не поломаем ли мы его судьбу? – с высоты своего двадцатидвухлетнего возраста молодой корреспондент рассуждал вполне здраво и осмысленно. - И любит ли он ее?  Ведь прошло целых двадцать пять лет!».
До юбилейной даты всенародного празднования дня Победы оставалось чуть больше двух недель, когда в общий кабинет, где располагались корреспонденты, буквально ворвался редактор Борис Иванович.

- Бойков! Немедленно зайдите ко мне! – сурово сдвинув брови, приказал он, а Владимир, мысленно прокручивая все случившиеся с ним погрешности за последние дни, медленно поднялся со своего стула.

- Что-то случилось? - Бойков почуял, как по его спине пробежал неприятный холодок.

- Да, случилось! – рявкнул редактор и резко вышел, демонстративно хлопнув дверью. Бойков, сопровождаемый сочувственными взглядами коллег, уныло поплелся следом. В коридоре его поджидал Борис Иванович, который подхватил Владимира под руку и потащил в ленинскую комнату.

- Из Москвы Пашка звонил, - прошептал редактор, таинственно округлив глаза. Эх, брат, и заварили мы с тобой кашу! Дверь прикрой поплотнее. Ты знаешь, Морозовых, 1923 года рождения, в архивах разыскалось несколько десятков. Пропавших без вести – целых восемь человек. А из тех, которые нам интересны – двое, - Владимир почувствовал нетерпеливый зуд под левой лопаткой.

- Да-да, - продолжал редактор. – Афанасия Морозова мы отбрасываем сразу. Он призывался из другой местности. А вот Василий Николаевич Морозов, 1923 года рождения, который до призыва на действительную военную службу работал кузнецом, – только один! - Борис Иванович победоносно посмотрел на ошеломленного Бойкова и воинственно поправил старомодные  очки с толстыми линзами.

- И где он? – растерянно выдавил Володя, задумчиво теребя нижнюю губу.
- Вот, я записал его адрес, - редактор помахал перед носом Бойкова клочком бумаги. – А на словах Павел сообщил, что в 1945 году сержант Василий Морозов получил тяжелейшее ранение и сильнейшую контузию. После двухгодичного лечения в Омском госпитале, проживает в области, неподалеку от города. Это всё, что Павлу удалось узнать. И поверь, это достоверная, проверенная информация, а не какое-нибудь сарафанное радио. Пашка задействовал все свои связи на самом высоком уровне, - Борис Иванович многозначительно воздел глаза к потолку.

- А ты говоришь, погиб! - удовлетворенно протянул редактор и устало опустился на стул. – Война, она еще долго будет напоминать о себе. Значит, так, - Борис Иванович деловито потер ладони. – Сделаем мы следующее. Я вчера как раз просматривал график отпусков. У тебя в мае? – он вопросительно посмотрел на Бойкова.

- Да.  После праздников хотел написать заявление, - неуверенно ответил Володя, не понимая, куда клонит Борис Иванович.
- Так это же очень хорошо! – воскликнул редактор и подошел к карте, непременному атрибуту любой ленинской комнаты в подобных учреждениях, которая висела на стене. – Тут до Омска всего-то и ничего. Дня за два на поезде доедешь.
- Вы хотите отправить меня в Омск? – растерялся Бойков.
- Конечно! - уверенно кивнул редактор. – Получишь отпускные, зарплату, я немножко добавлю и в добрый путь! Чего молчишь? Начал дело, будь добр, доведи его до конца. А заявление на отпуск я тебе подпишу пораньше, - Борис Иванович, до мозга костей уверенный в правильности своих действий, снисходительно смотрел на молодого корреспондента. – Привыкай к самостоятельности! Я тоже так начинал.

Через два дня, оформив необходимые документы и получив на руки довольно приличную сумму (даже по сегодняшним временам), Владимир катил в общем вагоне пассажирского поезда в Сибирь, в далекий и неведомый Омск. Поезд прибыл на станцию ранним утром.  Бойков робко вышел из наполненного располагающим, пропитанным ароматом домашних пирогов и теплом вагона на перрон и моментально окоченел,  окунувшись в серую моросящую пелену, вперемешку с ледяным ветром и редкими снежинками.

«Неласково ты меня встречаешь, Сибирь-матушка!», - рассеянно подумал Бойков, растерянно озираясь по сторонам. Стряхнув с себя полусонное состояние, он, зажав портфель между ногами, застегнул легкий, болоньевый плащ, раскрыл старенький зонтик со сломанной спицей и решительно направился к зданию вокзала.

- Вам на автовокзал надо идти, - неохотно протянул сонный милиционер, которому он показал бумажку с адресом. – Тут недалеко, только рано еще. Закрыт он, - неохотно пояснил дежурный и вновь сомкнул припухшие глаза.

Чтобы скоротать время, Владимир направился к вокзальному буфету, залитые синеватым светом витрины которого были уставлены стаканами с фиолетовым киселем и черствыми, даже на первый взгляд, булочками с повидлом.

«Тяжела ты доля журналистская, - угрюмо думал Бойков, мужественно разгрызая булочку и запивая ее ледяным киселем, от которого он замерз еще сильнее. Затем он присел на лавку и, прижавшись  продрогшим телом к едва теплой батарее, попытался задремать, прокручивая в уме и, как ему казалось, очень непростую встречу.

«Надо ведь, какие испытания приготовила судьба для простой, но очень мужественной женщины! - думал он про Марью Владимировну  под успокаивающий, монотонный гул просыпающегося вокзала, - Всю жизнь любить человека, которого она знала всего лишь два месяца!  А как отнесется к моему приезду Васятка, Василий Николаевич? Да и он ли это? Жизнь - очень сложная штуковина и полна неожиданностей и совпадений», - мудро и прозорливо размышлял Бойков и, немного согревшись, задремал.

- Мужчина, мужчина!
 
Владимир вздрогнул и, широко распахнув глаза, недоуменно уставился на стоящего перед ним милиционера, того самого, которому некоторое время назад  он показывал адрес Морозова. – Это  вам до Торфяного надо доехать? – глаза стража порядка смотрели теперь строго и требовательно.
- Да, - Бойков вскочил и сконфуженно огляделся. – Что, автобус подошел?
- Пока нет, - милиционер улыбнулся, показывая рукой на светящуюся табличку «Выход в город».
- Выйдете, перейдете через площадь, а тут и автостанция рядом. Рукой подать, - приятно, нараспев окая, дежурный по вокзалу проводил Владимира до выхода. – Счастливого пути! - и широко улыбнулся на прощание.
 
Владимир без особого труда разыскал серое, неприметное здание автовокзала, свободно купил билет и, присев на скамью, окрашенную в ядовитый зеленый цвет, с удовольствием распрямил спину. До нужного ему поселка было около семидесяти километров или около двух часов езды – это Владимир узнал от словоохотливого старичка, который, усевшись рядышком и доверительно заглядывая Бойкову в глаза, выкладывал поселковые новости.

За весьма короткий промежуток времени дед Федор, так звали собеседника молодого корреспондента, успел поведать, что поселок, в котором он живет со дня основания, расположен на торфяных болотах.

- Там лагерь для военнопленных немцев был, а после войны, когда геологи торф нашли, там и образовались торфяные разработки. Проложили узкоколейку, дорогу сделали, построили небольшой заводик, где брикеты делали. Это сейчас, когда угольком стали топить, поселок пустеть начал. Молодежь вся в город бежит, старики живут, старухи да те, кому податься некуда, вроде меня, - дед Федор грустно усмехнулся, семеня впереди Владимира, когда они, услышав по селектору объявление о посадке, шли к автобусу. – Я ведь в НКВД служил, - неожиданно сообщил старичок и горделиво приосанился. – Охранял этих самых немцев, когда они торф из болот доставали. Потом, когда немцев в Германию отправили, а я стал старым и никому не нужным, так и пришлось остаться в поселке.  А куда мне ехать? Родителей своих я не помню, семьей  так и не обзавелся. Пока заводик работал, трудился на нем учетчиком, а там и на пенсию вышел.

Автобус, новый, сверкающий никелированными деталями и аппетитно пахнущий кожаной обшивкой, вместительный «ЛАЗ», оказался заполненным только на треть, и старик снова уселся рядом с Владимиром, продолжая болтать без умолку.

- А вы не знаете такого - Василия Морозова? –  крепко стиснув зубы, невнятно спросил Владимир, потому что автобус свернул с асфальта на проселочную дорогу и ухнул в первую колдобину.

- Ваську? Морозова? – переспросил дед Федор. – Знаю, конечно, - старик неожиданно помрачнел. – Жалко мужика. А ты к нему  что ли? У него ведь  вроде  никого из родни нету, как и у меня.
- Выходит, что есть, - неохотно ответил Бойков, поворачиваясь к деду Федору всем корпусом. – Расскажите про него, – жалобно попросил он.

- А рассказывать больно-то и нечего, - старик угрюмо насупился и принялся смотреть в окно автобуса, по которому сбегали редкие дождевые капли. – За то время, что он живет в поселке, я от него и двух слов не слыхал.

Появился он у нас года через два после войны. Тут, рядом с поселком, была деревнька небольшая, в которой раньше жили старообрядцы, кержаки по-нашему. Так вот, Катерина, молодая бабенка из этой деревушки, во время войны трудилась в госпитале, в Омске. Как поселок зачали строить, староверы в тайгу ушли, подальше от народа, а дома-то остались. Эта Катерина и привезла Ваську в пустующий родительский дом, в котором они прожили год. А потом, летом, гроза страшная случилась и молния шаровая спалила всю деревню. Так Ваське с Катериной и пришлось переехать в поселок, где они поселились в бараке, возле самого болота. Все поселковые, помню, головы ломали и удивлялись, как это Катерина осмелилась чужака в дом привести! Страшный грех это, по староверским законам, с посторонним мужиком постель делить, - старик тяжело вздохнул, вытащил из кармана пачку «Примы» и, покрутив её в руках, сунул обратно.

- Конечно же, всем было интересно, откуда это Катерина, не испугавшись отцовского проклятия,  «мирского»  хахаля подцепила. Но, скажу тебе, что бабенка тоже умела держать язык за зубами. Она устроилась на заводишко формовщицей - и молчок. Утром – на работу, а вечером – домой. Только и смогли выпытать у нее, что Василий, так зовут ее сожителя, перед самой победой получил тяжелое ранение и сильную контузию, мало что помнит из довоенной жизни и почти не разговаривает. Чего с ним Катька возилась, не пойму. Поначалу у него вся голова, руки и половина лица бинтами были обмотаны, сидит перед бараком на лавочке и тоскливо одним глазом на людей смотрит. Так тоскливо, что порой самому выть хотелось.  Позже, когда с него сняли повязку, и он первый раз вышел на улицу, поселковые ахнули от ужаса… Седой, как лунь, вся правая половина лица была покрыта тонкой, синеватой корочкой, которая лопалась от малейшего, неловкого движения и тогда по лицу текли тонкие струйки крови. Руки покрыты кровяными коростами и страшными  синеватыми рубцами.

- В танке горел… - скупо роняя слова, поясняла Катерина особо любопытным.
В это момент раздалось мягкое шипение и двери автобуса распахнулись.

- Приехали! – дед Федор вскочил. – Пойдем, я тебя провожу маленько. Зайдем в магазин, он как раз возле остановки, купи бутылку водки, а то боюсь, не получится у вас разговору. Пьет он, Васька-то, - пояснил старик, открывая дверь небольшого магазинчика и пропуская Бойкова вперед. – Как напьется, плачет и рассказать что-то пытается. Сейчас он ничего, на человека стал похож, не как поначалу. Выходила Катька мужика, а сама… - старик замолчал, глядя, как Владимир покупает две бутылки водки и укладывает  в портфель.

- Что, сама? – с отнюдь не праздным любопытством спросил Бойков, когда они вышли на улицу.

- Высохла вся, лицом потемнела и ни с кем не разговаривает. Поначалу, поговаривали старухи, что прокляла ее их староверческая община – так и вышло. Ну, вот и пришли. Вон их барак, а вон и Васька сидит, - дед Федор махнул рукой, указывая на вросшее в землю строение, возле которого, действительно, сидел мужчина и пристально смотрел в их сторону. – Ты, давай, один дальше иди, а я домой. Вон мой дом, - он кивнул головой на невзрачный домик с подслеповатыми окошками, который стоял рядом с бараком. – Заходи, ежели с Васькой разговору не будет.

Бойков, чувствуя возрастающее волнение и естественную в таких случаях робость, мелкими шагами приблизился к лавочке.

- Здравствуйте, Василий Николаевич! - хрипло поздоровался он, несмело протягивая руку и явственно ощущая в горле подступивший спазм.

Это был действительно Морозов, хотя сходство с той, довоенной фотографией было довольно отдаленным. Седой, с глубокими залысинами и печальными, пронзительно-синими глазами мужчина мимолетно глянул на приезжего и, пробурчав что-то невразумительное, отвернулся. Бойков стушевался, отчетливо понимая, что убедительная речь, которую он два дня готовил в поезде, никуда не годится, а импровизировать на ходу у него получалось довольно слабо, можно сказать, отвратительно. Он неловко отдернул свою протянутую руку и, сунув ее в карман, ляпнул первое, что пришло в голову:

- Вы помните Марью Владимировну Ланскую?

То, что его слова достигли желаемого результата, Бойков понял по округлившимся глазам сидящего перед ним мужчины, по его искаженному болью мучительных воспоминаний лицу и по мутной слезе, скупо скатившейся по шраму на щеке.

- Вы помните девушку Машу, которая провожала вас на фронт! – упрямо и громче повторил корреспондент, инстинктивно чувствуя, что он находится на верном пути. Морозов тяжело, со свистом выдохнул, втянул голову в плечи и, беспомощно посмотрев на Бойкова, с трудом поднялся, опираясь на сучковатую клюшку.

- Откуда про Машу знаешь? – он в упор смотрел на Бойкова.

- Я приехал по её просьбе, - Владимир, покраснев от вынужденного вранья, тем не менее достойно выдержал пристальный взгляд собеседника.
- Пошли в избу, - Василий Николаевич неловко развернулся и пошел первым, а воспрянувший духом корреспондент шагнул следом.
- Рассказывай! – потребовал хозяин, усаживаясь на расшатанную табуретку, когда они, миновав крошечную кухню, прошли в небольшую единственную комнату. – Присаживайся! - спохватился он, кивком головы указывая на единственный стул, стоявший напротив.
- Что рассказывать? – выигрывая время, Бойков с любопытством рассматривал более чем скромную обстановку, низкие, потемневшие потолки, потрескавшиеся безликие обои.
- Всё! – твердо и бесповоротно бухнул Морозов. – Я хочу знать всё, а что касаемо меня, так я помню каждый день, каждую минуту с того момента, когда мы расстались с Марьей.
- А как же… - Владимир споткнулся и растерянно захлопал глазами.
- А так, - криво усмехнулся Василий. – Уже натрепали языками. Васька такой, Васька сякой, пьяница, дурачок контуженный. Так было надо, - коротко пояснил он и нетерпеливо уставился на Бойкова.

- Я познакомился с Марьей Владимировной неделю назад, - задумчиво начал корреспондент и, спохватившись, вытащил снимок женщины, который он выпросил у нее в первый визит. – Вот она какая, Марья-искусница! - он протянул фотографию Морозову, которую тот принял слегка подрагивающей рукой.

- Машка ты моя, Машенька! - простонал Василий Николаевич, впившись глазами в родные, трудно-узнаваемые черты лица. – Вот ты какая стала! Господи, за что мне все это?! Как она? С кем, с Матвеем живет? Почему она меня не дождалась? –  нетерпеливо ерзая на скрипучей табуретке, он засыпал корреспондента вопросами.

- Матвей умер, - задумчиво произнес Бойков.

- Значит,  Сенька написал правду насчет Матвейки, - упавшим голосом произнес Егоров. – И дети у них есть?

- Да, дочь, - кивнул головой Владимир. – Но все было совсем не так, в каком свете это представил ваш брат. Кстати, Семен трагически погиб  вскоре после того, как на вас  пришла похоронка.
- Как, погиб? – ошеломленно переспросил Морозов.
- Медведь задрал, - коротко ответил Володя. – А что касается Марьи Владимировны… – он толково и обстоятельно рассказал Василию Николаевичу всё, что ему совсем недавно удалось узнать.

- Вон оно ка-а-к! - негромко протянул потрясенный Василий Николаевич. – Господи, целых двадцать пять лет жизни насмарку! - обхватив голову руками, прохрипел он. – А Сенька? Ему-то это зачем? Ведь он же мне брат единокровный! - он с тоской смотрел, как молодой корреспондент достал из портфеля бутылку водки. – Что же я натворил?! - он обхватил голову руками и зарыдал, затрясся в беззвучном плаче.

- Семен тоже любил Марью, - тихо ответил Владимир. – А любовь – это очень жесткая и порой очень непредсказуемая штука, - мудро и не совсем понятно изъяснился Бойков. – Ну, Василий Николаевич, теперь ваша очередь рассказать, что с вами случилось, - он плеснул в граненые стаканы понемногу водки. Морозов  молча, с остановившимся взглядом, дополнил свой стакан до краев и, выпив залпом, начал говорить:

- Прости, но я буду говорить по-простому, - он залпом выпил стакан и сразу, не спрашивая разрешения, вновь наполнил его. – Как пацан на исповеди, - Василий Николаевич покачал головой и тяжело вздохнул. – Никогда и никому я про это не рассказывал, - его речь, доселе,  немного шепелявая и бессвязная, становилась более понятной и отчетливой. – Про войну я тебе рассказывать особо не буду, про нее, проклятую и так сказано очень много, а придумано и того больше. Обскажу только последний бой после того, как я письмо то проклятущее от Сеньки получил, - он говорил тихо и горестно, бесцельно крутя и разминая огрубелыми пальцами сигарету.

Бойков неумело зажег спичку и протянул дрожащий язычок пламени к искомканному кончику сигареты. Василий Николаевич жадно затянулся и выпустил тугую струю дыма.

- Тебе известно, что у меня было тяжелое ранение? – негромко произнес Морозов и бросил взгляд на корреспондента. – Так вот, - продолжал он, когда увидел, что Бойков утвердительно кивнул головой. – Честно и справно служил я в пехоте, дослужился до сержанта,  имею орден, две медали, так что  краснеть за меня никому не придется. А в соседней роте земляк мой служил из соседней деревни. Мы с ним вместе призывались и бок о бок прошли через весь военный ад. А землякам, да на войне, сам Бог велел последним куском делиться. Так и у нас с Иваном, так земляка звали, было. Когда полк на отдых да на переформирование отводили в тыл, он частенько  забегал, письма читали, мечтали о том, какая счастливая жизнь будет после войны. Ванька - тот женатый был, про жену рассказывал, про сыночка своего, который родился как раз 22 июня 1941 года. Ну, а я ему, конечное дело, про Машу все уши прожужжал. Уже последняя зима кончалась военная, как пришел ко мне землячок мой мрачнее тучи.

- Марьюшку-то вся округа знала, что уж тут про соседнюю деревню говорить, - после недолгого молчания продолжал он. - Пришел Ванюшка и сует мне письмецо из дома, а сам в сторонку отошел. Читаю я, не пойму ничего. Маша, моя Машенька ушла из нашего дома и живет с пастухом – это жена его пишет. Не поверил я, потряс головой и снова перечитал эти страшные строки. Точно. Машка и Матвей. Живут вместе в Матвеевом доме. Стиснул я зубы и затаил страшную злобу. Думаю, ежели Господу будет угодно домой меня живым вернуть, убью обоих, на хрен! А в душе всё одно, надежда теплится. Может, ошиблась Иванова женка, спутала с кем-нибудь? Машка, она ведь не такая, она честная и надежная. А тут через неделю и от Сеньки письмишко принесли. Точно! Всё подтвердилось. И он о Машкиной измене, почитай, слово в слово написал. Тут я озверел по-настоящему, враз исхудал, с лица потемнел и разговаривать почти перестал, все планы о мести неверной Машке вынашивал.

- В начале марта этот было, да, точно, - Василий Николаевич задумчиво прищурил глаза. – Мы уже по Германии шли, и не помню, под какой-то деревенькой стояли. Снег сошел, так, в оврагах да в перелесках кое-где остался. Солнышко пригревает, благодать! А тут ракета красная -  наступление. Мы ведь тогда шквалом по земле немецкой шли, долго нигде не засиживались. Вот и сейчас наступали танковым десантом, танки прикрывали от немецких фаустпатронщиков. Они, лиходеи этакие, вырывали себе норы, небольшие окопчики и затаивались там. Когда танк проезжал, выскакивали и стреляли в топливные баки. Взрыв, и машина выходила из строя. Бегу я по полю с автоматом, а тута у обогнавшего меня танка люк распахивается и оттуда механик кричит, прыгай, мол, пехота! Я с ходу прыг на броню и еду себе барином. Вот тут всё и произошло. Напоролся наш танк на противотанковую мину. Мало того, что взорвались бензобаки, так еще и весь боезапас сдетонировал в машине, и четыре снарядных ящика, что сбоку были привязаны, тоже рванули. Вот, так-то, братец, - Василий Николаевич горестно выдохнул. – Как я живой остался, до сих пор удивляюсь. Это Бог меня наказал за мысли мои греховные. Не держи обиды на ближнего, пока в истине не разберешься! - он криво усмехнулся и снова закурил. – Это не я сказал – народ так говорит.

-  В себя я пришел в нашем полковом медсанбате. Слышу, плачет кто-то, убивается, как по покойнику. Глаз открываю, Оленька возле меня сидит, санинструктор наш. Васька, говорит, а на тебя уже похоронную бумагу домой отправили, так что жить ты теперь до ста лет будешь. Надо ведь, а мы тебя уже похоронили. Выслушал я это и снова сознание потерял.

- Окончательно  очнулся я уже в госпитале, в Омске. Лежу, как ребенок, весь бинтами перевязанный. Мало, что обгорел я сильно, так еще и в ледяной воде провалялся, покуда меня саперы нашли. Глаз-то один у меня целый остался, незабинтованный, да и слышу вроде неплохо. Ну, сам себе думаю, жив - и то хорошо.

Так вот куклой перемотанной и недвижимой  два месяца и пролежал, а здесь война-то закончилась. Как-то на утреннем обходе слышу, врачи меж собой переговариваются, про меня говорят. Тута я уши и навострил.

- Жалко парня, молодой еще, а детишек у него не будет – это сказал самый главный у них, что ближе всех к моей кровати стоял. – Шутка ли, три дня в болоте, в ледяной воде без сознания пролежал.  После перенесенного переохлаждения, застудил он, я то есть, детородные функции, - Василий Николаевич угрюмо потупился. – Сколь годов прошло, а словечко это мудреное до сей поры помню! «С бабой-то, - доктор этот заглавный говорит, - с бабой-то он спать сможет, а вот детишек у него не будет. Никогда!».
 
Здесь я еще раз в мудрости людской убедился. Сперва-то я хотел домой ехать, с Машкой да с Матвейкой разобраться. Убить бы, конечное дело, не убил, а поколотил бы обоих. А там - пусть живут, как хотят. Может и простил бы Машку-то. Баба, что с нее взять?! Может и срослось бы у нас, а тут, куда я поеду, кому я нужен? Марья – женщина, ей детей надо рожать и растить, а с меня какой толк? Вот тогда и попросил я соседа, что в палате  со мной рядышком лежал, чтобы он письмо Марье написал о том, что погиб я и пусть живет, как знает, - Василий Николаевич замолчал, а Бойков, поняв его молчание по-своему, вытащил из портфеля вторую бутылку водки и разлил жидкость по стаканам.

- Ты знаешь, как письмо это санитарочка отправила, мне гораздо легче на душе стало, - Морозов выпил залпом свой стакан и аппетитно захрустел соленым огурцом. - Исчезла неуверенность, неопределенность. Лежу и думаю, а ведь надо дальше жить. Мне всего 22 годочка в ту пору было, а мужику никак нельзя без бабы. Сопьется и сгинет, - уверенно подытожил он.

- Стал я присматриваться к медсестрам, подбирать себе подходящую. Парень-то я видный был в ту пору, а что рожа обгорела, так это беда невеликая. В ту тяжелую пору на мужиков большой спрос был. Ну и приметил я одну санитарку, скромную и молчаливую Катерину, что в госпитале за мной пуще всех ухаживала. От соседей по палате узнал, что деревенская она, из староверческого скита, что, когда в город, в люди подалась, батюшка ейный наложил на нее проклятье, анафему по-нашенски, и стала она одинокая, как и я. Стал ей разные знаки внимания, то, сё, гляжу и она на меня стала по-другому поглядывать. Я ведь тогда тяжелый был, неходячий, так она частенько возле моей кровати сидела, правда, больше молчала, слушала, как я соловьем заливаюсь. Прошло почти два года, и меня стали готовить к выписке. Подходит она как-то ко мне вечерком и говорит, потихоньку, мол, так и так, предлагаю тебе со мной поехать, в деревню нашу. Любви особой, говорит, я тебе не обещаю, не обучена я этому делу, а уход и заботу обеспечу. Думал я недолго и согласился почти сразу. А что мне оставалось делать? – оправдываясь, он виновато посмотрел на Бойкова. – Домой-то, после слов заглавного врача  мне путь был заказан!

- А может быть это врачебная ошибка, насчет того, насчет вашего… Насчет вашей мужской болезни, - молодой корреспондент запутался и покраснел. – Вы не пробовали с Катериной? – с трудом выдавил он.

- Ни разу, - твердо ответил Морозов. – Когда мы приехали в ее родительский дом, я, было, поначалу  попытался ее обнять, приласкать. Куда там! Шарахнулась от меня, в угол забилась и диким зверьком на меня оттуда выглядывает. «Ежели еще раз попытаешься, - шипела Катерина, - я тебя ночью убью». Я сказала, говорит, что любить  тебя не смогу и точка. После, как отошла маленько, объяснила она мне, что её вера не позволяет в постель ложиться с кем попало, то есть только после родительского благословения и то с ихними мужиками. Выходит, что проверять свою мужицкую силу мне было не на ком, - Василий Николаевич криво усмехнулся и закурил. – А потом мы в Торфяный переехали, Катерина пошла на завод, а мне положили пенсию как участнику и инвалиду войны. Тем и жили, а что там тебе людишки наболтали, пускай это на их совести будет. А в последние годы, смотрю, моя Катерина худеть начала и лицом меняться. Плачет ночами, молитвы читает, и разговаривать со мной почти перестала. Я сперва не понимал, в чем тут дело, а потом догадался, что мужик ей нужен, нормальный и здоровый мужик, от которого бы она нарожала ребятишек. А не я, мало того, что к этому делу неспособный, так еще и человек не из ее круга. И почувствовал я перед Катериной вину великую, чую, что своей жизнью на этом свете я только ей обязан, а через меня и она страдания принимает. А знаешь, как это плохо, жить с постоянным ощущением вины перед кем-то? Начал пить. Сперва помаленьку, а потом – все сильнее. А по пьянке стал злобу на Катерине вымещать за жизнь мою, да и её тоже,  несложившуюся. А она-то причем? Душой, сердцем-то я понимаю, что она хочет, и хотела, как лучше, а я, как выпью, у меня в глазах только Марья, Машенька моя стоит, - Василий Николаевич вздохнул и тоскливо посмотрел на бутылку водки, сиротливо стоявшую на столе.

- А вы не думали о том, чтобы вернуться к Марье Владимировне? - Бойков понимающе смотрел на сидящего перед ним сгорбленного не старого еще мужчину.

- Постоянно об этом думаю, - глухо признался Морозов. – А как? С какими глазами я вернусь и что я ей скажу? Здравствуй, дорогая, я к тебе вернулся? Это только в песне легко поётся, а в жизни все по-другому. Спросит она меня, мол, где ты был столько времени? Почему не приехал? Почему поверил сплетням и наговорам? Почему мне пришлось рожать детей от чужого мужчины? Мне нечего ей ответить, понимаешь, товарищ корреспондент, нечего! Я виноват перед ней со всех сторон! – Василий Николаевич, не замечая этого,  почти кричал, ожесточенно размахивая руками перед носом молчаливо сидевшего Бойкова. – Как жить теперь – не знаю. И здесь оставаться - душа не лежит, а туда, к Маше вернуться – совесть не позволяет, - он понуро склонил седую голову.

- Никогда не поздно начать новую жизнь, - Владимир с трудом перебил отчаянную словесную тираду собеседника. – Может, попробуете? – он с надеждой посмотрел на Морозова, который, втянув голову в плечи, тупо смотрел в одну точку.

- Думаешь, получится? – тот тряхнул головой, с мольбой глядя на корреспондента. – Я ведь люблю Машу, люблю больше жизни! Не поверишь, меня Катерина два раза из петли вытаскивала, - он обреченно вздохнул. – Может, и правда, стоит  попробовать? Ведь повинную голову меч не сечет?
 
- Марья Владимировна обязательно поймет и простит! – уверенно и твердо отозвался Бойков. – Она очень порядочная и умная женщина, - уверенно добавил он. – А как вы намереваетесь поступить с Катериной? Что она подумает? Ведь, судя по вашим словам, она из-за вас поломала свою жизнь?

- Катерина… - Морозов немного замялся. – Ей будет легче. Всем будет легче! – он ясным и осознанным взглядом посмотрел на Бойкова. – Я напишу ей записку, - он протянул руку и достал из небольшого шкафчика тетрадку и огрызок карандаша.  -  Спасибо тебе, Владимир! – глаза его повлажнели, и он крепко стиснул ладонь корреспондента.
- Мне-то за что? – удивился Владимир.
- За то, что вернул меня к жизни и заставил поверить в себя, в то, что еще не все потеряно. Машка, Машенька ты моя! - счастливо улыбаясь, произнёс он, склоняясь над тетрадью.
- А где сейчас Катерина?
- На пожарище пошла, помолиться своим головешкам. Она каждый день туда ходит, а домой возвращается только под вечер, - Морозов оторвался от листка, на котором он, Бойков прекрасно это видел, написал всего одно слово.
- Всё, - облегченно выдохнул Морозов. – Сейчас переоденусь, возьму документы и  я готов, - он поднялся и вышел, а корреспондент искоса глянул в раскрытую тетрадь.
«Прости!» – единственное слово, которое было выведено твердым и уверенным почерком. И все!

«В этом коротком слове и заключается основная суть нашей жизни, - размышлял Бойков, прислушиваясь к возне, доносящейся из кухни. – А что самое странное – это слово должны понять и осознать обе по-своему несчастные женщины. И им обеим оно принесет счастье, только каждой – своё!

- Я готов, - занавеска отодвинулась в сторону и, в проеме двери появился Морозов, одетый в простой, но опрятный костюм, на лацкане которого позвякивали  боевые награды. – Нормально? – он неуверенно и робко посмотрел на Бойкова. – Редко я его надеваю, - краснея, пояснил он, имея в виду костюм.  – Только по праздникам. Всё! Можно ехать.
- А вещи? – удивился Владимир. – Неужели у вас нет никаких вещей?
- А зачем они мне? – в свою очередь задал вопрос Морозов. – Знаешь, с первых дней, когда Катерина привезла меня сюда, меня не покидало чувство, что я живу здесь временно, понарошку, - он прощально осмотрел нехитрую обстановку. – Видишь, так и получилось. Пошли, сейчас рейсовый автобус подъедет.

Автобусная остановка. Автовокзал. Железнодорожный вокзал. Поезд… Ничего примечательного и сверхъестественного не произошло за эти томительные двое суток. Едва они уселись в поезд, Морозов прилип к окошку и отрывался от него только тогда, когда за окном сгущалась темень.

- С войны на поезде не ездил, - он задумчиво оторвался от созерцания разнообразного железнодорожного ландшафта и растерянно посмотрел на Бойкова. – А куда мне было ехать? Меня никто не ждал… - он смущенно улыбнулся. – Так мне казалось.

Это была, чуть ли не единственная фраза, произнесенная им за все дорогу. Так, короткие и односложные «да» или  «нет», кивки, недоуменные взгляды и нечленораздельное мычание. Корреспондент, несмотря на свою молодость,  прекрасно понимал раздиравшие его  противоречивые чувства  и не докучал особыми расспросами.

На нужную им станцию они прибыли глубокой ночью, а автобус до городка, где жила Марья Владимировна и работал Бойков, шел только в шесть часов утра. Чтобы скоротать время, они сидели на лавочке в небольшом скверике, благо, ночь была необычайно теплая. Морозов беспрестанно курил, виновато и затравленно поглядывая на Владимира, а Бойков мучительно размышлял о предстоящем и очень непростом  рандеву.

На улице быстро рассвело, и корреспондент, поднявшись с нагретой лавочки, сладостно, до хруста, потянулся.

- Пора? – Владимир Николаевич тоже вскочил. – Мне так страшно. Поверишь, на войне так не боялся!

«Аналогично! – угрюмо подумал Бойков, а вслух произнес: - Всё будет хорошо! Я уверен!», – и он решительно двинулся к подъехавшему автобусу.

«Эх, надо было редактору позвонить, когда мы выезжали из Омска! Он человек бывалый, опытный и гораздо лучше меня разбирается в подобных делах, - подумал он, когда они вышли на пустынной остановке, откуда до улицы, где проживала Ланская, было минут пятнадцать ходьбы. – Хотя, причем здесь Борис Иванович? Я заварил эту кашу – мне ее и расхлебывать!».
Но странное дело, чем ближе они подходили к дому Марьи Владимировны, тем спокойнее становился Морозов, хотя, скорее, под деланным спокойствием скрывалось возрастающее  нервное напряжение.

- Работа Марьи Владимировны! - кивнул Бойков на калитку, заметив, с каким изумлением Владимир Николаевич разглядывает причудливые узоры.  – Это ее дом, - он потянул калитку на себя и они вошли во дворик.

- Спит что ли? – вполголоса произнес Морозов и испуганно, а может это только показалось, покосился на белоснежные, задернутые занавески.
- Не должна! – уверенно отозвался Бойков. - Дома она. В огороде, наверное. Марья Владимировна! – громко крикнул он, направляясь к небольшому заборчику, отделявшему двор от небольшого огорода. – Встречайте гостей!

- Туточки я! – раздался звонкий и певучий голос, и из зарослей малинника вынырнула Марья Владимировна, держа в руке секатор. – Одолела проклятая, - пожаловалась она, имея в виду необычайно густые кусты малины. - Весь огород заполонила! А где же гости? – она недоуменно заглянула за спину Бойкова. Корреспондент оглянулся и выругался про себя. Двор позади него был пуст.

«Неужели сбежал? – мелькнула мысль, которую корреспондент сразу отбросил в сторону, потому что заметил клубы табачного дыма, поднимающиеся из-за забора. – Нет», - облегченно вздохнул он и повернулся к женщине, которая вопросительно смотрела на него.

- Уважаемая Марья Владимировна, - внезапно осевшим голосом начал Бойков, в душе проклиная себя за ненужный апломб. – Вы только не расстраивайтесь… - он осекся и растерянно захлопал глазами, совершенно не осознавая, что принято говорить в подобных случаях.

- Что случилось, Володенька? – Марья Владимировна заинтересованно смотрела на него. – Какой-то ты странный сегодня. Ты не заболел?
- Нет, - помотал головой Бойков, с ужасом видя, как Морозов покинул свой закуток за забором  и приближается к ним.
- А это кто с тобой? – растерянно спросила женщина и её глаза по мере приближения Василия Николаевича, расширялись все больше.

- Васятка? – спокойно, без малейшего намека на растерянность  спросила она, сама до конца не понимая, что происходит. – Ты откуда взялся?
Бойков растерянно смотрел на неё, а потом перевел взгляд на Морозова. Он ожидал всего - взаимных упреков, истерики, потоков слёз,  только не этого, пугающего своим возрастающим напряжением спокойствия. Морозов тоже почувствовал себя крайне неловко, и теперь, стоя посредине небольшого дворика, неуверенно топтался на месте, непонимающе и искоса поглядывая на корреспондента.

Это продолжалось недолго, секунды, показавшиеся всем целой вечностью. Марья Владимировна вышла из непроизвольного ступора первой и, приблизившись к Морозову вплотную, жадно всматривалась в родные и любимые черты лица.

- Где ты был? – свистящим шепотом выдавила она. – Где же ты был все эти годы?!! – внезапно закричала женщина и бросилась на шею Василию Николаевичу. – Я знала, я всегда знала и верила, что ты живой и что ты обязательно вернешься! - прерывисто шептала она и, заливаясь слезами радости, покрывала лицо любимого человека поцелуями. – Прости меня, любимый! – она медленно, цепляясь руками за одежду Морозова, сползла на землю и уткнулась лицом в колени Василия. – Прости за все! Бей! Бей меня, потаскушку, сучку неверную, только не до конца, не до смерти! Я ведь тебя еще и не любила по-настоящему-у-у! – тоскливо и протяжно завыла она.
- За что? – Василий, по лицу которого текли скупые мужские слезы, поднял ее с земли и прижал к себе. – Мне не за что тебя прощать, потому что я тебя ни в чем не виню. Ты жила так, как подсказывала  жизнь! Не важно, с кем ты спала, главное, ты всегда думала обо мне, когда закрывала глаза.

- Ты, правда, не держишь зла? – успокаиваясь, женщина подняла на Морозова сияющие глаза.
- Правда! – честно и твердо ответил Василий. – Если на кого я и злюсь, то только на себя, - он до крови закусил губу и зарылся лицом в волосах любимой женщины. – Прости меня, родная!

- Я, наверное, пойду, - смущенно подал голос Бойков. – Завтра увидимся.
- Спасибо тебе, Володенька, сыночек! За любовь нашу, что ты нам вернул, спасибо! – Ланская подошла к Владимиру и крепко обняла его. – Ты всегда будешь самым желанным гостем в нашем доме, и мы всегда рады видеть тебя. Помни об этом!
Бойков зашел в кабинет главного редактора и, не дожидаясь обязательного предложения, плюхнулся на стул и закрыл глаза. Бурная череда событий последних дней настолько утомила и вымотала его, что он готов был уснуть прямо здесь, на жестком и неудобном стуле.

- Ну? – раздался возбужденный и нетерпеливый голос Бориса Ивановича.
- Всё! – выдохнул Бойков и счастливо улыбнулся. – Они вместе!
- Вот и ладушки! - удовлетворенно пробурчал редактор. – Иди, отсыпайся, заслужил. Потом обо всем расскажешь.
Владимир с трудом открыл глаза, поблагодарил Бориса Ивановича взглядом и молча  вышел из кабинета.

Прошло два месяца. Ранним июльским утром в дверь комнаты, где проживал Бойков, нетерпеливо постучали.

- Кого еще принесло в такую рань?! - недовольно проворчал Бойков, неохотно отбрасывая одеяло в сторону. Распахнув дверь, он с недоумением уставился на нетерпеливо-пританцовывавшего перед ним Морозова.
- Что случилось? – хриплым спросонья голосом спросил корреспондент. – Что-то с Марьей Владимировной?
- С Машей?! – переспросил Василий, с трудом сдерживая рвущееся наружу ликование. - Нет, с Машенькой-то всё как раз в полном порядке! – захлебываясь от восторга,  выкрикнул Морозов. – Она беременная! – закричал он. - Представляешь, моя Машенька беременная!
- Как, беременна? – Бойкову показалось, что он ослышался. – А от… - Бойков едва не задал самый нелепый и неуместный вопрос в своей жизни, но вовремя осекся под яростным и гневным взглядом Морозова.
- А как же неутешительные прогнозы врачей? – поправился он.
- К черту всех врачей с их предсказаниями! – ликующе воскликнул Владимир Николаевич. – Ты только подумай – скоро я стану отцом, настоящим! – он буквально втолкнул Бойкова в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.
- А как вы узнали?  Рань-то какая, - Владимир, лихорадочно одеваясь и с трудом осмысливая услышанное, бросил взгляд на будильник, который показывал четыре часа утра.
- Ночью Марье стало плохо, - первая волна возбуждения у Морозова немного спала, и он начал говорить спокойнее. – Она едва добежала до туалета, а следом и я вышел, покурить. Слышу, тошнит мою Марьюшку. Через полчаса – снова! Дышит тяжело, вспотела вся. Когда пришла с улицы, тихонько, дрожащим голосом и говорит мне:
- Васятка, дорогой, я кажется на сносях. Беременная по-нашенски, по-деревенски, - торжествующе закончил Морозов. – Ну, как тебе такая новость? – он испытующе посмотрел на молчаливо стоявшего корреспондента.
- Отличная новость и, надо признаться, довольно неожиданная!  А кого ждете, то есть, кого хотели бы? – Владимир, ошеломленный новостью, с ноткой недоверия покосился на будущего счастливого папашу.
- А, без разницы! – тот беспечно махнул рукой. – Хотя, - он задумался, но только на мгновение. – Девка у нас есть, так что теперь парень нужен, - считая этот процесс вполне решенным делом, выпалил он.
- А ты знаешь, Володь, тут недавно дочка приезжала, Настенька. Красавица, я тебе скажу, умница, а главное, отнеслась ко мне, как к родному отцу. Сперва-то, понятное дело, дичилась маленько, косилась, а когда уезжала, поцеловала меня в щеку. Вот! – с гордостью произнес  Морозов. – Так что  теперь Машка пускай пацана рожает!

А через положенное в таких случаях время Марья действительно родила парня, да не одного, а двоих голубоглазых и здоровых красавцев-близнецов.
- Знай наших, Морозовых! - с тихой гордостью промолвил Василий Николаевич, принимая детей у санитарки. – Породу не скроешь! – шептал он и буквально светился от счастья.

Эпилог.

- Володь, Володенька, - вывел его из приятной дремоты звонкий голос Марьи Владимировны. – Уснул, что ли? Я спрашиваю, с чем пироги будешь, с молоком или с чаем? – пожилая женщина поставила на стол широкое блюдо с ароматно пахнущими  румяными пирогами и теперь, сложив руки на груди, с материнской усмешкой рассматривала задремавшего Бойкова.

- Совсем ты себя не бережешь, - она ласково потрепала его седые, слегка взъерошенные майским ветерком, волосы. – Я вот, Надежду, женушку твою пропесочу, - беззлобно ворчала она, наливая молоко в бокал. – Совсем за мужиком не следит. Ешь, - она уселась напротив и с удовлетворением наблюдала, как изрядно проголодавшийся Бойков с аппетитом поглощает горячие пирожки.
- А как ребята? Служат? – невнятно спросил Бойков.

После того, как Марья Владимировна родила близнецов, которых по  обоюдному согласию назвали Матвеем и Семеном, молодой корреспондент часто бывал в этой простой и гостеприимной семье. Братья выросли на его глазах, закончили школу, вместе служили в армии, а уже потом подали документы в военно-медицинскую академию. После окончания учебного заведения судьба, естественно, разбросала их в разные стороны, по различным воинским гарнизонам.

- Служат, - ласково улыбнулась Марья Владимировна. – Военными врачами стали, как их дед с бабкой, - женщина смахнула невольно набежавшую слезу. - Матвейка уже подполковник, на Камчатке обитает, а Сенька в Сибири. Через месяц внуков привезут, тогда мне скучать некогда будет. Слава Богу, что дал им жен, а мне снох хороших, обходительных, вежливых. Настюха, как на пенсию вышла, так и приезжает к нам в каждые выходные.
- А что с Василием Николаевичем? – Бойков, насытившись и блаженно отдуваясь, отвалился от стола.
- Эх, Володенька, - хозяйка весело и звонко рассмеялась. – Мало того, что ты весь седой, а еще и глуховатый. Говорю же тебе, годики у него, да и старые раны дают о себе знать, - Марья Владимировна вздохнула. – А так ничего, живем помаленьку. Ваське пенсию платят очень хорошую, меня тоже не обижают. Проживем, было бы здоровье! - она улыбнулась и теплые лучики, осязаемо-исходящие от ее глаз, весело разбежались по морщинистому лицу.
Владимир Сергеевич распрощался с хозяйкой, а когда спускался с высокого крылечка, придерживаясь рукой за перила, в памяти внезапно всплыли слова известного поэта:
Гвозди бы делать из этих людей
Крепче бы не было в мире гвоздей…


Рецензии
Очень - очень понравилось. Поклон Вам!

Римма Соловьёва   04.03.2018 22:00     Заявить о нарушении
Спасибо! Творческой удачи и всевозможных благ!
С уважением Перминов

Геннадий Перминов   05.03.2018 09:31   Заявить о нарушении