И пожнешь бурю

Жизнь Ларри текла спокойно и размеренно, пока он не повстречал бродячего проповедника. Собственно, жизнь всего городка текла спокойно и размеренно, пока туда не забрел тот тип. По правде говоря, проповедник встретил Ларри, а не наоборот, во всякому случае ему хотелось так думать. Особенно после всего, что случилось месяц назад, неимоверно жарким июлем. Вроде как Ларри оказывался виноватым, что притащил чужого, а ежели чужой сам за ним увязался – то вроде как и нет. Никто Ларри прямо и не обвинял, даже разговора про то не заходило, но вот с той самой ночи он чувствовал себя как-то нехорошо. Будто соучастником стал, и все понимают, только в лицо сказать не хотят.

Ларри наткнулся на проповедника возле старой железной дороги. Ее начала строить какая-то компания еще задолго до рождения Ларри, а потом разорилась, или еще что, только дорогу так и не достроили. Рельсы заканчивались рядом с городком, поржавевшие и заросшие сорняками. Возле них разрастался низкий кустарник, плавно переходящий в редкий лес. Кусты медленно подступали к рельсам, угрожая в скором времени поглотить их потоком грязноватой, буйной зелени.

Был апрельский полдень, денек выдался погожий, солнце грело в самый раз, как положено, не жарко и не холодно. Ларри валялся на траве, медленно пережевывал кончик острого стебля и, прищурившись, смотрел в небо, на вяло ползущее маленькое облачко. Он гадал, закроет облачко солнце, или пройдет мимо, и если закроет, то как надолго. Слабый ветерок не особо и старался, и оно тащилось по небу, как отбившееся от стада – само не знает, куда тащится, потому и не торопится. Ларри так увлекся, что не услышал шороха шагов по траве, и опомнился только, когда ему на лицо упала явно посторонняя тень. От неожиданности Ларри даже не приподнялся, а привскочил, будто в лицо ему выплеснули ведро ледяной воды. Перед глазами пошли красные круги, все проклятое солнце, и он видел только тощую, черную фигуру, заслонившую сразу кусок неба и с солнцем, и с облачком. Ларри зажмурился, опять открыл глаза, кажется, помогло.

—Добрый день, - фигура вежливо кашлянула и немного подвинулась.

Вместо ответа, Ларри напоследок пожевал травинку, выплюнул ее, поднялся и бесцеремонно уставился на незнакомца. Тип оказался таким же худым и вытянутым, как и снизу вверх. Даже его физиономию как растянули в длину и приплюснули по бокам. Весь в черном и наглухо застегнутом, почти на голову выше Ларри, он ему напомнил насекомое, вроде комара.

—Ты кто такой? – подозрительно спросил Ларри, стараясь заглянуть за спину типа, вдруг он не один.

—Проповедник, - скромно ответил незнакомец.

Так оно и пошло, имени чужого так никто и не узнал, проповедник и проповедник. Никому и в голову не приходило больше спрашивать, как-то само по себе прижилось, как и не было у пришлого другого имени.

—Чего тебе здесь надо? – Ларри хмуро сплюнул в кусты. Его подозрительность никуда не делась, мало ли, всякий может кем угодно назваться. С чего вдруг проповеднику шастать по лесам, да и он точно не местный, нигде в окрестностях его никто не видел. Если бы увидели, давно бы рассказали.

—Ничего. Я бреду. Странствую. Ищу, как говориться, паству свою, - проповедник длинно вздохнул и поджал губы, скорбно наверное, Ларри не разобрал. Его одолевали тяжелые сомнения. Редко когда Ларри занимался такой напряженной умственной работой. Может, этот странный тип и врет, ну и пусть себе тогда идет дальше, по рельсам, ему, Ларри, до него дела нет. Ну а если не врет?

Ларри опять сплюнул в кусты, но в голове не прояснилось. А страдал он так потому, что с жизнью религиозной в городке дела шли плохо. Проще говоря, городок уже который месяц обходился без проповедника. Да что там месяц, наверняка почти год. Прежний проповедник однажды, утром в воскресение, спятил: собрал вещи, и то не все, половину оставил, и уехал, еще до полудня, даже не прочитал проповедь. Потом, в переполненной по случаю пивной, находились те, кто рассказывал – давно он собирался все бросить, надоело, мол, жить в глуши, талант его пропадает. Какой талант, никто, правда, ответить не мог, ничего такого за проповедником особого не замечали. Да и проповеди он читал, честно сказать, скучно, без старания, слушаешь, и ничего не чувствуешь, только зевать хочется. А через пару месяцев пошли слухи, что проповедник теперь в большом городе, хорошо устроился, читает в приличной церкви. Ну оно и к лучшему, не зря, значит, уехал, зла ему за это никто не желал. В городке сперва людям странно было, в воскресение никуда идти не нужно, а потом привыкли. Только все равно чего-то не хватало.

—Я смотрю, город неподалеку, - проповедник снова вежливо покашлял, путая и без того нестройные мысли Ларри. – Как бы остановиться у вас? – он как сам с собой говорил, не спрашивал, а про себя прикидывал.

Ларри совсем уж в упор уставился на проповедника, будто старался рассмотреть, что он думает. Не походил тот на человека, которому у них по своей воле остаться захотелось бы. Городок их был навроде тех, что строят на скорую руку, из одной улицы и домов, какие и бросить, если надо, не жалко, а по улице ветер носит всякий мусор и сухую траву, сбитую в комья. Только в их городке побольше одной улицы, и дома покрепче, но если присмотреться, ненамного. Вот и вся разница. Нужно стать совсем отчаявшимся, чтобы прийти и остаться жить в таком месте. Проповедник, хотя и выглядел не очень, на совсем отчаявшегося не походил. Правда, Ларри не то, чтобы хорошо разбирался в людях, со своими все просто, а как с чужими, разве поймешь, что они такое, вот так сразу. Вот и проповедник, вдруг не нравятся ему большие города, захотелось туда, где потише и людей поменьше. Ничего плохого не случится, если он у них поживет. Зато найдется кому читать проповеди по воскресениям. А захочет, тоже, как прошлый, уедет, привыкнут заново.

—Можно и остановиться, - после долгой тишины, наконец, хмуро произнес Ларри. – Идем что ли.

—А как у вас c церковью? – поспевая за широко шагающим, сунув руки в карманы, Ларри, на ходу спросил проповедник. При своем росте, шагал он мелко и нескладно, клонясь вперед, как собираясь перегнуться пополам.

—А что с церковью. Стоит, - неопределенно бросил Ларри, не оборачиваясь. Проповедник опять длинно вздохнул и больше ничего не сказал до самого городка.

Вот так оно и случилось. И сейчас, через месяц после той душной июльской ночи, Ларри изо всех сил хотел верить, что проповедник увязался за ним сам, а он, Ларри, ничего не мог поделать. Вот только если бы он тогда сказал, что нельзя у них останавливаться, и шел бы проповедник лучше дальше да побыстрее, никто ему в городке не обрадуется, все пошло бы иначе. Ничего бы не произошло, не разреши Ларри тощему, похожему на комара проповеднику пойти с ним тем солнечным апрельским днем. И как бы Ларри не старался, избавиться от мерзкого, муторного чувства не получалось.

Проповедника приняли, как водится, сперва настороженно. Черная вытянутая фигура вроде как совсем не вписывалась в ряд загорелых физиономий и девичьих шляпок с цветами побольше да поярче. На проповедника пялились все, даже девицы, каким не слишком то и положено, а рыжая Лиз просто встала на обочине и принялась хохотать на всю улицу, чуть не падала, так смеялась. Разве что пальцем не показывала, хотя и без того ясно, с чего ей так весело. Проповедник прошел мимо и так на нее посмотрел, приостановился и уставился прямо в лицо. Только Лиз не из таких, кого смутить или испугать можно, голову закинула, смотрит в ответ и улыбается, бесстыдно совсем, нахально, вот-вот опять засмеется. Проповедник постоял и дальше пошел, что ему делать. Отчаянная Лиз девчонка, и красивая, ничего не боится, как бешеная бывает, смелее иного парня, что ей тощий пришлый, хоть и проповедник.

Так вот, настороженно приняли, но потихоньку привыкли. Проповедник не мешал никому, в пивную не заходил, бродил под вечер по улицам и все крутился вокруг церкви. Ларри как его привел, сразу отвел к Мэйсону, тому, который за ней присматривал. То есть Мэйс должен был за ней присматривать, пока не найдется новый проповедник. Мэйс взялся за дело старательно, ходил важный, еще бы, ему поручили, а не кому другому. Только скоро ему это занятие надоело, Мэйсу потому ничего такого и не поручали, начинал он всегда так усердно, что смотреть на такую работу страшно, а потом бросал, скучно ему становилось. И ни за что Мэйса дело довести до конца не заставишь, у него уже новых дел десяток. Его за церковью смотреть назначили, потому что никто больше с ней связываться не хотел. Неизвестно, когда новый проповедник появится, да и не верил никто особо, что объявится он, а зазря время на пустую церковь кому тратить понравится. Вот когда Мэйс ее забросил, никто ему ничего не сказал, всякий бы забросил на его месте.

Мэйс как увидел проповедника, глаза вытаращил, а как узнал, что пришлый – проповедник, чуть на ступеньку не сел. Ларри его поймал дома, на крыльце, Мэйс куда-то бежать собирался, но Ларри не дал, подумал, дело срочное. Разъяснил тому, что и как. Мэйс молчал, слушал, закатал рукава рубашки, заново опустил, начал пуговицу нащупывать. Только не мог никак, потому что ее там и не было. У Мэйса на рубашке всегда половины пуговиц не водилось. Потеребил он, значит, рукав, и так вежливо проповеднику – не хотите, мол, у нас остаться, проповеди по воскресениям читать и все такое? Прежний наш проповедник давно съехал, церковь пустая, и людям не по себе, слова Господа нашего не хватает. Нельзя городу, даже маленькому, без проповедника. И дальше все так, минут пять говорил. Мэйс хоть и ненадежный, но если постарается – говорить красиво умеет. Хоть и не учился нигде, само получается. Ларри мог поручиться, что проповеднику понравилось. У него даже физиономия порозовела, стала не такой кислой. Правда, в ответ он много не сказал, что-то про волю Божию, что его сюда вовремя привела, и раз так – останется он.

У Мэйса радость на лице написана, еще бы, ему теперь по всем правилам за церковью присматривать не надо. Он в дом, чуть не сразу – обратно, проповеднику ключи в руку сунул и убежал почти, как боялся, что тот передумает.

Так что проповедник с того дня и вертелся у церкви, и внутри пропадал не меньше, обживался наверное. Люди делали вид, что им все равно, когда мимо проходили, а не выдерживали, косились на двери, любопытно, чем он там занимается. В тот вечер, когда Ларри заявился с проповедником, в пивной только и шел разговор, что про него. В городке новое редко случалось, потому и радовались даже мелочи, какой придется. А тут целый проповедник. Заглянула даже рыжая Лиз, хотя в пивной она бывать не любила, говорила, тесно там, и жарко слишком. Гадали, какой он будет, с виду так не очень, а как проповедь прочитает, как прежний, скучно, или по-своему? Лиз хохотала так, что кружки звенели, ее то в церковь не заманишь, скорее уже в пивную. Да ей и не нужно, все равно потом расскажут, все только и делают, что воскресенья ждут, потом разговоров на всю неделю хватит.

В воскресенье в церкви набилось столько народу, сколько в ней ни разу не бывало. Ларри думал, что успеет одним из первых, но где там, оказался зажатым в середине, между типом, похожим на бульдога в жару, с помятым в кулаке большим клетчатым платком, и толстухой в шляпе с огромными полями. Ларри никак не мог вспомнить, как зовут типа, а поля шляпы так и норовили залезть ему в лицо. Хотя день выдался прохладный, воздух в церкви уже нагревался, а еще не все пришли, к концу проповеди станет совсем жарко. Ларри уже пожалел, что пришел пораньше, пристроился бы в задних рядах, ну проповедь, что особенного, а там хотя бы ближе к двери, не намного, но прохладнее, и может тесно не так.

Церковь, по правде сказать, стараниями Мэйса сохранилась не в лучшем виде. Но и Мэйс, если подумать, не виноват, она сама по себе разваливается, так построена, наскоро, и с годами лучше не стала. Дерево высохло, доски пригнаны кое-как, криво и косо, в стенах щели, сквозь потолок солнце проглядывает. И на церковь, если честно, так себе похожа, дом как дом, только побольше и повыше, и внутри скамейки рядами. И что-то вроде кафедры, ее Мэйс сам сбил, для прошлого проповедника. Дело недолгое, так что справился, и ничего вышло, тот доволен остался.

Нынешний проповедник ничего менять не стал. Ларри так и не понял, зачем он всю неделю по вечерам в церкви торчал, все как раньше осталось. Толстуха повернула голову, и край полей ее шляпы ткнулся Ларри чуть не в глаз, тот ругнулся шепотом, церковь все-таки, увернулся, и не заметил, как проповедник появился за кафедрой. В церкви стало тихо-тихо, замученные любопытством люди ждали, когда тот откроет рот. Проповедник потоптался на месте, пошевелил шеей, выпрямился во весь длинный рост, покашлял. И тут пошло веселье.

— И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время! – вопль проповедника прорезал тишину высокой, душераздирающей нотой. Проповедник сделал, паузу, отдышался, набрал воздуха побольше, и опять. - И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем!

Ларри бы присел, если бы уже не сидел на скамейке. Толстуха в шляпе пискнула, не сама, а что-то у нее в горле тоненько запищало. Тип-бульдог выдохнул и протер вспотевшее лицо своим помятым платком.

— И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их! – надрывался проповедник, перегибаясь над кафедрой. Люди вжимались в скамейки, оглушенные и сбитые с толку таким началом, а проповедник и не думал останавливаться, распаляясь все больше и больше.

От проповеди ожидали всякого, но точно не такого. Ларри человеческим потоком вынесло на улицу, где он на непослушных ногах прошел пару шагов в сторону и присел на кучку досок. Их притащил Мэйс, когда еще начал присматривать за церковью, хотел что-то подремонтировать, но бросил, так они до сих пор недалеко и валялись. Ларри потряс головой, помял ладонями уши, в них отчетливо звенело. Вот тогда, сидя на досках и тупо пялясь на уже основательно подросшую зеленую травку, он в первый раз еще смутно почувствовал, что не стоило ему приводить проповедника.

Тот видно собирался обосноваться в городке надолго, потому что начал с самого Всемирного потопа. Проповедник орал без умолку, то вытягивался во весь рост, то перегибался почти пополам, точно похожий на странное, черное насекомое. Весь острый и нескладный, он дергался над кафедрой, то вскидывая руки вверх, то тряся ими перед собой в воздухе, и орал, вопил, Ларри никогда бы не подумал, что в таком тощем теле столько сил на такие вопли. У проповедника оказался неприятный, резкий, пронзительный голос, от него уже хотелось заткнуть уши или убежать куда подальше, где потише. Куда делся вежливый, тихий пришлый, наклонившись чуть вперед, вышагивающий по улице под оглушительный смех рыжей Лиз.

Вечером, как обычно, собрались в пивной. Сидели и молчали, глотали пиво, сосредоточенно рассматривали пену на боках кружек. И сказать то было нечего. Вот и новый проповедник.

А потом он понравился. Не всем, конечно, и не так уж, чтобы совсем, но что-то в городке как заполнилось, стало таким, как надо. Церковь больше не стоит, месяцами запертая, и по воскресеньям есть куда пойти, живее так, веселее что ли. И городок у них теперь, как положено, есть свой проповедник, и проповеди, если так прикинуть, он читает намного лучше, чем старый. Да куда там старому, тот мямлил как по написанному, а нынешний как старается, сразу видно – от души говорит.

Ларри сходил на проповедь еще два раза, больше не выдержал. Может проповедник и правда хорош, но не мог он так. Библию Ларри не читал, не пришлось, открывал, правда, листал, но дальше дело не пошло. Однако, он подозревал, что проповедник читал ее по-своему. По нему выходило, что все люди – нечестивые, погрязшие в мерзости греха, и Бог только и делает, что карает несчастных грешников, как они того заслуживают. Описание того, как именно Господь карает, доставляло проповеднику неописуемое удовольствие. Его вытянутая физиономия розовела, он закатывал глаза к щелястому потолку, как в экстазе, и орал с особым выражением. За три раза Ларри так и не услышал ничего, откуда бы следовало, что Бог, в сущности, неплохой парень, а не такой уж вечно злой и жестокий засранец. По словам проповедника выходило, что как раз злой и жестокий. Ларри так не нравилось. Ну а раз не нравилось, он справедливо решил в церковь больше не приходить, невелика потеря.

Так продолжалось два месяца. А потом наступил июль, сухой и жаркий. В городке не помнили такой жары, ни вечер, ни ночь не приносили прохлады, про ветер совсем забыли. Солнце жгло с раннего утра до серо-синих, дымных сумерек. Трава пожелтела, и листья морщились, почти не давая тени. Люди жили, как в полусне, двигались медленно, говорили мало и нехотя. Работа валилась из рук, перед глазами все плыло, а горячий воздух сдавливал горло, сушил рубашку, через минуту опять насквозь мокрую.

Казалось бы, в такую погоду не до проповедей. Но проповеднику и жара была ни по чем. На него она наоборот, действовала, как хлыст на норовистого жеребца. Исправно каждое воскресение с кафедры звучали вопли о великой засухе, как наказании за прегрешения. Комариная фигура проповедника резко сгибалась и разгибалась, голос носился под совсем рассохшимся потолком, над одуревшими от жары и проповеди прихожанами. Но все бы обошлось, если бы в одно такое воскресение в церковь не зашел Арсон.

В тот день Ларри потащился на проповедь. Он сам не знал, с чего вдруг, сколько времени не ходил, а здесь ноги сами понесли к церкви. И чувствовал же, что не надо, шел, и внутри становилось все тоскливее, противнее, так и хотелось развернуться, пока не поздно. Ларри не отличался суеверностью, но потом, иначе как вмешательством сверхъестественных сил, свое поведение объяснить не мог. Трава на церковном дворе из зеленой стала желтовато-коричневой, кучка дров как лежала, так и продолжала валяться в стороне, только здорово выгорела на солнце. Как приговоренный, Ларри зашел в дверь и занял место, как раз то, что и два месяца назад, между толстухой в шляпе и типом-бульдогом с клетчатым платком. В церкви как ничего и не поменялось с того времени. Только в апреле такую жару никто и представить не мог, теперь воздух хоть бери и разливай в кружки, такой он густой и вязкий.

— И ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли! – голос проповедника ввинчивался в уши, вот кому жара в радость. Как и всегда, в черном, наглухо застегнутом, орет над кафедрой так, что слюна брызгает в стороны. Ничего его не берет, другой бы уже помер там, так в духоте надрываться.

Фигура священника заколебалась, стала вдруг совсем маленькой и далекой. Ларри моргнул, перевел взгляд с проповедника на передние ряды. И тут увидел Арсона. Он сидел на краю скамейки, широко расставив ноги, и с виду внимательно слушал, исподлобья поглядывая на проповедника. Ларри, как только его увидел, сразу не понял, а внутренним почувствовал – сейчас что-то будет.

Арсон жил на отшибе, если в их городке вообще существовала такая штука, как отшиб. В общем, дом Арсона почти вклинивался в лес, как раз там, где заканчиваются рельсы. В городке Арсон появлялся нечасто, но знали его все. Только проповедник не знал, откуда ему, пришлому, знать. Тут-то все и началось.

— И увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи! – поднапрягшись, проорал проповедник, самозабвенно тряся руками. Но не успел он собраться с силами и продолжить, как со скамеек раздался неторопливый, размеренный голос:

—Хватит уже, и так жара такая, а ты все про дым и огонь с серой, - Арсон не пошевелился, только поднял голову повыше, глядя на проповедника прямо.

Тот пару раз без звука открыл и закрыл рот, даже перестал вытягиваться над кафедрой. Но опомнился быстро, скорее, чем прихожане поняли, что происходит.

—Одумайся, нечестивец! Велик и тяжел твой грех, ибо ты сеешь ветер! – проповедник постарался, прозвучало и правда внушительно. Только не такой Арсон, чтобы испугаться крика.

Ларри не мог сказать, понял Арсон про ветер, или нет, сам он, если честно, не понял. Только Арсон медленно, так же неторопливо, как и говорил, поднялся, и пошел прямо к кафедре. Проповедник чуток попятился, как будто растерялся, а Арсон легко, рукой кафедру отодвинул, и встал прямо напротив.

В первых рядах кто-то поднялся, вслед поднялись и остальные, как на недавних похоронах, когда время выносить гроб. Проповедник смотрел на Арсона, как на бешеную собаку, что вот-вот кинется, но не отступался. Оно и понятно, как ему отступиться, на глазах у всех.

—Ты пожнешь бурю! Ты пожнешь такую бурю, что Всемирный потоп покажется тебе лужей, а Содом и Гоморра – забавой невинного ребенка! Ибо гнев Господень неотвратим, и грешникам не будет прощения! Не будет прощения, слышишь, ты, несчастный, посмевший прогневить Господа! – проповедник кричал так, что изо рта вылетали мелкие брызги слюны, оседая на лице Арсона, хранящем тупое выражение безразличия. Впрочем, все, кто хоть немного знал Арсона, понимали, что за застывшей физиономией скрывается бешеное, просто дикое упрямство. Проповедник не понимал ничего, откуда же ему знать Арсона так хорошо, как остальным. – Ты посеял ветер, и ты пожнешь бурю! – надрывался он так, что и без того хлипкие оконные стекла церкви тоненько вызванивали. Ларри показалось, что звон похож на мотив похоронного марша. – Слышишь меня, несчастный? Смотри на меня! Подними глаза, нечестивая тварь! – взвизгнул проповедник, и стекло отозвалось жалобным, комариным писком. Ларри подумал, что проповедник сам еще сильнее, чем обычно, похож на гигантского комара, стоящего на тонких ножках и размахивающего второй парой лапок. На лице Арсона не дрогнул ни один мускул. Медленно, как будто веки стали слишком тяжелыми, он поднял ровно ничего не выражающий взгляд на побитое красными пятнами, потное лицо проповедника.

—Одумайся! Еще не поздно, встань на колени и взывай, взывай к милосердию Господнему, ибо неизреченна его милость, взывай, и тебе простится! – проповедник выпрямился, как схваченный судорогой, вскинул голову вверх и потряс над ней руками жестом, который должен был показать величие Божье, но Ларри он еще больше напомнил комара на оконном стекле. Ларри зажмурился и потряс головой, зря, точно зря он пришел, чувствовал же, что не стоит. Рядом тип, тот самый, чье имя Ларри постоянно забывал, громко сопел, периодически подергивая рукой с зажатым в ней своим большим и помятым клетчатым платком. Тип явно собирался вытереть им лицо, но так и не решался пошевелиться. Сопение раздражало, Ларри так захотелось схватить платок типа и лично протереть ему мокрую физиономию, похожую на морду обиженного бульдога, что он снова зажмурился. В висках стучало что-то противное и громкое, стекло позванивало, еще немного, и он затянет тот проклятый похоронный марш, что слышал совсем недавно на похоронах вдовы Эдисон. Бедняга, померла в такую жару, пришлось хоронить на скорую руку, и все равно в доме основательно попахивало. А при жизни она была красавица, даже в свои годы выглядела так, что порой в сумерках и не разберешь, вдова то Эдисон или молоденькая девица спешит поскорее домой. Ларри уносило куда-то далеко от переполненной церкви, и очередной вопль проповедника больно ударил в уши, заставил вздрогнуть и заозираться.

—Взывай, иначе обрушится на твою голову гнев Господа нашего! – тип с лицом бульдога шумно выдохнул и протер его платком, размашисто и второпях, пока никто не видит. Проповедник вроде как вошел в экстаз, только сильнее, чем обычно. Закатив глаза под потолок и неестественно выпрямившись, он махал руками перед носом Арсона, и, Ларри мог поклясться, орал громче, чем всегда. Только он не знал еще, что на Арсона кричать бесполезно, сделаешь только хуже. Такой уж он, Арсон, станешь на него орать, злиться – и будь уверен, он сделает точь-в-точь наоборот.

—Бурю так бурю. Только какие бури такой жарой, хорошо бы дождя каплю, - губы на лице Арсона зашевелились, размеренно и неторопливо роняя слова, такие же спокойные и размеренные. Ровно так же он звал отставшего мула, все равно глупая скотина нагонит. Часть про господа и гнев, который должен непременно обрушиться на его уже давно не мытую голову, Арсон пропустил совсем.

Толстуха в огромной шляпе, завсегдатай проповедей,  вздохнула с громким, влажным хлюпаньем, в другой раз и в другом месте непременно вызвавшем бы смех и пару-тройку шуток. Но сейчас на толстуху даже не обернулись. Ларри показалось, что его стошнит. От спертого, адски жаркого воздуха пересыхало во рту и отчаянно хотелось смачно сплюнуть, пустив хорошую, длинную струю слюны, и сделать солидный глоток холодного пива. В желудке ворочалось что-то, похожее на большого ежа, и к горлу подступало кислое и мерзкое. Ларри переступил с ноги на ногу, под ботинком хрустнуло, и он чуть не втянул голову в плечи, только вовремя сообразил, что настолько громким хруст послышался только ему одному.

Проповедник как подавился на полуслове, опустил глаза и смотрел на Арсона молча, будто стараясь проглотить ком шерсти, попавший не в то горло. Арсон взгляда не отводил, серого и хмурого, как небо перед грозой. Если Арсон так смотрит – все, с ним уже ничего не поделаешь. Что он задумал, ни за что не скажет, даже если напоить его до полусмерти, а сделает, даже если пару месяцев ждать придется. Да что там месяцев, он и годами ждать станет, пока не подвернется удобный случай. Правда, такого на памяти городка еще не случалось, но никто не сомневался – Арсон подождет и от задуманного не отступится. Такой он, Арсон.

Только проповедник ничего такого не знал. И никто бы ему не сказал, хочешь стать своим – смотри и слушай. Вот проповедник и смотрел, вытаращив глаза, смотрел на Арсона, похожего на фигуру из дерева, не очень отесанную, но вполне годную и для идола, и для монумента собственному упрямству. В церкви стало так тихо, что воздух звенел от жары. Перед глазами Ларри все то плыло, то возвращалось обратно. Так плохо он не чувствовал себя даже неделю назад, когда напился так, что до сих пор не вспомнил, почему проснулся возле железной дороги, исцарапанный, с пустыми карманами и вкусом кошачьего дерьма во рту.  Правда, потом, придирчиво рассматривая особо глубокие царапины перед крошечным, грязным зеркальцем, Ларри, сопоставив их с полнейшей карманной пустотой, справедливо заключил, что без рыжей Лиз дело не обошлось. Лиз, смелая ты шлюха, когда-нибудь тебя пристрелят или перережут тебе горло за твои выходки.

Призрак рыжеволосой Лиз вильнул бедрами, и растаял в пропахшем потом и жарой воздухе. Ларри был уверен, что прошло с четверть часа, но проповедник все еще стоял и пялился на Арсона. Ларри тоскливо подумал, что они никогда не выйдут из этой маленькой, душной церкви, полусожранной жуками-точильщиками, им придет конец, прямо сегодня. Еще немного, и они сгорят в геенне огненной, про которую так старательно рассказывал проповедник только что. Если и правда есть Ад, то в нем так, как здесь, промелькнуло в голове у Ларри, и даже не хватило сил отогнать такую богохульную мысль.

—Изыйди, грешник! Нет тебе больше места в доме Господнем! – разорвал тишину вопль проповедника. Ларри даже захотелось сказать ему спасибо, терпеть дальше казалось уже невозможным. Он мельком покосился на толстую прихожанку в шляпе, у той был такой вид, будто она вот-вот грохнется в обморок. Если она грохнется, тогда все забегают, откроют двери, замахают над ней платками и шляпами, и забудут про упрямого Арсона. Ларри скосил оба глаза на толстуху, изо всех сил желая ей упасть как можно скорее, так старательно, что с кончика носа сорвалась крупная капля пота. В глазах скоро защипало от напряжения, толстуха вздыхала, но продолжала стоять упорно и монолитно.  – Изыйди, и не смей впредь переступать порог пристанища Божьего! Жди наказания, молись, и жди бури! – проповедник орал так же громко и самозабвенно, но что-то из его голоса пропало. Будто экстаза стало поменьше, да и убедительности, разбились они о спокойствие несчастного грешника. Да и вся фигура проповедника малость поникла, не тянулась больше вверх, похожая на тощего комара.

—Бури, ага, как же. Дождешься бури, - пробормотал Арсон совсем тихо себе под нос, но услышали его все. По церкви пробежал порыв, похожий на первый ветер перед грозой. Толстуха в шляпе опять хлюпнула воздухом, а тип-бульдог уже не стесняясь, как следует протер побагровевшее, лоснящееся лицо. Если Арсон так сказал – решено, что-то будет. Никто не знает, что и когда, но так просто он такое не спустит. Если Арсон решит, что его обидели, сам наизнанку вывернется, но обидчика в покое не оставит. Все в городке знали, а проповеднику откуда знать.

Так они и стояли друг перед другом – невысокий, основательный Арсон с лицом фигурки из дерева, и тощий, длинный проповедник, вскинувший пару комариных лапок. Ларри беззвучно икнул и почувствовал на языке острый, кислый вкус. Сглотнул, с трудом справляясь с тошнотой. Честное слово, такого с ним не бывало даже после самых больших пьянок. В церкви творилась какая-то мерзость, такой гадости и в пивной не случалось. Лучше бы подрались они, Арсон и проповедник, как все порядочные люди, что вконец рассорились, потом помирились бы, пропустили по стаканчику и разошлись бы мирно до следующей драки. Только Арсон не такой, он и выпить, и подраться не прочь, но здесь другое, здесь задели ту штуку, что у него внутри, не знал Ларри, как она называется, только если ее затронуть, тогда и появлялось у Арсона бешеное, дикое просто упрямство. И ничего с ним уже не поделаешь. А проповедник драться не станет, он только и горазд, что вопить и грозить геенной огненной. Но  это у него хорошо выходит, ничего не скажешь.

Арсон пошевелил челюстью, губами, сделал так, будто внутри шевелит и языком. Ларри вытянул шею, рассмотреть получше, что он делает. Арсон не спеша закончил свои движения, втянул щеки напоследок и звучно, с чувством, плюнул проповеднику под ноги. Может даже попал немного на носок  ботинка.

—Вот тебе первая капля, - громко, и как бы совсем без злости, а как обычно, за разговором где-нибудь на крыльце поздно вечером, сказал он. Сказал, развернулся, и пошел к двери, ни разу и не взглянув на поворачивающих головы ему вслед. На проповедника страшно было смотреть, наверное так выглядел тот парень, который что-то перепутал, когда убирался из Содома, и превратился в соляной столб. Или девчонка, Ларри не очень внимательно слушал ту часть, да и проповедник больше орал о сере с огнем, чем о каких-то там спасенных.  Толстуха в который раз хлюпнула и неуклюже завалилась на скамейку. Завалилась таки, машинально заметил Ларри под звук грохота, но никто и не подумал спешить на помощь. Толстуха так и осталась криво полулежать, огромная шляпа с нее упала, показав солидный пучок блестящих волос, и скатилась на пол. Арсон прошел, как разрезал густой, потный воздух на две части, и пнул дверь. В помещение ворвался свет, и сразу показалось, что до сих пор они сидели в сумерках, хотя солнце проникало сквозь окна и многочисленные щели. Ларри зажмурился, получил пинок сбоку, понял, что нужно выходить. Наощупь обойти толстуху оказалось непросто, он споткнулся о ее ноги и чуть не упал, схватился за что-то круглое и плотное, наверное, за ее колено. Тип с бульдожьим лицом толкал Ларри дальше, сквозь неплотно прикрытые ресницы тот видел темную полоску скамеек и большой квадрат света там, где дверь. Ларри толком не мог понять, как оказался рядом с ней, а потом и снаружи, его просто вытолкнули, наградив парой чувствительных пинков. Если бы Ларри, или кому другому пришло в голову обернуться, они бы увидели, что проповедник так и не сдвинулся  места, стоит рядом с кафедрой, совсем черный в солнечном свете и само солнце с ним ничего поделать не может. А Арсон уже пропал, вроде и вышел минуту назад, но пока они все проталкивались сквозь дверь, ушел, будто совсем ему не интересно больше, что там в церкви делается.

К вечеру жара не спала. Она только поменялась, стала одуряющее-муторной духотой. Воздух лип к коже, склеивал нос и горло, пропитывал одежду скользкой влагой. Солнце садилось, сумерки висели густой массой, светло-серой и тяжелой. Идти по улице – как пробираться сквозь воду, шагаешь и хочется разводить руками, помогать себе двигаться вперед через плотное, упругое и невидимое. Духота давила, закуришь сигарету – и дым идет обратно, как его заталкивают, и во рту уже горько и мерзко, и горло саднит. Сплюнуть нечем, хорошо бы пива, да сойдет и глоток воды, только вода теплая и по вкусу как старое железо. Затушишь недокуренную сигарету ботинком, и как-то тревожно, нехорошо, ждешь, что случится какая-нибудь дрянь, а какая – не знаешь.

В пивной уже некуда было сесть. В нее и раньше набиралось достаточно народа, особенно с начала месяца. Потрепанные жарой тащились сюда как к последнему убежищу, и хотя пиво на самом деле не такое и холодное, оно уходило быстрее, чем сразу за пару прошлых сезонов. Но сегодня плевать всем на пиво, где еще можно потрепаться о том, что случилось  в церкви днем. Новость распространилась мгновенно, те, кто пропустил проповедь, чувствовали себя как упустившие самое важное в своей жизни. Зато те, кто все видел и слышал, в своей жизни точно не получали сразу столько внимания.

Ларри сидел за одним из столиков, зажатый благодарными слушателями так, что едва мог расставить локти на столе. Кружка перед ним опустела наполовину, пиво уже нагревалось, но то был редчайший случай, когда Ларри оно почти не интересовало.
 
—...и он говорит «И пусть буря», спокойно так, не торопясь, вот как здесь с нами сидит и про погоду рассказывает! – возбужденно продолжал Ларри, поворачиваясь то к одному, то к другому. – А проповедник стоит, молчит, и на него смотрит, как в первый раз увидел. А потом как заорет «Изыйди!», - Ларри сам завопил так, что горло перехватило, и прервался, сделать глоток.

—Вот как. Изыйдите, missa est, - один из слушателей, нестриженный парень, фыркнул в кружку, разбрызгав по краям пену.

—Чего? – Ларри озадаченно уставился на него. «Изыйдите» он понял, как не признать, если проповедник проорал его раза три, а про «миссу» он не вспоминал точно.

—Я говорю - missa est. Месса, значит, закончена. Да вы хотя бы знаете, что такое месса? – парень поставил кружку на стол и посмотрел на остальных.

—Заткнись, Кейси, - коротко бросил загорелый тип со светлыми, совсем выгоревшими на солнце волосами.

—Не знаешь, Томас. А все потому, что тебе не хватает мозгов для таких вещей, - парень как-то по-особому растягивал слова, делая издевательские паузы.

Загорелый  угрожающе посмотрел на него, но ничего не сделал. В другой раз, естественно, Том не промолчал бы, а может быть и врезал бы не в меру разговорчивому, но после того, что произошло в церкви, стало не до этого.

Кейси был умный, даже слишком умный для такого городка. Раньше он учился где-то в городе из больших и известных, только чему и какого черта тогда вернулся и торчит в захолустье – никто не знал. Никто и не помнил, когда вернулся, будто и до войны, и после, всегда был здесь. Чем он занимался – тоже оставалось неизвестным, но деньги у Кейси водились, небольшие правда, но и не совсем маленькие. Невысокий, как попало подстриженный, с вечно прищуренными серыми, в какую-то желтоватую  крапинку глазами, Кейси мелькал одновременно везде, в любых местах и в любое время. Кейси били постоянно, ну, не то, чтобы он разрешал себя бить, но там, где появляется Кейси – обязательно начнется драка. Непременно он скажет что-нибудь этакое, что всех обозлит. Кейси просто не мог сидеть и молчать, нужно ему влезть в любой разговор со своими умными штуками, наплести непонятно чего, а потом обозвать всех безмозглыми, или еще как-нибудь, ругаться Кейси умел не хуже, чем нести свой ученый бред.  Слишком умный Кейси был совсем бесстрашный, редко когда его увидишь полностью целым, и знал же, чем все заканчивается, но свое не бросал. Только смеялся Кейси не всерьез, да и били его без особой злости, скорее по привычке. Кейси считался за местную знаменитость, ему то, может, оно не нравилось, а может  и гордился, только признаваться не хотел, не по статусу вроде как, гордиться таким уважением.

Так вот, Том нехорошо посмотрел на Кейси, и остался сидеть. На Ларри уже нетерпеливо поглядывали, он глотнул еще раз уже совсем теплое пиво и начал дальше:

—Заорал, значит, проповедник, а Арсон стоит себе, как ни в чем ни бывало, а потом как плюнет! Честное слово, плюнул на пол! И говорит «Вот тебе первая капля».

—Про какие он еще капли? – перебил голос сверху, его хозяину места не хватило, и он нависал над столом из-за спины Ларри.

—Про бурю Арсон, все про бурю, - прежде, чем Ларри сообразил, чего от него хотят, произнес Кейси.

Сам Кейси на проповеди не ходил. При старом проповеднике пришел, посидел, позевал, громко так, и ушел, даже до конца не дослушал. Пришел и при новом, стоял у входа, подпирал стену, нога за ногу, руки в карманах, только что в сторону не сплевывает. Послушал, как проповедник орет, хмыкнул на всю церковь, и вышел, с тех пор не приходил ни разу.

—Да, про бурю, - запоздало подтвердил Ларри. – Сказал, значит, так, и ушел. Взял, развернулся, и вышел, даже на проповедника не оглянулся ни разу! – он перевел дух, справившись со своим нелегким рассказом.  По правде говоря, Ларри здорово волновался, никогда его еще не слушали столько человек сразу.

—Ну, плюнул, и чего такого? Раз он проповедника даже не тронул, - в голосе сверху отчетливо послышалось разочарование.

—Дурак ты, - подняв глаза, заявил Кейси так, будто ему даже жалко, что кто-то таким дураком родился.

—Эй! Ты кого это... – обладатель голоса постарался протиснуться к Кейси, но только пнул в спину Ларри и чуть не опрокинул пару кружек.

—И правда дурак, - рассудительно произнес Том, отодвигая пиво подальше. – Ты что ли Арсона не знаешь? Он проповеднику показал, что дело так не оставит.

—Верно, - веско подтвердил Ларри, потому что любой, кто хоть немного знал Арсона, подтвердил бы и не засомневался. Даже Кейси, хоть и ни с кем знаться близко не желает, а понимает, в чем тут дело. – А проповеднику мы расскажем?

—Про что? – спросил парень с самого края стола.

—Ну... – Ларри замялся, только что пришедшая в голову мысль оказалось очень сложной для того, чтобы сказать ее вслух. – Проповедник же ничего не знает. В смысле – он же пришлый, откуда ему знать, какой Арсон. Мы то его всю жизнь знаем, а проповедник и не догадывается, - Ларри выдавил из себя пару фраз и беспомощно замолчал, совсем запутавшись в том, кто кого знает. Он злобно посмотрел на парня, из-за любопытного засранца впечатление от того, как он рассказывал, точно испортится.

—Ларри хочет сказать, что проповедник думает – Арсон плюнул и все. Он и не догадывается, что Арсон ему отомстит еще, - выдержав паузу, миролюбиво пояснил Кейси.

Ларри с облегчением выдохнул, избавленный от необходимости продолжать. И не менее злобно посмотрел уже на Кейси, конечно, спасибо ему, что помог, но не затем же влез, чтобы Ларри легче стало, а показать, какой Ларри идиот, даже пары слов связать не может. Врезать бы ему, только правда не до того. Потом что ли, случай точно подвернется, чтобы с Кейси языком он да не подвернулся.

—Не надо говорить, - первым отозвался Том, сказал хмуро и веско. – Проповедник сам дело начал. Он у нас ничего не спрашивал, ни про Арсона, ни про кого другого. Пусть сами разберутся, - Том не поднимал глаз, глядя на свои лежащие на столе руки.

Все за столом и рядом сразу притихли. Если до того все казалось удачным случаем для места, где ничего особенного не происходит, то сейчас оно оборачивалось совсем по-иному. Ларри тоже уставился в стол, спиной чувствуя, что каждый ищет, куда глаза девать. Разойтись бы потихоньку, молча, друг на друга не глядя. Кто бы нашелся смелый и отошел первым, а там уже полегче, можно встать, будто вспомнил, что еще дела ждут, и уйти. Всем и так понятно, что никаких дел нет, но так приличнее что ли.

—Нам маленький заговор. Город против проповедника, - ну кто ж еще, как ни Кейси. Противно так сказал, вроде и смеется, а вроде и всерьез. И без того мерзко, а ему нужно сделать еще хуже.

—Кейси, если ты не заткнешься... – Том приподнялся и перегнулся через стол, опершись на сжатые кулаки.

—Ты мне нос сломаешь. Или еще что, - невозмутимо продолжил Кейси, но от стола, вместе со стулом, отодвинулся. – Как все неизменно, - философски закончил он.

При чем тут неизменность, Ларри не очень понял. Но в тот вечер никому ничего не сломали, ну не до драки было, и все. Уже совсем стемнело, и жара вроде как немного спала, но чувство гадкой тревожности осталось. Будто внутри что-то сдвинулось с места, и найти его обратно не может. Все знали, что теперь нужно ждать. Так случалось и раньше, и ждали, честно сказать, с любопытством, с азартом. Арсон все делал по справедливости, любой понимал, потому и не мешали. Только в этот раз выходило непонятно. Проповедник вроде как и пришлый, ничего про Арсона не знает, нужно бы его предупредить. Только потому и нельзя предупреждать, что проповедник пришлый. Нехорошо как-то, о таких штуках чужим рассказывать, хоть проповедник и живет в городке уже как два месяца, и проповеди читает, а раз сам ничего про Арсона не понял, да и понять не старался, значит, и знать ему не нужно. Примерно так думал каждый, кто уходил в тот душный вечер из пивной. Кажется, и верно все, а внутри неспокойно, и от жары еще хуже, сколько она еще продержится, хотя бы дождь пошел, только нет его.

Прошло две недели. Жара не спадала. Городок жил, как в лихорадке, с виду все, как и раньше, а на деле кто бы чем ни занимался, внутри, может сам не замечал, только ждал, что случится. За какую работу не возьмешься, все поглядываешь в сторону церкви. Две недели проповеди не было. Кое-кто нерешительно подходил к запертым дверям, топтался возле них и уходил, но таких находилось немного.  Зато в следующее воскресение, ровно через две недели после той проповеди, в пивную пришел Арсон. Он туда и раньше заходил, когда появлялся в городке, но сейчас-то все виделось совсем по-особому.

Только Арсон вроде как и не понимал, с чего на него все так смотрят, и разговаривать на минуту перестали. Только наверняка делал вид, что не понимает, не такой он простой, наоборот, у него не разобрать, что на уме. Взял пива, сел за стол и пил понемногу. И все бы ничего, если бы не Кейси. Ну а кто еще, Кейси ни за что не успокоится, пока кого-нибудь из себя не выведет.

—Ну что, Арсон, как там с бурей? – спросил с соседнего стола, даже перегнулся через него, на месте усидеть не может.

—А что с бурей. Сам видишь, пока жара держится, а такой жарой всякое может случиться, - невозмутимо ответил Арсон, будто только и ждал, что спросят. Не из таких он, кого легко из себя вывести, Кейси сам знает, только все равно нужно ему попробовать.

—А что с Богом? – не унимался Кейси. За его столом уже бросили разговоры, прислушались. Арсона никто слишком расспрашивать не осмеливался, вот Кейси отчаянный, ему все ни по чем, а остальным как пропустить такое и не послушать.

Арсон отставил кружку, только тогда посмотрел на Кейси, помолчал, как прикинул, отвечать или не стоит.

—Вдруг его и нет, - сказал, как молотком по дереву стукнул, не сильно, а ровно сколько надо.

Ларри поперхнулся пивом, закашлялся прямо в кружку, забрызгал себе все лицо.

—Как это – нет? – Том медленно поставил на стол свою, уставился на Арсона еще без злости, но нехорошо так, с угрозой. Вроде как сомневался, может неправильно расслышал, или понял не так.

—А вот – нет. Нет Бога, нет нашего старого доброго Джезуса, - мигом разъяснил Кейси, как всегда, без спросу. И такой  довольный, улыбается, чуть не смеется, с чего-то вдруг стал такой радостный.

—Подожди, Кейси, - вот в чем Арсону не откажешь, так в терпении. Попросил только спокойно, разве что малость с досадой, что ему самому ответить не дали. Хотя Арсон никогда Кейси не трогал, может, нравился он ему своими выходками, или еще чего, кто Арсона разберет. – Нет того Бога, про которого проповедник рассказывает.

Том пару раз моргнул, но взгляда не опустил, только смотрел уже больше озадаченно.

—Проще, Арсон, не тот уровень интеллекта, - тихонько, почти что нежно, подал голос Кейси. Ну не может он промолчать, не будь в городке все свои и привычные, давно бы его убили, и бесстрашность бы ему не помогла.

—У проповедника Бог то топит, то сжигает, везде у него грех. Так если везде грешники, а их истребить надо, тогда и нам от огня или потопа помирать что ли, - неторопливо продолжил Арсон.

Ларри опять поперхнулся пивом. Как назло, как только он делал глоток, слышал то, из-за чего горло сводило и пиво шло не туда. Арсон сейчас точь-в-точь то сказал, о чем Ларри в апреле думал, перед тем, как на проповедь приходить бросил.

—Правильно, - отдышавшись, не сдержался он. – Проповедник только и орет, что про геенну огненную. – Что мы, все вместе с городком сгорим, как... ну как... – Ларри безуспешно постарался вспомнить названия тех двух незадачливых городов, о сожжении которых с таким удовольствием орал проповедник на той злополучной проповеди две недели назад.

—Как Атланта.  В ней явно жили одни грешники, - закончил Кейси, не дождавшись конца умственной работы.

—Да ты не путай! – огрызнулся Ларри. – Куда ты лезешь со своей Атлантой, это не так давно и было, а те когда еще сгорели! – обозлено выпалил он, совсем сбитый с мысли.

—Хватит вам, сгорели и сгорели, - примирительно произнес Арсон. – Ларри дело говорит. Не надо нас криком про потоп и серу пугать. Не такие мы и грешники, живем, как живем, как приходится.

—Точно. Если так, проповедник не то, что надо, делает, - заявил Том, все время молчавший, как взвешивающий про себя, соглашаться или нет. – Что он все про огонь, да про огонь.

—Огонь много чего решает, - непонятно к чему обронил Арсон и больше ничего не сказал. Посидел еще немного, и ушел, как-то незаметно, вот был за столом, а уже его и нет.

Тогда бы и задуматься, что такое он сказал напоследок. Правда, ничего бы наверняка уже не поменялось. Арсон если что задумал, его не остановить, разве что силой, и то вряд ли. Только никто бы силой его не останавливал. По совести, если бы и поняли, не стали бы мешать. Но как вышло, так и вышло, может и к лучшему, что не разобрали, к чему Арсон клонит. Разве что Кейси  и догадался, он хоть и сволочь, но правда умный. Ну а если догадался, то промолчал, молодец, может раз в жизни промолчал, но как раз тогда, когда нужно было. Так вот и получилось. Потом уже, гадали, Арсон это сразу, как из церкви вышел, задумал, или прямо за столом в пивной. У Арсона не спросишь, так что решили – еще в церкви. Так легче, если в пивной, то вроде как и все, кто с ним за столом сидел, свидетели что ли, а то и соучастники. Конечно, не могли они знать, что он думает, но думал Арсон при них, и что сказал напоследок, все слышали.

Ларри потом больше всех задумывался. Тот апрельский день вспоминал. Понесло его тогда на железную дорогу, и дернуло проповедника с собой притащить. Чувствовал же, не приживется он в городке. Вот и отправил бы дальше, и проповеднику лучше, и им. Только теперь уже ничего не исправишь, что случилось в ту душную июльскую ночь – то случилось.

В ту ночь Ларри дремал на крыльце. В дом заходить не захотел, там жарко так, что невыносимо. На крыльце, правда, тоже жарко, но все прохладнее. Хотя к полуночи и на улице стало совсем плохо.  Воздух потяжелел и загустел еще больше, им приходилось не дышать, а втягивать в легкие, как вязкую, теплую жидкость. Плотное, липкое марево повисло между землей и небом, прозрачное, оно не двигалось, но чувствовалось всем телом. Одежда, кожа, волосы – все пропитывалось потом, становилось таким же влажным и липким. Почти никто не спал в городке, тяжелая, удушливая ночь не давала уснуть. С глухой, тупой злостью хотелось руками разорвать невидимое марево, вдохнуть свежего, прохладного воздуха. Ни пиво, ни вода не помогали, нагретые, мерзкие, похожие по вкусу на скисшую, передержанную на солнце жижу. Оставалось выходить из дома, надеясь хоть на легкий ветерок, и тупо всматриваться в неподвижную, густую темноту.

Ларри спалось плохо. Он то погружался в неровный, тревожный сон, то просыпался, резко, как от пинка, обводил мутным взглядом улицу, чувствовал, как быстро бьется сердце и снова засыпал. В очередной раз погружаясь в противное полузабытье, Ларри отчетливо услышал крик, даже не крик, вопль. Плохо соображая спросонья, он приподнялся и прислушался, вдруг почудилось. Вопль повторился, на этот раз к нему прибавился глухой треск, будто ломалось дерево. Протирая глаза руками, Ларри встал, посмотрел по сторонам, и вот тогда увидел зарево. Огромное, заслонившее полнеба, нависшее над сразу ставшей маленькой улицей. Во всяком случае, так Ларри показалось. Позже, он не отрицал, что на самом деле зарево было поменьше, но тогда, спросонья и с перепуга, он подумал, что их город горит, ровно как те, про какие рассказывал проповедник.

Горела всего лишь церковь. К тому времени, как Ларри на подгибающихся ногах дошел туда, возле нее собралась уже целая толпа. Люди стояли в отдалении, молчали и смотрели, как огонь пожирает старое, отлично просохшее за солнечный июль дерево. Огонь горел ровно, как факел, в безветренном, душном воздухе поднимался вверх красивыми, длинными языками. В тишине потрескивали поленья, и порой с особо громким треском проваливался внутрь сразу кусок крыши. Тогда вверх взлетал сноп искр, огонь сбивался и содрогался, мощно и размашисто, а потом выравнивался, опять горел ровно и прямо. Люди молчали, пламя отбрасывало красные отблески на лица, ставшие вдруг спокойными и суровыми, как у деревянных фигурок-идолов. Арсон стоял в первом ряду, крепкий и основательный, и смотрел на дело рук своих. Без радости смотрел, без злорадства, только с таким удовольствием, как смотрят на свою работу, выполненную в срок и с умением. Арсон, само собой, ничего не говорил, только все и так знали – он поджег.

Проповедник стоял поближе к горящей церкви, один, тощая, черная фигура, освещенная красным огнем. Ларри весь сжался, ждал, что проповедник сейчас заорет про грешников и кару Господню, но и проповедник молчал, даже на толпу не оборачивался, все смотрел, как огонь разгорается. Жара стояла такая, что еще немного, и кончики волос начнут потрескивать, но никто не уходил.

На лицо Ларри упало что-то большое и холодное. Он недоуменно понял голову, и такая же штука упала на щеку, чуть не попала в глаз. Только  когда по лицу уже потекло, Ларри понял, что начался дождь. Хлынул сразу сплошным потоком, будто небо, наконец, прорвалось, не выдержав тяжести мучительно-душной ночи. И вместе с ливнем, вслед за ослепительной вспышкой, оглушительный удар грома слился с треском провалившейся в огонь балки.

—Вот вам и буря, - в перерыве между раскатами, негромко сказал Кейси, но его все услышали. Проповедник дернулся, развернулся, и наткнулся на Арсона, на его взгляд, не злой, не злорадный, а такой, будто Арсон выполнил свою работу, в срок и с умением. Вся фигура проповедника поникла, как дождем прибитая, он посмотрел еще раз на церковь, на толпу, и побрел в темноту, вдоль по улице.

Дождь загасил пожар. К утру от церкви осталась груда почерневших, обугленных досок и мокрый пепел. Жара спала. Ливень принес облегчение и прохладу. В воздухе пахло влагой и сыростью, и таким горьковатым, как пахнет вблизи большого потухшего костра. Трава заново позеленела, и листья распрямились, гора досок, сваленная еще Мэйсом для ремонта церкви, потемнела и с виду стала повыше. Проповедник ушел. Тем же утром, никому ничего не сказал, не взял с собой вещей. Ушел таким, как и пришел, его длинная, нескладная фигура прошагала по улице под хмурое молчание рыжей Лиз, и скрылась в лесу за городком. Прямо там, где заканчивалась недостроенная железная дорога, и лежали в траве ржавые рельсы, у которых теплым апрельским днем повстречал проповедника Ларри.

В пивной в тот вечер народу собралось немного. Чего приходить, когда ни смотреть друг на друга, ни разговаривать не хотелось. Даже Кейси за весь вечер не сказал ни слова, сидел такой серьезный и хмурый, каким его еще никто не видел. Ларри тогда напился, проснулся поутру у себя на крыльце, посмотрел на солнце, на мокрые еще после большого дождя доски и подумал – а может, оно и к лучшему?

Теперь подходил к концу август. Черные, обугленные доски понемногу зарастали травой, уже начавшей желтеть. В городке заново привыкли жить без проповедей, не стало церкви – и привыкнуть получилось как-то легче. Сперва пустота на том месте, где она стояла, бросалась в глаза, становилось малость не по себе, но потом ничего, привыкли и к траве с горкой досок. Арсон появлялся в городке так же нечасто, как и прежде. Никто его ни о чем не спрашивал, о пожаре даже не заговаривал, Арсон и так понимал, что все знают. Про пожар и без того старались лишний раз не заговаривать. Что про себя думали – дело каждого, только вслух обсуждать не следует. Вот и Ларри, все ему казалось, что он виноват, а вроде как и нет, не мог решить, уже и месяц прошел, а все не мог. Только жизнь городка снова потекла спокойно и размеренно, и Ларри, глядя с крыльца на пыльную улицу, залитую прохладным августовским солнцем, все чаще думал – наверняка, оно и к лучшему.


Рецензии
Пока ты спишь, и, надеюсь, не сильно тревожно, я добралась до твоей прозы. Даже не знала, что воскресное утро может быть таким приятным) И вот, я встречаю рассказ, который весьма интересен по своей замкнутой атмосфере и написанный в новом тебе стиле.

Один небольшой городок;
Одна старая, не впечатляющая роскошью церковь;
Один фанатичный проповедник;
Достаточное количество хорошо прописанных персонажей,
на которых он так отчаянно пытается оказать своё давление,
но у которых, УВЫ И АХ, есть своё мнение по поводу того, что творится.
Есть свои страхи (у Ларри, в основном), свои ожидания.
И вот, не выходит у проповедника запугать их до смерти и подчинить.

Мне было крайне интересно читать, что он кричит с кафедры (я даже мечтала сходить на проповедь от Линдо Рандира и посмотреть, чтобы ты кричал вдохновлённо, похожее по силе на библейские слова, но не из Библии, естественно, а выстроенное лишь её слогом). Было крайне интересно читать и его перепалку с Арсоном. Шедевр. Ответить на угрозы настоящей бури от духовного (и как бы невероятно высокого лица) плевком и словами: "Вот тебе первая капля" - более, чем эпично. В других своих рассказах твоя эпичность выражается высокими интеллектуальными изысками, событиями, чем угодно, а здесь эпичность простого противостояния персонажа с сильным характером и ополоумевшего на своей геенне огненной проповедника.

Говоря иносказательно, духовное лицо словно ставит на весы гирю размером со свою голову, готовый, похоже, защищать свою любимую огненную геенну хоть ценой собственной жизни, но Арсон сильнее и мудрее, и опасней, и берёт эту гирю, запуская её в окно и разбивая стекло. Ему плевать, что какой-то ополоумевший угрожает ему за то, что тот не смеет преклонить колено, вымаливая прощение и дрожать от страха. А смеет сделать значительно большее - для него страшное. Даже перечеркнуть все старания проповедника от и до.

Это два мира... Один знает только кару Господню, угрозы бесконечной боли, он ЖИВЁТ словно одной агрессией Господа своего (хотя непонятно, почему это он закрывает глаза на добрые миролюбивые слова от того же Господа), словно пытаясь высказаться по поводу сплошного бесконечного ужаса и даже не строит в своих планах читать проповеди о любви, смиренной жизни, образцовом поведении, например. Он заходит с другого угла, - запускает угрозы в несчастных ОБЫЧНЫХ прихожан словно комья грязи. Словно они только и делают, что погрязают во всех смертных грехах прямо у него на глазах.

Арсон - индивидуалист (вы его уже отлично с Терезой обсудили), он - парень со своим мнением, совершенно ровно выдерживающий натиск религиозной ярости в своей адрес. Он молодец, не верит в эти угрозы. И даже становится в каком-то роде "ответом" земным проповеднику. Ведь тот как будто почти мечтал, что их город сгорит в огне праведном и вечно сотрясал воздух. Арсон воздал ему по вере его, я бы сказала... пусть сама церковь ни в чём не виновата, но, как считают сами жители, не больно была и нужна. Особенно такая, где проповедник словесно насаживал их на пики. Не удивительно, что она стала ассоциироваться у них не с местом благодати, а с таким, которое "горит - ну и пусть горит". Может, грехов меньше станет))

Наверное, у проповедника был огромный комплекс неполноценности раз уж он так, бедный, застрял на своей каре Господней и потерялся в ней словно в трёх соснах.

Остальные твои герои тоже отличные. И Ларри и Кейси, Том и Лиз. Я вспоминала Тарантино) Увы, я почти не читала Фолкнера, так что не могу понять наверняка его влияние на тебя. Но атмосфера Тарантино была на лицо.

У тебя очень много разных повторов, и я поняла, что ты делал это специально. В принципе, они почти меня не раздражали. Но некоторые моменты, не только повторы, в некоторых местах расстановка слов странная даже для этого твоего нового стиля, я бы их поправила. Не очень много, не переживай. Можно и не править, но... сам решай, надо ли, если что, я подскажу.

У тебя получилась вещь, вырванная из цикла, вырванная из какого-то места, города и времени. Просто некая земля, некие люди, некое религиозное лицо. Которые вдруг предстали невероятно живыми и чудесно прописанными, будто и правда где-то существуют. Я бы с удовольствием посмотрела фильм по твоему рассказу, Линдо Тарантино)

Апполинария Мортерра   03.09.2017 08:37     Заявить о нарушении
Я вижу, твое воскресное утро выдалось весьма интеллектуальным, совместно с любезной Терезой, а я свое бездуховно проспал, как и день)

Мне всегда нравились произведения, как прозаические, так и кинематографические (признаться, последние больше), где в крошечных провинциальных городках разыгрывается действо, касающееся религии и прочих, свойственных реалиям, явлений. В таких городках и такой атмосфере всегда есть нечто специфически-притягательное, такое не встретишь в больших городах с просвещенным населением.

Ты не права, дорогая) Линдо Рандир не чтец проповедей и за кафедрой чувствовал бы себя неуютно, вовсе не вдохновенно, да и библейским слогом не владеет) Все цитаты, приведенные в тексте, в самом деле библейские, когда-то я посвятил немало времени ее изучению. Здесь нет высокого слога и интеллектуальной эпичности, есть вполне земное, простое и обыденное, даже приземленное (ведь в жителях моего городка нет большого стремления к эстетике, интеллектуальности и прочим высоким материям), но это не делает их хуже, они хороши по-своему.

Религиозные фанатики отчего-то легко забывают миролюбивые слова, встречающиеся в Библии. Их странным образом привлекает исключительно разделы и строки о карах и наказаниях за грехи. Причем грех видится им везде, в самых простых и естественных делах и помыслах. Мне сложно представить, каким бы они хотели видеть мир, наверняка сгоревшим дотла и определенно очистившимся, или полным людей, похожих на серые тени-механизмы, ведающие один лишь страх, запреты и боязнь даже намека на мысль, не говоря уже о действии, согрешить и преступить закон. Впрочем, сами такие проповедники далеко не всегда ведут жизнь безгрешную в глазах людей, зато убеждены в безгрешности перед самим собой. (Есть такой фильм, "Преисподняя", я посмотрел его позже, чем написал этот рассказ, но он идеально подходит ему по атмосфере и даже в чем-то перекликается, посмотри, если захочешь, фильм занял место в списке моих любимых).

Арсон человек "земной", как и все в городке. Люди, живущие реальной жизнью, озабоченные настоящими, насущными вещами как то урожаи, засушливое лето, холодное пиво после тяжелого дня. Они - настоящие, не идеальные и не высокодуховные, но -живые, люди, вмещающие в себя как пороки, так и достоинства, что и делает их живыми, настоящими, динамично-многогранными, а не застывшими в одной плоскости пресными праведниками. И разумеется, такие люди, обладающие в числе прочего и чувством собственного достоинства, не искалеченным необходимостью смирения и покорности, не смогут вечно выносить обвинения озлобленного, застрявшего в обещаниях кары небесной проповедника. Ему, наверное, можно посочувствовать, не комплекс неполноценности, так иное нечто не давало ему покоя и принятия себя и других такими, какие они есть люди, а не очищенные огнем святые, но я не стану сочувствовать. И неудивительно, что жители городка ощутили облегчение, когда церковь сгорела и проповедник ушел, из их жизни исчезло то тревожное, тяжелое и гнетущее, что пыталось заставить их жить в страхе и самоуничижении.

Забавно, в этом же сборнике есть рассказ, которые кажется мне намного больше похожим по стилю на Тарантино) И как раз по нему я с удовольствием снял бы короткометражку) Этот же сознательная стилизация под Фолкнера и немного Стейнбека, ты первая, кто отыскал здесь Тарантино. Ты мне льстишь, до великого Квентина мне далеко, но честно признаюсь, сравнение безмерно приятно))

Мой рассказ не асбтрактен по месту и времени, я относил его к штатовским городкам глубокого Юга примерно после 5-7 послевоенных лет (Гражданской войны, разумеется), на то в тексте есть пара отсылок. Но его не обязательно воспринимать жестко привязанным к месту и времени, сам сюжет вполне понятен и без них.

Я не находил странной расстановку слов, насколько я помню, в рамках стиля в рассказе меня все устраивало. Но ты можешь сказать, что не устроило тебя, а я объясню, почему так сделал, или же в самом деле исправлю.

Линдо Рандир   03.09.2017 20:19   Заявить о нарушении
Тебе надо спать, Лин. Духовно или бездуховно)) Я тоже сплю, правда, теперь днём и частично вечером. Посмотрю "Преисподнюю", похоже, и правда стоит, если ты называешь его одним из любимых.

Я прочту другой твой рассказ обязательно)

Я тоже думала, что раз уж рассказ заявлен как южный, всё таки есть отсылка к США, да и имена зарубежные я заметила) но его и правда можно читать так, словно он написан об абстрактном городе и времени. Хороший рассказ получился. Тема религии интересна, когда некто адекватный о ней говорит)

Найду опять и покажу тебе некоторые странно выстроенные конструкции из слов. Но, в целом, в твоём рассказе всё прекрасно. Пусть ты бы и не стал читать проповеди, мне весьма понравилась эта идея... может, ты прочитаешь мне проповедь, пока я буду сидеть у тебя на коленях и распивать кофе?))

Апполинария Мортерра   03.09.2017 22:36   Заявить о нарушении
Мне нужно спать не настолько днем, хотя бы стараться ложиться пораньше, да и вставать тоже)

Когда прочитаешь, дай мне знать, тот рассказ - мой любимый, наверное, самый любимый, или один из самых)

О да, я прочту тебе проповедь о блуднице вавилонской, жене, облеченной в солнце и о том, как звезды небесные пали на землю) Это не геенна огненная, но все же звучит сильно)

Линдо Рандир   03.09.2017 22:59   Заявить о нарушении
Я поперхнусь кофе, если услышу о вавилонской блуднице)
Ты очень жестокий проповедник, Линдо Рандир) Ты ни за что надо мной не смилостивишься)
Прочитаю и отпишусь, тем более, раз уж ты к нему так трепетно относишься)

Апполинария Мортерра   03.09.2017 23:07   Заявить о нарушении
"И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее" - познай же меру моей жестокости) Как кофе?)

Необязательно рассказ понравится и тебе тоже) Так что можешь и не отписываться, если совсем не захочешь)

Линдо Рандир   03.09.2017 23:19   Заявить о нарушении
Думаю, рассказ, который так тебе нравится, не может не понравиться мне так сильно)
Жестокий негодяй, и чем же я заслужила слушать о вавилонской блуднице?) Я просто образец сексуального воздержания) А ты так жесток со своей блудницей... кофе пока не пьется и на меня не проливается, но я ела виноград, весьма нервно) Что ты творишь со мной, Рандир!)

Апполинария Мортерра   03.09.2017 23:53   Заявить о нарушении
Не лги мне, образец сексуального воздержания) Тебе вовсе не обязательно чем-то заслуживать, достаточно того, что я хочу читать тебе о вавилонской блуднице, и я прочитаю, наравне с Гёте и своими репликами твоей пьесы. И ты станешь есть виноград совсем нервно, мне нравится, как оно звучит))

Линдо Рандир   04.09.2017 00:37   Заявить о нарушении
Но я не лгу тебе, мой прекрасный, почему ты мне вдруг не веришь?) Я буду стоически терпеть проповедь о вавилонской блуднице и морщиться) Подозреваю, виноград не будет лезть в горло)

Апполинария Мортерра   04.09.2017 02:45   Заявить о нарушении
Я ни за что не поверю в воздержанность той, что мечтает слушать, сидя на коленях) Но на самом деле я не стану читать тебе проповедей о блудницах, мы найдем занятия поинтереснее)

Линдо Рандир   04.09.2017 02:50   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.