Отрывок из романа Черная сирень

По небу пролетела машина.

-Смотри! – Самоварова трясла за рукав Ларку Калинину, которая все пыталась ей что-то пояснить  насчет обязательных блюд, необходимых на чьем-то, обязательном для них, служебном застолье.
Это была популярная во времена Сталина “Победа”.
-Ой, еще, еще ! – и не успели подруги осознать увиденное, как следом за “Победой” показалось сначала такси, а за ним  - небольшой грузовичок.
Под изумленным прицелом четырех глаз, кортеж набирал скорость и высоту, а затем, также быстро, как появился, исчез в перинах облаков.

Варвара Сергеевна проснулась.
“Машины, что по небу летают, это – чудо!” –  подумалось ей.
С вечера Анька ее предупредила, что уйдет из дому достаточно рано.
Никакого завтрака дочь ей не оставила,  записки – тоже.
“Проспала и торопилась…”
Самоварова прошла к холодильнику, схватила было невкусный и холодный йогурт, но, покрутив его в руках, отставила в сторону.

Взбила венчиком пару яиц, добавила сливок, достала из заначки зерна своего личного, страшно дорогого кофе.
Зажжужала кофемолка, весело запузырился омлет.

Самоварова открыла настежь кухонное окно и к ней, тотчас, зашло в гости самое лучшее утро, из тех, что бывают летом: теплое, но не душное, и с ветерком, играющим на флейте.
Выказывая свое уважение дорогому гостю, Варвара Сергеевна раздвинула до предела (эх, так и не постиранные!) шторы.
Потоки солнечного света хлынули в убогую кухню и весело разбежались, как шаловливые златокудрые дети, по всем возможным углам и щелям.
“Боги мои, как же хочется жить!”

Взгляд Самоваровой упал на духовку, грубо заклеенную, крест на крест, полосками белого пластыря.
Внутри так знакомо, так глубоко кольнуло (но, надо же!) на сей раз быстро отпустило.
Так…
Это случилось почти три года назад.
В какие-то несколько дней осыпался ее статус.
Под мышкой  у нее тогда жила папка, в которой находились недостающие доказательства о НЕВИНОВНОСТИ того человека.
И Варвара Сергеевна все пихала ее, маниакально, разным людям, тем, от чьих действий в этом процессе хоть что-то зависело.
Но ей по-разному давали понять, что дело уже сфабрикованно (и сфабрикованно не без помощи ее, Самоваровой, изначальных доказательств вины!)
Сначала она заболела простудой.
Неожиданно и очень серьезно.
Взяла больничный, пыталась лечить себя, как умела.
По жизни, она, вообще, редко болела, а может просто, всегда горящая в процессе, не обращала внимания на мелкие недомогания и ее иммунитет, ровно до того момента, исправно служил ей верным союзником.
И еще что-то нехорошее, словно предчувствие этого показательного, грязного дела, над которым она тогда работала, давно уже преследовало ее.
Милицию переименовали в полицию.
Возраст подходил к пенсии, молодые коллеги, так часто перетекающие в отделе, что она даже забывала их имена, уже стали игнорировать ее в открытую. С Анькой отношения становились все хуже и хуже. Одна из кошек по весне убежала, да так и не вернулась.

В городе, в то время, проходили аж три выставки одновременно, и потому Анька, плюхнув раз перед ней большой пакет с прописанными доктором медикаментами, с утра и до глубокого вечера пропадала на работе, встречая и провожая группы зарубежных туристов.
Когда Самоварова взялась прочитать все эти бесконечные инструкции к препаратам, обещающие в течение недели избавить ее от температуры, кашля и насморка, но, при этом, грозившие анафилактическим шоком, обострением язвы и токсическим поражением почек, ее охватила самая настоящая паника.
Она не стала принимать ничего.
Ей все время хотелось только одного: спать и она спала.
Полная внешняя блокировка ее действий, направленных на восстановление истины, породила в ней, впервые в жизни, апатию и  безразличие.
Как-то, этими днями, очнувшись в поту, между обедом и вечером, Самоварова вспомнила про свою измотанную дочь и решила, что будет неплохо, как когда-то, напечь к ее приходу пирожков.
Тесто не поднялось.
В холодильнике не нашлось почти ничего, что было бы пригодно для начинки.
Спички, лежащие на тумбе у плиты, отсырели.
Где хранились новые, она не знала.
Тревожить дочь она  побоялась, не хотела слышать этот, почти всегда чем-то раздраженный, голос.
Полковник Никитин трубку не снял.
По телевизору, в конце новостного выпуска, коротко объявили о том, что обвиняемый по делу о покушение на жизнь известного пластического хирурга находится в следственном изоляторе и вскоре предстанет перед судом присяжных.
Она хотела разбить тяжелым чугунным утюгом телевизор.
Но вместо этого, повинуясь вдруг откуда-то взявшемуся, металлическому голосу внутри, сначала тщательно закрыла все окна и дверь в кухню, а затем повернула ручку плиты, открыв газ.
Припала к полу, откинула дверцу духовки.
И в тот самый момент, когда осознала, какую чудовищную мерзость она сейчас совершает, поняла, что встать уже не может, что у нее просто физически нет сил… Удалось лишь схватиться за черную, со следами давно присохшего жира ручку и прикрыть дверцу в ад.
Но газ, медленный змей, уже просочился в изрядном количестве в кухню.
Вероятно, она быстро потеряла сознание.
Очнулась уже на носилках.
 Каменные безучастные волны, под ней резко качались ступеньки лестницы подъезда.
Слева, охая и причитая, прильнула к самому  лицу старая соседка, чье имя –отчество Самоварова все эти годы хронически забывала. У этой бабки был чудный толстый кот по кличке Валентин.
Аньки рядом не было, но где-то вдалеке, как в тумане, слышался ее голос.
Прокапав бессчисленное количество капельниц, ее поместили в специальное отделение ведомственной больницы сотрудников МВД.
“Отдление нашей расплаты”, как всегда называли его, печально шутя, сослуживцы Самоваровой.

С утра прибежал Никитин, которому Анька, проведя здесь, в вестибюле, всю первую ночь, сумела дозвониться и сообщить о случившемся.
И Анька и Никитин и даже врачи старались спрятать свой ужас и жалость по отношению к ней в бодрые, невыносимо фальшивые интонации голоса,  в нарисованные клоунские улыбки, в россыпи винограда и персиков на тумбочке, в бесконечные вопросы, отдающие еще худшей формальностью, чем записи в ее протоколах.
И только Ларка Калинина не стала ей лгать.
Пришла на вторую неделю, когда уже не только тело, но и разум Самоваровой стал почти что прозрачным от приема различных комбинаций медикаментов.
-Ну, ты, коза, даешь…Сломалась, да?  И что кому доказать-то хотела?
-Я уже доказала.
-И что конкретно?
-В папке. Но она осталась в моем кабинете. Он не мог физически это сделать. Он был у другой женщины. Потому и молчал. Потому и врал по-началу.
-Ух ты…Так ты сама подумай, жена под скальпелем побывала, проснулась уродом, началось заражение. А муж у другой бабы. Так может, ему сесть проще, чем правду такую обнажать?! Учителю-то, а? Каково с такой правдой?!
-Не проще, Лара. Ты сейчас про мораль. А мораль такая ветренная баба, что ложится под любую удобную конкретному обществу или сообществу, идеологию. И еще она далеко не совершенна… А я  - о правде. Нашей профессиональной правде. И мы обязаны обнажать ее такой, какова она есть. Это наш долг. То, что он был с другой женщиной, еще не характеризует его, как подонка. Он мог любить эту женщину, а с женой поддерживать лишь форму отношений, вот, ради этой нашей морали!
- Да уж…А деньги на такие операции, где же мог скромный преподаватель из гуманитарного универститета взять? Ну да, я опять про мораль!
-Пострадавшая сама прилично зарабатывала. Личный тренер по йоге для обеспеченных людей. Вполне возможно, захотела, в середине жизни, в другой социум попасть, и вот, решила для начала привести в порядок свой «товарный вид».
Это же время женщин, Лара… Наше время. Только для меня оно уже ушло.
-Не сметь! – И Калинина, придерживая одной рукой голову больной, второй  резко выхватила подушку из-под головы Варвары Сергеевны. Не взбила, скорее избила белое казенное сукно с жидким пухом внутри.
-Какие руки у тебя, Лара, сильные…
-Угу. Я, майор, на этих руках в плену каждый день  планку стояла.
Самоварова отвернулась к стене.


Выписали Варвару Сергеевну примерно через месяц.
Активные вещества сделали свое дело: она оттупляюще успокоилась.
На службу вернуться, правда, пыталась.
Все в том же отделении собралась комиссия по ее делу и через десять минут собеседования она начала сыпаться на дурацких вопросах, не имеющих ни малейшего отношения к оставленной ею служебной деятельности.

Потом уже, как-то по весне,  перед самой Пасхой к ним в гости зашел Никитин.
Было утро воскресенья, Варвара Сергеевна позавтракала вместе с дочерью, покормила кошек и лежала у себя, перечитывая Пастернака.
Теперь, когда она научилась прятать и выбрасывать почти что все предписанные таблетки, выжить в существующей действительности ей  помогали книги.
Это была другая реальность, где она, представляя и ощущая все именно так, как ей хотелось, как ей виделось и чувстовалось, становилась соавтором произведения.
Из современников никто не зацепил, она пошла по классике.
-Мама, к нам гость, вставай!
-Сережа, это ты?
-Как угадала?
-Шуму много.
 
По-началу, Самоварова засмущалась было крепко, хотела одеться-подкраситься, но потом лишь раздраженно махнула рукой: «Ну, а что это поменяет?»
На кухне закипал чайник, и Анька-лиса, щебетала перед гостем так мило, словно это не она называла за глаза полковника все эти годы исключительно как “этот”.
На столе красовался тортик, рядом с ним лежал букет необыкновенных, бледно-сиреневых тюлюпанов.
“Вот оно, как, Сережа…Пока плелись меж собой наши тела и души, не до цветов тебе было, не до формальностей…А тут шел ты уже совсем к другой, почти чужой тебе женщине, да и вспомнил по дороге о правилах хорошего тона!”.
-Привет.
-Варь, ну как ты?
-Нормально. Ань, сделай-ка радио погромче!
- “Полюби-и-и… и мне осталось жить ровно девять слов, а после - вечное солнце” – неожиданно для всех подпела Варвара Сергеевна, не отрывая взгляд от букета.
Лучше поздно, чем никогда.
Хотя что уж…
Друг, да, не более того.
Давно уже так.
Но цветов ей никто не дарил аж с последнего восьмого марта, проведенного на службе.
А если честно, то вот уже много лет, она получала некрасивые аляповатые букеты только от коллег по работе и только на международный женский и на день своего рождения.
-Не знал, что ты Земфиру любишь!
-Да ты многого не знаешь…

Рядом с тортом и цветами, в окружении парадных новых чашек, которые Анька суетливо достала из какого-то, богом забытого угла шкафа, полковник Никитин явно чувствовал себя не уютно.
“Интересно, а дома он - как?” – завертелась в голове Самоваровой заезжанная до дыр, но так, до сих пор, оказывается, и не выброшенная пластинка, - “Ну он же дарит ей цветы, хотя бы по-праздникам?! Неужто, так же теряется?!” – усмехнулась она про себя.
Анька все также  продолжала подигрывать Никитину и, не дождавшись его ненужных слов, молча поставила цветы в вазу, а затем, чересчур деятельно, вернулась к приготовлению чая.
Варваре Сергеевне пришло в голову, что ее дочь и ее бывший любовник впервые в жизни так тесно общаются…Вернее, вообще, хоть как-то по-человечески общаются.
-Я поговорить, - полковник шумно размешивал сахар в чашке.
-Валяй.
Никитин запнулся.
-Мам, мне же отойди надо ненадолго!
“Ну-ну. Сговорились они, что ли?”
Когда Анька вышла из кухни, полковник пододвинулся к Варваре Сергеевне вплотную и взял ее за руку:
-Варь, мне помощь твоя нужна!
-И в чем же? – у нее похолодело внутри. За этот год, что она оставила службу, она похудела так, что кожа, ее гладкая, упругая по своей природе кожа, в некоторых местах на теле провисла до состояния сдутого воздушного шарика.
-В работе, Варь…
 Она выдохнула.
-И чего там?

Так Варвара Сергеевна, время от времени, стала снова общаться с полковником Никитиным и оказывать ему внештатные консультации.
И тело и дух ее пошли заметно на поправку.
Но все равно тавро, выжженое на ней тьмой, пока  газ плавно заполнял эту самую кухню, так и осталось на ней заметным для всех окружающих.

“Валера сегодня запекает рыбу в фольге, он же сегодня выходной!” – простучало в голове,  - “А я же толком ему и не сказала, приду или нет!”.
Рассекая пространство и расстояние, тут же завибрировал  мобильный.
На экране заискрилось: “Валерий Павлович”.
Варвара Сергеевна счастливо усмехнулась.
“Это- чудо”.
Самоварова подошла к плите и резко сорвала пластырь с духовки.
Подумала, не поленилась, залезла на табуретку и сняла шторы.
“Да, это была я, в своем вчера.
А сейчас я в своем сегодня.
Любовь помогает человеку хоть на миг, но увидеть мир ровно таким, каким он есть на самом деле!”
Она поняла, что почти готова.
Поняла, что она  уже хочет от этих отношений существенно больше, чем просто нежная дружба.
Поняла, и густо, как восьмиклассница, покраснела.
А ведь всегда считала себя циничной!

 







 


Рецензии
Вы прекрасны и очень талантливы! Приглашаю вас на мою страницу.

МЕЧТА ЭФИР-ЛЮБОВЬ!
Сказал палач: дней не видать счастливых,
Ты будешь всем гонимый и чужой!
Но армия бойцов вольнолюбивых,
Расправится с бессчетною ордой!

Фантом лик смерти: вечный спутник-странник,
Но тоже нам не нужен сон-покой!
Кто в лени тот везде изгнанник,
Как нелегко обзавестись мечтой!

А что мечта - эфир-любовь,
Путь к ней порой бывает ложный!
Поль тяжело, то мерзко не злословь,
Порой жесток просчет неосторожный!

Тогда и годы схлынут в миг младые,
И отшумит сраженье словно пир!
Вот ветер крутит вихри круговые,
Как ливень страстно, яростно полил!

Верь, будут пашни колоситься,
Хлеба златые вырастят, сожнут!
Ну, а с икон святых мерцая лица,
Отдарят благодатью, за сей труд!

Но словно вихрь - Сероко из пустыни,
Пришла на Землю страшная война!
Бегут ребятки ножками босыми,
Хотя уж выпал снег - царит зима!

Дома враги в руины превратили,
А кто-то горе - потерял детей!
Повесели на шею людей гири,
Жжет пляска бессердечных палачей!

Народу скорбь не выразить, так туго,
Ни крова, ни еды, ни теплых лож!
Свистит как кобра, злая в поле вьюга,
Где, правда, благородство - к черту ложь!

Придет день светлый - славный час победы,
Орел Отчизны выше скал взлетит!
Пусть будут подвиги солдат воспеты,
У нас есть острый меч и прочный щит!


Олег Рыбаченко   01.10.2016 14:09     Заявить о нарушении