Глава 10. Фофа. Второй рассказ Родиона

Записки новообращенной нимфоманки.
Дискурс об одной очень-очень земной любви.

Глава 10. Фофа. Второй рассказ Родиона.


- Дело было так, - как в старых фильмах, начал Родион. – Лет десять назад загремел я первый раз в Чазовский кардиоцентр по поводу болей в сердце. Ну, стенокардия там, И-Бэ-Эс и прочее. Посмотрели меня там, повертели, кардио- и эхограммы свои поделали, и приговорили – сосуды забиты, надо ставить стенты. Ну, стенты – так стенты. Назначили день операции, и вечером накануне приходит ко мне моя лечащая врач, Марья Феофановна, чтобы дать пациенту – то есть, мне, последние указания перед операцией. Тут надо немного остановиться на фигуре этой моей врачихи. То есть, натурально, кто бы ни взялся ее описывать, всякий, думаю, начнет именно с фигуры. Совершенно гренадерского роста – думаю, никак не меньше двух метров, потому что я при своих ста восьмидесяти девяти при разговоре с ней голову конкретно задирал, и при этом с очень непропорциональной с точки зрения канонов фигурой. То есть, узкие плечи при широченных бедрах: эдакий ромб в белом халате, но когда этот двухметровый ромб на тебя надвигался, становилось жутко. При этом, кроме такой вот монументальной комплекции она имела еще две особенности: она очень быстро ходила, правильнее было бы сказать, носилась, и имела совершено иерихонский голос. В общем, более колоритной фигуры мне тяжело вспомнить. К тому же она была замзавом КДО – клинико-диагностического отделения, и поскольку зав – светило современной медицины, занятое вопросами глобального уровня, в клинике появлялся только по большим праздникам, в отделении все прекрасно знали, кто на самом деле в доме хозяин. Как специалист она, по общему мнению, была вне конкуренции, но из всех стилей руководства, если сравнивать таковые с государственным устройством, предпочитала один - диктатуру. На работу она приходила раньше всех, и своим зычным, сиреноподобным голосом начинала всех строить и гонять, неутомимо занимаясь этим весь день напролет. Ее бесчисленные перемещения из одного конца длиннющего КДО в другой были слышны задолго, как приближение бронепоезда, даже через толстую дверь моей одноместной люксовой палаты. Нарваться на ее нагоняй мог в отделении любой – уборщица, сестра, врач, пациент. Я не раз видел, как у попавшихся ей под горячую руку ординаторов – мужчин немелкой комплекции, на лбу выступает испарина. C младшим персоналом она вообще не слишком церемонилась. Особую «любовь» у нее вызывала ее помощница – медсестра со странным именем Гена. Странными у них были и отношения – замзавша гоняла помощницу по отделению, как вшивого по бане, в то время, как та, словно кошка со скверным характером, главной своей обязанностью считала не выполнить очередное распоряжение патронессы и вообще всячески вывести ее из себя. Трубные призывы: «Гена! Гена! Да где ж ты ходишь?!» с регулярностью курантного боя раздавались то в одном, то в другом конце КДО. Один раз я наблюдал картину: Марья Феофановна, белая от того, что уже полчаса не может найти оруженосицу, остановилась посередине центральной рекреации отделения, уперла руки в боки на уровне, где у большинства людей проходит талия, набрала в легкие критическое количество воздуха и завопила так, что задрожали стекла в окнах, а рыбки в аквариуме повсплывали брюхом вверх: «Гена-а, блиа-а-ать!» Да, это, я вам доложу, было что-то: это был не человеческий крик, это был рев разъяренного тиранозавра. Сестры за стойкой рисепшн присели, так что их перестало быть видно, а из ближайшей палаты в коридор с выпученными глазами выскочил, таща за собой стойку с капельницей, дедок-пациент с пеехваченной широким бандажом грудью, свидетельствующим о перенесенной операции на открытом сердце, да еще и со слуховым аппаратом в ухе, бормоча: «Что, что? Я Гена, кто Гену звал?» Несмотря на непререкаемый авторитет, базирующийся, что редкость, как на страхе, так и на уважении, за глаза страшную диктаторшу все звали просто Фофа, наверное, чтобы за стебом скрыть этот самый страх.      

Надо сказать, что лично у меня с Фофой сразу сложились очень хорошие отношения. Не только потому, что со своей дорогостоящей операцией и пребыванием в люксовой палате я был VIPом, но и что, попав в Чазовский не с улицы, а по очень-очень «правильной» рекомендации, я был, к тому же, что называется, «свой». А еще я умел слушать и не умничать по поводу состояния своего здоровья, четко осознавая, что ни черта в этом не понимаю.  В общем, прониклась она ко мне, и даже взяла в привычку по вечерам, перед уходом, заходить в мою палату, - как я понял, не столько, как мой лечащий по сути моих проблем, а так, потрепаться. И то: целый день на всех орать – умом двинешься, надо же с кем-то и просто поговорить. Вот и сегодня она зашла ко мне уже в восьмом часу вечера, с размаху плюхнулась в удобное кресло у окна (такие были только в «одиночках») и с наслаждением вытянула ноги.

- Устаете за день? – с придурковатым видом брата из «Брата-2», сочувствующего американским таможенникам: «Болеете?» начал я беседу.

- Ой, и не говорите, Родион Георгиевич! – как спущенная с поводка гончая по команде «фас!», понеслась жаловаться Фофа.

- Марья Феофановна, давайте просто – Родион, - перебил ее я, потому что врачиха, будучи, видимо, не в силах запомнить, как меня по батюшке - Григорьевич или Георгиевич, дабы не попасть впросак, сжевывала мое отчество до чередования букв, точно в нем присутствующих, так что получался я у нее то «Родион Георч», то «Грорч», а то и вовсе просто «Горч».

- Да, хорошо, Родион Горч, - кивала она. – То есть, тьфу, просто Родион. За день столько на… общаещься с разными м-м… медиками, что ноги просто отваливаются! А сегодня – красный день календаря, представляете! – наше солнце к нам пожаловало.

- Это кто ж такой? – переспросил я.

- Как кто? – удивилась Фофа, видимо, не в силах уразуметь, что я не понимаю, кто имеется в виду. – Солнце наше, акадэ-эмик, без пяти минут главный кардиолог всея Руси, заведующий КДО, мой шеф. Вне графика, представляете? Я его вопрошаю: чем, так сказать, обязаны-с? А он: мне сообщили, что у меня в отделении дела хуже пошли. Представляете – ему сообщили! Я пытаюсь уточнить: что значит – дела хуже пошли? Хуже, чем у кого? Или, может быть, чем когда? Или, так сказать, вообще? В чем, если можно так выразиться, хужесть заключается? А сама думаю: неужели опять что-нибудь хирурги-суки накосячили, стент криво воткнули? Ага, так было недавно. Ерунда, в общем, бывает, поправили бы, да и все, только человек пошел с претензией не к нам, а через дорогу, в Бакулевский. Те раздули, я получила по первое число. Ну, думаю, поубиваю всех. Ан нет, ларчик, оказывается, просто открывался – уменьшились поступления, стих, так сказать, бурлеж финансовых потоков. Мы ж за люксовые палаты проводим, как за обычные, а разницу приходует Оксана, доверенное лицо шефа. Куда она там ее приходует, я не знаю, только когда выручка падает, солнце сразу восходит на нашем небосклоне, как сегодня. Я объясняю: половина одиночек на ремонте, а он – ничего не хочу знать! Твою, говорит он, мать! Должна обеспечить, бть! Я спрашиваю: из каких я вам источников обеспечу? А он – вопрос не ко мне. Если не можете решить проблему, добавьте из своих. Из своих, ага! Приснились ему эти «свои», что ли? Придется опять у народа из зарплаты выдирать: у сестер по пятерке, у ординаторов по десятке и дальше по иерархии – кто иерархичнее, с того и выдеров больше.

- Как же они жить-то будут? – искренне недоумевал я. – У вас ведь оклады, поди, не как в Госдуме?   

- Совсем не как, - подтвердила Фофа. – Ничего, с пациентов нащиплют, вон - с голоду никто не пухнет.

Я слушал, офигевал, но, к счастью, порыв к сливу обличительной информации у Фофы иссяк, и она перешла на дела более утилитарные.   

- Значит так, Родион э-э-э… ах, да, просто Родион, - шлепнула себя по коленке Фофа. – Завтра оперируемся. В третьем заходе, это ближе к обеду. Девочки за вами приедут, отвезут. Не нервничайте, операция пустяковая, все будет хорошо. Да - с утра ничего не есть, не пить. Клизму сестра попозже придет сделает. Вы побрились?

 - В смысле? – не понял я, проводя рукой по щеке с трехдневной щетиной. – Это - то зачем?

- Да не тут, - раздраженно махнула на меня Фофа. – Там, пониже пояса, повыше колен. Если получится, конечно, через руку сделаем, но если нет, придется через бедренную артерию входить. Значит, на всякий случай надо побриться. Вам что, не сказали?

- Нет, - помотал головой я.

- Все, убью Генку, нахрен, - мечтательно закатила глаза к потолку Фофа.

- Блин, как же там изголиться все побрить-то? – хмурил лоб я. - Да у меня и нечем.

- Ладно, не парьтесь, - посоветовала Фофа, тяжело вставая с кресла. – Сестра придет клизму делать,  дадите ей пятьсот рублей, она вас побреет. Только больше не давайте, а то они избаловываются, начинают расценки задирать. Ну все, Родион э…. ах, да, просто Родион - до завтра. 

И, едва не цепляясь узлом уложенных на макушке волос за притолоку двери, Фофа покинула мою палату.
 
                                                                       *****

Я уже засыпал, когда раздался осторожный стук в дверь.

- Да, да, - прокашлялся я. – Входите.

Дверь открылась, и в палату вошла невысокая девчушка в халате навырост. Было ей вряд ли более двадцати лет от роду, и даже предвечерние сумерки не могли скрыть, что она – огненно-рыжая, и вся в веснушках.

- На клизму пройдемте, - строго сказала она.  – Кабинет номер семь, догоняйте.

 На двери кабинета номер семь красовалась устрашающая вывеска «Клизменная». Я вошел вовнутрь, и слегка оробел. Большую часть  облицованного до потолка грязно-розовой плиткой помещения занимала застеленная медицинской пленкой кушетка, в углу за подобием низкой ширмы приютились унитаз с раковиной, причем казалось, что для того, чтобы на этом унитазе устроиться, нужно, согнувшись пополам, втиснуть себя под раковину. Рыжая сестра, натянув на руки перчатки, колдовала с подвешенной на стойке темно-красной резиновой грелкой, предназначение которое в контексте вывески на двери и свисавшей из грелки длинной резиновой трубки явно было не греть, а – клизмить. Закончив колдовать, рыжая, держа трубку с белым пластиковым наконечником, словно копье, острием вверх, скомандовала:

- Штаны снимать, на кушетку ложиться.

Несмотря на очевидную безопасность ситуации я почему-то немного нервничал, и в результате лег на кушетку задницей к стене.

- Ой, пациент, вы не той стороной легли, - прыснула рыжая. – Я вам как клизму, через стенку буду делать?

Я покраснел со стыда и перевернулся на кушетке.

- Колени подтяните, ягодицы раздвиньте, - выдала рыжая новую команду, в слове «ягодицы» сделав ударение на букве «я».

Я безропотно подтянул и раздвинул; рыжая зачерпнула из большой стеклянной банки вазелину и, совершенно бесцеремонно пересекая пальцем границу, смазала мне анальное отверстие.

- Так, сейчас будет, может быть, немножечко больно, - сказала она, при этом критически эдак посмотрев на наконечник – типа, от чего тут может быть больно?

Она воткнула в меня наконечник (я почему-то про себя назвал его штуцером) и открыла краник на грелке. Теплое потекло в меня, и сразу захотелось по-большому.

- Так, наша задача – терпеть как можно дольше, - тоном лектора из общества Знание произнесла рыжая. – Вы пациент крупный, малым количеством жидкости вас не промыть, и тогда завтра на операции может случиться энцидент.

Нет, она совершенно отчетливо произнесла звук «э» в начале слова «инцидент» - энцидент. Я фыркнул, но рыжая сразу меня осекла:

- Нечего тут фыркать, Фофа нас тогда точно убьет.

Я с трудом сдерживал смех, четко ощущая, что если рассмеюсь, то «энцидент» случится прямо сейчас. Скоро сдерживать позывы не стало никакой мо;чи, о чем я рыжей и заявил.


- Какой вы нетерпеливый, - отчитала меня она. – Ладно, давайте выну.
Она с чпоканьем вытащила из меня штуцер.


- А теперь бегите, - тоном Дженни из фильма «Форест Гамп», кричащей: «Run Forest, run!», сказала рыжая. – Здесь под раковинку вы не поместитесь, проверено.

Я рванул по коридору и приземлился на унитаз в своей одиночке ровно в ту секунду, когда мои абдоминальные мышцы уже готовы были сдаться. Опорожнившись и вымывшись, я вспомнил, что еще нужно бриться.

- Это опять вы? – неприветливо встретила меня через плечо рыжая, чем-то явно хлоросодержащим протирающая кушетку. – Еще хотите? Понравилось?

Последнее слово она произнесла уже, скорее, игриво.

- Мне Марья Феофановна сказала, что вы меня побреете, - изложил я. – Вот деньги.

И я протянул ей сложенную пополам пятерку, - других купюр у меня просто не было. Рыжая пару секунд смотрела на деньги, потом сняла перчатку, молча приняла от меня банкноту и спрятала ее в карман.

- Снимайте штаны, ложитесь на кушетку, - сохранив повелительное наклонение, но сменив инфинитив на второе лицо, сказала рыжая. – Да не так, на спину. Кстати, меня Настей зовут.

«Офигеть», - почему-то подумал я, но не ответить счел совсем уж бестактным.

- Родион, - представился, в свою очередь, я, подтягивая колени к подбородку.

- Вас с пеной или без пены брить, Родион? – деловито спросила Настя, доставая откуда-то безопасную бритву.

- Почему без пены-то? – опешил я. – С пеной. И новой бритвой, если можно.

- Обижаете, - качнула головой Настя. – У нас бритвы одноразовые. И многие без пены предпочитают.

Я принял первые движения лезвия по своим паховым зарослям, размышляя над флуктуациями русской души, считающей, что одноразовую бритву нельзя при желании использовать повторно и предпочитающей при наличии пены брить промежность без таковой. Но через пару минут от досужих размышлений мои мысли были отвлечены некоей естественной реакцией нестарого еще мужского организма на прикосновения у себя в потенциально эрогенной зоне. Проще гворя, у меня началась спонтанная эрекция. Мне было стыдно, но поделать с этим я ничего не мог. С минуту мой брадобрей еще пытался как-то обходить это явление и бритвой, и вниманием, но скоро не замечать его стало, похоже, невозможно.

- Гм, - сердито сказала она, явно пытсь привлечь мое внмание. – Гм, гм!

- Гм-кха! – поддержал ее я, сделав вид, что у меня тоже в горле запершило.

- Нет, ну вы же сделайте что-нибудь с этим вашим безобразием! – воскликнула тогда она, всплеснув руками.

Кусок пены с бритвы шлепнулся мне в лоб.

- Нет, ну а что я могу поделать?! – тоже в мажоре ответил я, вытирая пену. – Это не безобразме, а естественная реакция организма, вы как медик должны понимать.

Настя открыла рот, явно чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но не нашлась и, недовольно фыркнув, была вынуждена продолжила свою работу.

- Естественная реакция, - бормотала она про себя, яростно шурудя бритвой у меня в паху. – Чать, не грудное дите, управлять надо своими реакциями! 

Я хоть и не мог не оценить юмор ситуации, но мне было, скорее, неудобно, чем смешно, и в результате предпринятых усилий по самовнушению мой вставший на дыбы пенис начал потихоньку опадать.

- Ну, все, готово, - буркнула Настя, вафельным полотенцем протирая мою мошонку от остатков пены. – Зеркала нет, но уверяю, что у хирургов претензий не будет. 

Чувствуя себя почему-то менее защищенным, чем до бритья, я встал и натянул штаны.

- До свидания, - сказал я Насте, стараясь не смотреть на нее. – Извините, спасибо.

- Господи, куда ж вы с таким-то вот? – вдруг с укором выпучила свои ярко-голубые глаза Настя, кивая на мое выпирающее сквозь штаны хозяйство. – Да и сдачи у меня нет.

- И что? – наморщил лоб я, пытаясь уловить связь.

- А то, - назидательно ответила Настя, почему-то пряча взгляд. – Если хотите, ложитесь назад, я вам миньет сделаю. 

Секунд пять я пребывал в состоянии полной гроги. И от неожиданного «непристойного предложения», конечно, но едва ли не больше – от мягкого знака в слове «миньет». Желания рассмеяться и заплакать одновременно раздирали меня, но в результате я не сделал ни того, ни другого. Истолковав мою нерешительность по-своему, Настя белозубо улыбнулась:

- Да вы не стесняйтесь, это я не всем предлагаю. Это я от чистого сердца.

Ну, как можно отказаться от минета, предложенного от чистого сердца? Ответ – никак, особенно, если уже пару недель свое «alter ego» никому, как говорится, «на побывку» не пристраивал, и твоими поступками время от времени начинает управлять та часть сознания, которая гнездится существено пониже пояса. Я снова спустил штаны и лег на спину на кушетку, радуясь, что не нужно никуда подтягивать колени. Настя придвинула табуретку, села на нее и склонилась над моими гениталиями. Сосала она хорошо, я бы сказал, по-медицински качественно, и скоро ощущения полностью вытеснили остатки разума у меня из головы.

- Ты можешь раздеться? – пробормотал я, испытывая острый дефицит тактильных ощущений.

- Фачем эхо эще? – не разрывая контакт своего рта с моим членом, довольно раздельно спросила Настя.

- Хочу… трогать тебя, - с трудом подобрав внятное объяснение, пояснил я.

- Т’охай так, - разрешила Настя, расстегивая две пуговицы на халате.
 
Я протянул руку ей за пазуху, нащупал прохладную грудь с остро-твердой пипкой соска, с наслаждением сжал и сразу кончил. Настя подождала, пока я отдергаюсь, встала, сжав в гузку губы, метнулась к раковине, сплюнула и начала полоскать рот, - очевидно, проглотить сперму после окончания она считала верхом неприличия. Я встал, в бесчисленный раз за последний час натянул штаны.

- Подожди, - прильнула ко мне Настя. – Пять тысяч все равно много, нехорошо. Давай, я приду к тебе через часок, а?

И заглянула мне в глаза. Ее радужка была голубее майского неба. Разум подсказывал, что намечающаяся эскапада накануне перации слишком уж авантюрна, но отказать таким голубым глазам, при этом явно обладательницу этих глаз сильно отказом обидев, не было никакой возможности.

- Приходи, - кивнул я. – Я буду ждать.

Она пришла через сорок минут, заперла за собой дверь и, скинув халатик, под которым предусмотрительно уже ничего не было, юркнула ко мне под одеяло. Она была холодная и гладкая, и от нее - я раньше считал, что это так, метафора – точно пахло молоком. Мы трахались без передыху часа полтора, я «поразил мишень» еще дважды.

- Хватит тебе уже, - лежа на моей груди, тяжело дыша, сказала Настя, - у тебя ж завтра операция. Стенокардии хоть нет? За грудиной не жжет? А то был бы Фофе подарочек – сердечный больной помер в объятиях затрахавшей его медсестры! Тьфу, тьфу, типун мне! Ладно, пора уже, а то «деж» хватится. 

Она встала, надела халат прямо на голое тело.

- Не увидимся больше, - с сожалением сказала она, держась за ручку двери. – Я утром сменюсь, следующий раз через трое суток, тебя выпишут уже. Ты хороший.

И она выскользнула из палаты. Я еще с полчаса сожалел, что не взял у рыжей Насти номер телефона, потом смирился и заснул.
                                                                  
                                         ****

Разбудил меня ни свет, ни заря зычный рык Фофы где-то в другом конце отделения, а скоро и она сама буквально ввалилась ко мне в палату.

- Ну, готовы, Родион… э-э, ну, неважно, - спросила она с порога. – Почистились, побрились?

- Да, да, - протирая глаза, ответил я. – Все в порядке. На кого вы там так ярились-то?

Фофа оглянулась через плечо, потом зашла целиком, прикрыла за собой дверь.

- А процедуры вам Настя ведь делала? – прищурив глаз, хитро спросила она.

- Да, - ощутив, как сердце катится в пятки, ответил я. – То есть, наверное. Рыженькая такая.

- Ага, рыжая-бесстыжая! – закивала головой Фофа. – Выгнала ее сейчас нахрен, чуть морду не набила! Чего учинила, блять такая: трахаться на дежурстве! Я ей, сучке, еще «тридцать третью» - какая она сейчас, восемьдесят первая? - в книжку накатаю!

И отвернулась уходить. Я замер. Бли-ин, как же я девку подставил-то! С Фофы уволить сотрудницу по статье станется, Салтычиха, похоже, конкретная.

- Это я, Марья Феофановна! – сделал я мысленно шаг из строя вперед. – Я во всем виноват.

- Да причем здесь вы? – оборачиваясь, махнула на меня рукой Фофа. – Вы, что ли, извините за выражение, трахались с нею в клизменной? Я сегодня, как чуяла, пораньше пришла, глянь, а в клизменной свет горит, под дверь пробивается. Я дверь открываю, а та-ам! Эта сучка рыжая с дежурным врачом на кушетке вверх тормашками! Я их прям, что называется, с горочки сняла. Этот выгораживал, врал, что, мол, любит, жениться собирается. Ну, досталось ему по первое число, джентельмен хренов! Его-то я не выгоню, где я врача нормального найду? А эта даже отпираться не стала, еще смотрит своими бесстыжими глазищами эдак вызывающе. Ну, я ей устрою пышные проводы, будет знать, как у меня в отделении совокупляндию устраивать!   

И ушла, громко хлопнув дверью. Я думал о рыжеволосой голубоглазой Насте все время, пока не пришли сестры и голого, укрытого только одной простыней, повезли меня на операцию, - тут я сразу забыл о ней. А вот сейчас вспомнил и подумал: не самым ли необычным и запомнившемся, если разобраться, был этот короткий секс с нею? Может быть, может быть.

Глава 11. http://www.proza.ru/2017/05/15/2177


Рецензии
Какие страсти кипят в клиниках! Любопытно, любопытно! )))

Дарина Акс   21.05.2017 18:14     Заявить о нарушении
Да, вот так во!) Медсестрой не планируете устраиваться?))

Медея Акерлид   21.05.2017 18:20   Заявить о нарушении
Надо подумать, надо подумать )

Дарина Акс   21.05.2017 18:38   Заявить о нарушении
Сама Медея пожаловали на мою авторскую страницу. Что-то будет...

Роман Огнев   21.05.2017 18:54   Заявить о нарушении
Правильнее было бы в этом стиле написать: "пожаловали-с". А что вы хотите, чтоб было?)

Медея Акерлид   21.05.2017 18:56   Заявить о нарушении
Вот так придёшь к людям со своей широко распахнутой душой, чтобы посеять в них разумное, доброе, вечное, а они не оценят тебя по достоинству. Поэта может обидеть каждый...

Роман Огнев   21.05.2017 19:00   Заявить о нарушении
Дык вы посейте прежде, потом оценим. Цыплят, известно, по осени считают))

Медея Акерлид   21.05.2017 19:01   Заявить о нарушении
А ещё я человек очень добрый и миролюбивый. С мягким, уступчивым характером...

Роман Огнев   21.05.2017 19:05   Заявить о нарушении
Где-то я это уже слышала)

Медея Акерлид   21.05.2017 19:09   Заявить о нарушении
Знают взрослые и дети,
Лучший я поэт на свете...

Роман Огнев   21.05.2017 19:22   Заявить о нарушении
Знают взрослые и дети
Страшный сказ про злобных йети(

Медея Акерлид   21.05.2017 19:28   Заявить о нарушении
С криками "Ой, мама !"
Побежал я прямо.

За кустом затих.
Завершаю стих...

Роман Огнев   21.05.2017 23:25   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.