Отрывок из романа Черная сирень

 В последнее время Галине казалось, что усталость это единственное ощущение, которое способна дать человеку жизнь. Все остальное: разноцветное, переливчатое, со сбивчатым дыханием, с чечеточным сердцебиением, осталось где-то на пленке фильма, который взял и завис в этой, пропахнувшей стиркой и жрачкой квартире, на долгой паузе.
Под нажимом семьи мать все-таки ушла с работы и теперь они с бабулей, фактически, переехали в дом Галины, то совместно, то поочередно неся вахту по уходу за внуком.
Ее гнездышко, еще в недавнем прошлом “богини любви и секса”, правда, обремененной двумя взрослыми детьми за стенкой, теперь уже превратилось в обычную коммунальную квартиру.
На работе все вернулось в привычное русло, за исключением того, что теперь Мигель участвовал во всех шоу клуба только лишь в качестве хореографа. Никаких женских ног на бедре отца своего ребенка Галина больше видеть не хотела. По-крайней мере, у себя под носом. Все частные уроки, которые приносили Мигелю реальный доход, он, за то время, пока Галина отсутствовала в клубе, ловко успел раскидать по другим местам в городе.
Приезд сестры по разным причинам все откладывался. И, с некоторых пор, мать с бабкой этот момент начал  волновать не меньше, чем заботы о маленьком внуке.
Ольга давно существовала для семьи где-то далеко и материализовывалась только в тщательно отобранных фото на своей страничке в соцсети или в неожиданных, почти всегда не вовремя, телефонных звонках. Пташка-сестра словно взяла и вылетела из их общих детских воспоминаний, из старых фотокарточек, сразу в другую жизнь.
Семью волновало, семьей обсуждалось все:
размер и фасон Олькиной дорогущей сумки, минус два сантиметра на ее, и без того, почти “осиной” талии, ее непонятная должность в такой же непонятно чем занимающейся европейской компании, случайный или не случайный мужчина на фото рядом с ней, бесконечно сменяющиеся арендованные квартиры, далекие курорты, не –понятно- по –какому- поводу вечеринки и… так далее.
Сквозь бесцветную свою усталость Галина видела во всем этом несправедливость: именно она, а не Олька, дала жизнь смуглому малышу, который наполнил новым смыслом существование семьи, именно она дала жизнь и двум другим, уже почти взрослым, здоровым и симпатичным детям… Но почему она, близкая, понятная, и рублем и всеми своими оставшимися силами тянувшая на себе этот плот, была и матери и бабке со своими болезненными, но куда более реальными страстями гораздо менее интересна чем другая, сбежавшая и безответственная?!
Конечно, людям же интересна только сказка…
И любая сопричастность к сказке способна возвысить их в их же собственном сознании.
Предательница-сестра, выходит, делала их лучше, а она, рабочая лошадка, была для них всего лишь само собой разумеющимся, необходимым инструментом для того, чтобы продлевать и наполнять чем-то их жизни.

  Разуваев начал звать к себе давно, еще в том ее первом, после долгой паузы, звонке.
За все время их возобновившейся в телефонных разговорах и сообщениях связи, никто из них ни разу не упомянул ни про то, что случилось после встречи выпускников, ни про последовавшую после этого ссору в кафе.
Но эта их общая, жуткая, без срока годности тайна, ощутимо зависала меж слов и делала почти каждую фразу особенной, окрашенной в нездоровую, но влекущую близость.
Как-то случайно, но именно жалкий Макс Разуваев, давнишняя безответная любовь, теперь стал для нее самой близкой в мире душой.
И после его долгих уговоров “посидеть-поболтать-расслабиться”, Галина решилась на встречу.
Мигелю она сказала, что хочет навесить старинную подругу.
Матери и бабке она сказала правду, но не потому, что хотела, а потому что они, прекрасно помнящие Макса  еще в том, приправленным ее первой серьезной эмоцией  времени, могли, хотя бы для вида, попытаться понять ее порыв и прикрыть ее отсутствие дома.

На сей раз Разуваев ей не солгал, он действительно жил один.
Просторная двухкомнатная квартира, наследство  бабушки, принадлежащей к элите советского времени, располагалась в хорошем районе на севере города.
В подъезде старого, послевоенной эпохи ушедшего века доме, время, как будто бы, остановилось. Казалось, что вот-вот, сейчас, из какой-нибудь квартиры, стуча каблучками, выбежит восторженная красотка в длинных полупрозразных перчатках и, поигрывая бархатной сумочкой на локотке, заспешит по широкой лестнице к автомобилю, припаркованному возле подъезда с сидящим в нем на заднем сиденье господином-товарищем в кремовом костюме и мягкой шляпе с полями.
 Галину и удивило и растрогало то, что Макс практически ничего не изменил в обстановке, что досталась ему вместе с квартирой. Напротив, он обыграл все ее, по современных мерках, недостатки, и попытался сохранить дух ушедшего времени.
 Старый, потертый паркет был выкрашен в светло-серый цвет, много чего повидавшие буфеты, комоды и столики кичились своим возрастом и лоснились от воска, а все стулья и кресла были отремонтированы и заново обтянуты тканью.
-Моя бывшая дизайнером была, - объяснил  Макс, довольно улыбаясь тому, что ему, с ходу, удалось произвести на Галину должное впечатление.
 -Да, не ожидала! Действительно, круто! И, я заметила,  ты же даже в ванной и кухне смесители медные в духе того времени подбрал!
-Не я подбирал …она …Китай, конечно, Италия нам не по карману была, но получилось-то не дурно, согласен!
-Любил ее? – вдруг вылетело у Галины.
И тотчас она осеклась, и, чтобы загладить неловкость,принялась крутить в руках и внимательно разглядывать  первую попавшуюся вазочку на трюмо. Вазочка была совсем небольшая, на один цветок. Вазочка-эгоитска.
Залипнув где-то за спиной у гостьи, Разуваев, все же, нехотя ответил:
-Галя, да такие как мы с тобой, долго не любят…
-В смысле?
Она вжала вазочку в грудь и обернулась.
-Галя, ну…зачем?! Зачем нам лишние слова говорить, теперь –то уже? Кого мы любили- кого не любили…

Макс подошел к круглому, накрытому кружевной, крючком вязаной скатерти столу, и взялся открывать бутылку с вином. Кончик штопора, зажатый в его пальцах, все никак не хотел попадать в нужную точку.
-Макс, а может, это таких, как мы с тобой, долго не любят?
-Может… Только давай философию доморощенную сегодня не будем здесь  разводить! Ты приехала! Сколько же мы не виделись?! И сколько не танцевали?! А?!

Разуваев отодвинул от себя, так и не открыв, бутылку, и прошел раскачивающейся из стороны в сторону, имитирующей танец походкой, мимо застывшей на месте Галины, к окну.
-Смотри… Там еще осень останками своими пока играется…И листья такие по утрам, точно страсть сама их разукрасила! А днем сегодня пятнадцать градусов было! Неделька-две и все… Умрет и это, дожди да снега зарядят. Все умирает…

Галина сглотнула. Ей стало физически не хватать воздуха. События вечера полуторагодовалой давности, фрагмент за фрагментом, точно склизкие змеи из не растаявшего за тем ларьком ледяного бугра, начали выползать из пространства вокруг и оплетать ее ноги, все тело, шею…
Для чего же этот шут позвал ее сюда?!  Талантом бывшей жены похвастаться?!
А может, его нашли, раскрыли, и сейчас он опять ей скажет, что она пойдет вместе с ним соучастницей?
А может, он денег хочет попросить, чтобы им, теперь уже двоим, откупиться?!
Перед глазами встал маленький Лу.
Мигель, конечно, хороший ему отец, но… Что он сможет дать без нее их ребенку? Научить танцам, да красивым словам? Да и выживут его мать с бабкой из ее дома, как выжили из жизни всех своих мужиков, и отца ее, и мужа ее бывшего, законного.  И плюхнется в мир еще одна не ухоженная, неприкаянная, склоками да упреками воспитанная душа…
Нет! Так не будет!
-Галя, ну, ты что?! Расслабься… Иди ко мне…Вот так…
И Разуваев, лживый ветерок, с глазами серыми, красивыми и пустыми, стал кружить по-над ней, усадил в кресло, быстро достал из буфета уже другую, открытую бутылку и налил коньяк в дрожащий в ее пальцах хрустальный стакан.
-На…пей-пей! Чего там у тебя? Ну, я понимаю…Сколько малышу-то твоему? Ты дома-то что сказала? Ах, да, ты же самостоятельная, все вы теперь самостоятельные стали.
-Ты говорил, Бойко с Пелипенко, вроде, тоже приедут, - выдавила из себя Галина и сделала большой, обжигающий нутро, глоток.
-Ну, говорил, наверное… Надо же было тебя как-то сюда заманить!
-Свинья ты.
Галина жадно припала к стакану.
-Галчонок, ну ты же девочка взрослая! Есть ты, есть я. И песня есть наша, недопетая когда-то…На кой черт тебе этот отстой сдался? Бойко какая-то…Продавщица унылая…
Его руки, вдруг ставшие и скорыми и ловкими, уже стягивали с нее водолазку.
-Ты пей, пей… Я потом такси вызову. А машину твою завтра тебе сам пригоню.
-Макс, я не на машине приехала, ты же уже спрашивал, когда я зашла…
-Да, да…Я забыл.
И она снова, позволяя ему раздевать свое обмякшее тело, пила огромными, жадными глотками. И с каждым новым глотком янтарного дурмана, змеи замирали, отваливались от нее и рассыпались по комнате поверх старого паркетного пола. Но они не исчезали.
Галина прикрыла глаза.
-Галя, я же мечтал об этом все эти годы!
Она хотела было возразить, хотела было спросить, где он был тогда, в ушедшей навсегда выпускной, пьянящей свободой весне, когда она могла бы ему отдать вместо страха и обреченности всю свою чистоту и нежность?
Но она не стала. Чуть отодвинув от своих колен голову Макса, только лишь перевела мобильный в режим “без звука”.
Какая уже, к черту, разница?! Этот хоть трепещет пусть слабеньким, но пламенем, и пламя это, бросая отблески в глубину его лукавых глаз, сжигает сейчас до тла все ее иллюзии… А  Мигель ее, он теперь - что?! Ага… Безмерно ценит и уважает…Приспособился, гаденыш-паразит, высосал всю ее цветущую, зрелую природу, бросил свои корни в ее землю, пресытился, да шарится теперь с кем-то по влажным темным углам! И доказать ничего нельзя, он же ловкий, как и все они! Эх, мужчины! В них разума с рождения куда больше, вот и понимают они, что все в мире скоротечно и умирает, и потому, живут они только в одном моменте. И в этом моменте они даже не лгут. Они потом лгать начинают. Потом…

Коньячный жар побежал с лица Галины все ниже и ниже и вот она уже слышала, как будто бы не свой, а чей-то чужой голос, молящий, стонущий и шепчущий какую-то пряную чушь.
“Главное, не открывать до конца глаза!”
Остатком здравого смысла она понимала, что они оба сейчас играют крапленными картами, что ничего уже не наверстать и никогда не вернуть, но ей же так нужен был сейчас этот обман! Главное, не открывать глаза, чтобы не увидеть морщин на его лице и змей, притаившихся под шкафами и стульями комнаты.
А уж когда придет их с Максом «потом», она будет до зубов вооружена. Этот скот-шизофреник, от которого жена с ребенком сбежала, и такси ей до дома оплатит и…она найдет ему еще какое-нибудь полезное применение!

Звонок в дверь заставил Галину, вспотевшую, бесстыже голую, лежащую прямо на смятом покрывале так и не разобранной кровати,  встрепенуться и снять длинную белокожую ногу с тела уже задремавшего Разуваева.
«И неплохо, ведь, если честно, было… Ну, если не смотреть на него пристально, если не читать во всех этих изменениях, что оставило время  на его лице, всю его нехитрую историю обыкновенного столичного неудачника в маске опереточного соблазнителя…».
Она встала с кровати и попыталась собрать свою разбросанную одежду.
«И все-таки, мужики в чем-то правы… Ну, какие еще в жизни ощущения могут сравниться с этими сокрушительными, до дрожи всем телом, почти до беспамятства, спазмами? Вот только и здесь им природа дала больше! Они же, почти всегда и с любой  могут получить это, а нам, женщинам, так только если повезет, чтобы так все совпало… Отчаяние – родная сестра страсти».
Макс зашевелился и, не открывая глаз, спросил:
-Галь, звонил, вроде, кто?
-Не знаю.
-Ты уходить уже, что ли, хочешь?
Галина взяла в руки телефон. Часы показывали десять вечера и четыре непринятых вызова. Все от матери. От Мигеля – ни одного.
-Не знаю.
Нет, им не показалось – в дверь позвонили опять.
-Макс, кто это?!
Ее снова охватило волнение.
 Фарфоровый клоун с гадкой усмешкой на нарисованных красных губах хотел подмигнуть ей с трюмо, но передумал.
 Книги,  в тяжелых коричневых переплетах, косились на нее с высоких, за стеклом, полок. Это было полноценное собрание сочинений русских классиков. Галина была уверенна в том, что Разуваев за все то время, что жил здесь, так и не открыл ни одной.
Теперь уже атмосфера ретро-квартиры перестала ей казаться  столь очаровательной.
Старые трубы скрипели, как будто бы с трудом переваривали в своих кишках воду.
И запах прошлого, лежалый, с ноткой нафталина, с застарелой, ничем не убираемой  табачной паутиной, с чужими несчатьями и скорыми случками начал давить на нее в этой комнате.
-Макс, вставай давай и сходи посмотри!
-Господи…Да это, может, Бойко твоя…ну и хрен бы с ней…
-Так ты ее позвал все-таки?
-Ой, да не помню я…Говорил с ней на днях.
-Макс, я прошу тебя, встань и посмотри, кто там за дверью!
-Да ты истеричкой стала.
-А ты – нет?!
Разуваев, невыносимо пошлый, уже снова совсем чужой, начал нехотя привставать.
-Ну?! Видишь, не звонят больше!
-Это не Бойко.
-Почему?
-Потому что это была ОНА.

Макс, даже не удосужась хоть чем-то прикрыть свое, при приглушенном свете, как будто бы еще стройное, но уже с заметным животиком тело, прошел к окну, открыл его настежь и прикурил сигарету.
Холодный осенний воздух мигом заполз в комнату и заставил Галину торопливо одеться. Макс продолжал стоять к ней спиной и курил.
-Галь, у тебя с мужем новым, что ли, не ладится?
-Причем тут муж?
-Ну, как причем… Я же все понимаю. Ты праздника хочешь, а там обязанности, да пеленки.
-Макс, ты ничего не понимаешь!
Галина, хотела было, рассказать ему про бомжиху, жену того, кого он случайно убил, про то, что она как-то выследила ее и теперь преследует. Но слова застряли в горле и она передумала. Не поймет он. Есть в мире вещи, более, чем реальные, но сложно доказуемые. Как то, что Мигель давно уже ей не верен, как то, что в ту проклятую ночь два глаза в каком-то из черных углов двора все видели и уже никогда, никогда не оставят в покое ни ее, ни, теперь уже, и Макса!
-Мне помощь нужна, - бросила Галина, на ощупь поправляя прическу.
-Сегодня? – лениво отозвался, едва взглянув на нее, Макс.
-Сегодня домой поеду. А завтра вернусь. Такси, кстати, закажи. И оплати.
-Хм… Ладно. Как скажешь, королевна.
По его тусклой усмешке ей сразу стало понятно, что с деньгами у него, как обычно, не очень...
 

 


Рецензии