Борис Пастернак, или Торжествующая халтура. Продол

                          БОРИС ПАСТЕРНАК,
                                  или
                        ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ХАЛТУРА
                          (Продолжение 19)

              На сервере нет курсива, поэтому используются прописные буквы.

                              XXVII
13 июня 1956 года Джанджакомо Фельтринелли сообщает Пастернаку в сопроводительном письме к издательскому договору: «Предназначенные Вам суммы (15% от итальянского издания и 50% от прочих - В. М.) Вы можете держать на специальном счете у нас, на случай путешествия или покупок в Европе, или же они могут быть переправлены в Государственный банк СССР».[1]

В ответном письме от 30 числа того же месяца под лицемерным предлогом: «…денежная сторона дела для меня незначительна или вторична (это для него-то, всю жизнь охотившегося за гонорарами! - В. М.)» он отказывается от варианта перевода денег в Советский Союз: «…Сохраните все, что мне причитается, под своей защитой, я это полностью поручаю вам и не будем об этом говорить до тех пор, пока я не приеду к вам или сам не вернусь к этому вопросу».[2]

Это его решение стало отправной точкой для грязных игр с зарубежными гонорарами, которые развернутся спустя три года, и поэтому заслуживает беспристрастного анализа.

Разумеется, следует оставлять без внимания заверения Е. Б. Пастернака, находящиеся в несомненном противоречии с фактами, что его папаша «…в личной жизни обходился минимумом, что видно из аскетической обстановки его комнаты и простоты в одежде, он отказывал себе в каких-либо развлечениях и путешествиях, не нуждался в отдыхе и не видел удовольствия в том, чтобы тратить деньги»,[3] равно как и его утверждение о «невозможности получить деньги».[4] Подразумевается, законным путем. Эту неуклюжую ложь в целом поддержал и Иван Толстой: «получить гонорар напрямую из-за границы в Советском Союзе было нельзя»,[5] хотя и усомнился в принципиальном бессребреничестве ГЕНЬЯЛЬНОГО: «дело было вовсе не в личном аскетизме».[6]

Получение гонорара НАПРЯМУЮ – преступление, но коммунист Фельтринелли, предлагает вовсе не это, а ЛЕГАЛЬНОЕ перечисление денег через  Государственный банк. В этом случае Пастернак стал бы не первым и не последним советским писателем, получающим зарубежные гонорары. Вся разница заключалась бы в том, что договор с иностранным издательством был подписан, минуя «Международную книгу». Но он изначально отказывается идти законным путем. И это решение многоопытного литературного дельца следует признать продуманным, взвешенным и весьма осмотрительным. Согласно договору, Фельтринелли обязуется издать роман не позднее чем через два года. Так стоит ли сейчас обсуждать судьбу БУДУЩИХ гонораров, тем более что их размер гадателен: от головокружительных сотен тысяч и миллионов в твердой валюте до сравнительно незначительных сумм?

В глубине души он не мог не отдавать себе отчета в том, что «Доктор Живаго» – далеко не шедевр. Во всяком случае, на подобное предположение наталкивает его признание, которое 10 мая 1955 г. выслушали Корней Чуковский и Ираклий Андроников: «Роман выходит банальный, плохой – да, да…».[7] Коммерческий успех банального чтива крайне сомнителен. С другой стороны, оставалась надежда, что в судьбу плохого и, от себя добавим, исключительно скучного, в сущности, нечитабельного романа вмешается политика. Что противники Советского Союза организуют мощнейшую пропагандистскую кампанию, которая закончится присуждением Нобелевской премии, что последует отвратительная реакция советской стороны, и все это вместе взятое породит массовый спрос и обеспечит огромные барыши. В конечном счете, так оно и случится, но в 1956-ом все это не более чем мечтания, и с этой точки зрения оптимальна выжидательная позиция.

20 января 1959 года появляется очередная Записка отдела культуры ЦК КПСС, которая информирует, что «по сообщению газеты «Дагенс нюхетер», Фельтринелии заявил, что до 31 декабря 1958 года на специальный счет, открытый им в Швейцарии, поступило 900 тыс. долларов (360 тыс. долларов из США, 70 тыс. долларов из Англии, около 440 тыс. долларов из других стран) в качестве гонорара, предназначенного Б. Пастернаку»,[8] а также о том, что «по мнению посольства (советского посольства в Швеции - В. М.) накапливающиеся суммы гонорара за «Доктора Живаго» могут быть использованы антисоветскими организациями для создания фонда во враждебных Советскому Союзу целях».[9]

В высшей степени странно! Во-первых, каким образом какие-то полумифические антисоветские организации смогут воспользоваться этими деньгами без разрешения Фельтринелли или самого Пастернака? Во-вторых, деятельность дипломатической службы отличается строгой регламентацией. Еще можно допустить, что Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Королевстве Швеция Федор Тарасович Гусев был обеспокоен возникшей ситуацией, хотя и не вполне ясно, какое, собственно, дело посольству до судьбы  гонораров Пастернака. А вот почему эту обеспокоенность он доводит до сведения не своего министерства, но отдела культуры ЦК, тем самым грубо нарушая субординацию, которая в крови у любого кадрового дипломата, понять невозможно. Разве решение подобных вопросов в компетенции отдела культуры?

Отдел культуры предлагает «попытаться повлиять на Б. Пастернака в том направлении, чтобы он передал принадлежащий ему гонорар Всемирному Совету мира», а ведение переговоров, поскольку он уже не член Союза писателей, поручить Всесоюзному управлению по охране авторских прав.[10]   

Это предложение было сочтено не реалистичным, но желание заграбастать по тем временам весьма значительную сумму в твердой валюте, несомненно, имелось. Зондаж было поручено провести Инюрколлегии.   

11 февраля ее Председатель полковник юстиции Александр Федорович Волчков, никогда не скрывавший своих связей с госбезопасностью, а по слухам до прихода в Инюрколлегию и служивший в ней, направляет письмо:
«гр. Пастернак Борису Леонидовичу
Западная ж. д., п. с. Баковка, Городок писателей
Просим Вас в один из ближайших дней посетить Инюрколлегию для переговоров по касающемуся Ваших интересов делу».[11]

(Кто-то ведь проинструктировал, что адресоваться следует не на городскую квартиру. А привычка советского начальства не склонять фамилию лица, подозрительной этнической принадлежности, о которой Владимир Войнович упоминает в своей великолепной «Иванькиаде», оказывается, вовсе не в семидесятых появилась.)

Переговоры состоялись, что следует из черновика заявления гражданина Пастернака в Инюрколлегию от 1 апреля: «В результате сделанных Вами мне сообщений…».[12] Предметом их стала судьба «всех находящихся на моем счету в Норвежском банке сумм»,[13] а также «вкладов в Швейцарском банке».[14] Вопрос о передаче всего гонорара Всемирному ли Совету Мира или какой-либо еще падкой на халяву советской структуре на них даже не поднимался, ибо по их завершению Пастернак не проявляет никакого беспокойства.   

Обратим внимание, помимо швейцарского, возникает еще и какой-то непонятный норвежский банк. Содержание этих переговоров не может не заинтересовать профессионала, но не профессиональных пастернаковедов. Ни один из них не предпринял попыток прояснить этот сюжет, да и, что греха таить, до материалов РГАЛИ вряд ли добрался. Более того, и в опубликованных документах толком ничего не понял.   

Такое невозможно, подумает иной ошарашенный читатель. Явный перебор. Автор намеренно сгущает краски. И выскажется решительно, в стиле Марион Диксон:
 – Impossible, Vovka.
 – Посибл, посибл, – возразим мы.

Е. Б. Пастернак: «В КОНЦЕ МАРТА (курсив мой - В. М.) он получил известие из Инюрколлегии, что на его имя пришли деньги (вот так прямо и пришли? - В. М.) из Норвежского банка».[15]

И. Н. Толстой: «В марте 1959 года Инюрколлегия известила Пастернака о том, что на его счетах в Швейцарии и Норвегии… накопилось 800 тысяч долларов (на самом деле только в Швейцарии – 900). По совету Ивинской Борис Леонидович обратился к Поликарпову с просьбой позволить ему получить часть этих денег, выделив при этом 10 тысяч долларов Литературному фонду… Ответ Поликарпова был категоричен: полностью отказаться от каких-либо денег (не от всех, а только от норвежских), но перевести все гонорары в Москву и передать их во Всемирный совет мира (а вот это – несомненный вымысел - В. М.)».[16]

И далее в том же духе.

Как тут не припомнить старую преферансную байку: три самурая сутки напролет сидят в распасах. А Фудзи растет…

А документы лежат… 

Мы дважды обращались с запросами в Инюрколлегию, но наталкивались на стену, называемую АДВОКАТСКАЯ ТАЙНА. Эта самая тайна возникает с момента заключения договора между доверителем и адвокатом, охраняется же информация, которую доверитель сообщает адвокату. Попытки объяснить Главному управляющему партнеру Специализированного адвокатского бюро «Инюрколлегия» г-же Зверевой Е. Н., что соглашения между Пастернаком и Инюрколлегией не было, он не являлся доверителем и никакой информации Инюрколлегии не предоставлял, ни к чему не привели. Однако  переписка с этой высокомерной дамой оказалась небесполезной. В ответе от 30 июня 2014 г. за №ОП-ОМ/14 она признает, что Соглашение «было подписано руководством Инюрколлегии с НАСЛЕДНИКАМИ (курсив мой - В. М.) писателя». А в ответе от 26 июля того же года (почему-то за тем же номером) на свою беду проговаривается, что «в начале оно [дело Пастернака] возникло в результате обращения к нам иностранной адвокатской фирмы и касалось вопросов, связанных с переводом из-за границы гонорара за «Доктора Живаго».

Поразительно! Некая иностранная адвокатская фирма обращается в Инюрколлегию по вопросам перевода из-за границы гонораров Пастернака. Какое ей дело до этого? В чем ее возможная выгода? Понятно, что эта загадочная фирма действует по чьему-то поручению. Фельтринелли? Исключено. Он получил от Пастернака ясные инструкции и строго руководствуется ими. Пастернака? Тем более. Банков? Банки прямо заинтересованы в том, чтобы деньги как можно дольше оставались в их распоряжении. Но вопреки логике они согласованно нанимают адвокатов, готовы оплачивать их услуги, и все это только для того, чтобы поскорее лишиться вкладов. Ну, не бред ли? Судьба гонораров опального советского писателя могла заинтересовать спецслужбы. Менее вероятно, ЦРУ. Гораздо более – КГБ. Во всяком случае, выяснение того, кто именно стоял за иностранной адвокатской фирмой, надо начинать с установления ее названия и страны пребывания. Документы о переговорах февраля-апреля 1959 года, если эти переговоры документировались, а документы сохранились, вероятнее всего, были приобщены к наследственному делу, возникшему во второй половине 60-х. Цель – добраться до них.

Из-за того, что пастернаковеды готовы заниматься чем угодно, но только не обнаружением новых источников и их анализом, у добросовестного исследователя хватает забот. Занятые насущными делами, мы до поры до времени откладывали поиски наследственного дела. Теперь время пришло.

Материалы Инюрколлегии за 1937-1979 гг. в 1980 году поступили на постоянное хранение в Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и государственного управления СССР (ЦГАОР СССР).
28 апреля 1992 года Распоряжением Правительства России был образован Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Фонды ЦГАОР вошли в состав вновь образованного архива.
Но наследственное дело Пастернака не было передано в ЦГАОР.

Илл. 1. Ответ на наш запрос  директора ГА РФ Роговой Л. А., согласно которому наследственное дело Пастернака в Архив не поступило. 
 

Инюрколлегия заныкала его? Или передала куда-то еще? Так и подмывает, перефразируя героя Высоцкого, спросить Главного управляющего партнера Елену Николаевну Звереву:
--  Где дело, Лен?

Однако, шутки в сторону.

Возможно, удастся обнаружить заключение по законченному производством делу Пастернака. Подобных заключений великое множество. Например, только  в одном деле (ГА РФ, ф. Р-9562, оп. 2, ед.  хр. 209) собраны заключения по делам, касающимся 30 (!) государств, производство по которым было закончено в 1969 г. В деле 232 листа. Вполне понятно, что каждое заключение умещается на одном. Много ли информации получит исследователь?

Тем важнее само наследственное дело. Но на сегодняшний день актуален не доступ к нему, а установление его местонахождения.

Отдавая себе отчет в том, что очередное обращение в Инюрколлегию не возымеет никакого эффекта, и руководство этого заведения ограничится очередной отпиской, где в очередной раз сошлется на пресловутую адвокатскую тайну, как бы нелепо это ни выглядело в данном случае, мы решили прибегнуть к помощи Федеральной Палаты адвокатов РФ. На наше счастье ее Президент Юрий Сергеевич Пилипенко является признанным авторитетом в этой области. Его докторская диссертация озаглавлена: «Адвокатская тайна. Теория и практика». Что, с одной стороны, оставляет надежду заручиться его содействием. С другой, несмотря на громкую вывеску, никакими распорядительными функциями Палата не наделена, и любая адвокатская контора вправе игнорировать ее рекомендации. В СССР Инюрколлегия была государственным учреждением, подразделением Министерства иностранных дел. Ныне она – что стало одним из последствий лихорадочного бездумного реформирования всего и вся в первой половине 90-х – представляет собой легальную частную адвокатскую лавочку, каковых в России никак не меньше, чем нелегальных публичных домов. Кроме того, не стоит окончательно сбрасывать со счетов корпоративную солидарность. Конечно, в худшем случае остается возможность обратиться в суд, но судебное разбирательство будет длиться годами. Даже если оно закончится в нашу пользу, через год, а то и два Инюрколлегия наконец признает то, что и так почти очевидно, и представит документы, подтверждающие что в свое время наследственное дело Пастернака было изъято Комитетом государственной безопасности. Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации крайне неохотно открывает доступ к своим фондам. Так что, судиться и с ним тоже? Во-первых, это еще несколько лет. Во-вторых, как-то стрёмно оказаться в одном ряду с оголтелыми правозащитниками. В-третьих, игра, по большому счету, не стоит свеч.

Все что можно сделать без большой потери времени – будет сделано, но годы наши не те, чтобы мы могли позволить себе роскошь многолетнего, не исключено что бессмысленного ожидания. Поэтому придется довольствоваться доступными источниками.

Заявление Пастернака в Инюрколлегию существует в двух вариантах, которые различаются весьма существенно, но останавливаться на этом мы не станем, поскольку ни одно из них не ушло по назначению.

Тем не менее, в них содержится опровержение лжи Ивинской, что «он написал просьбу пришедшие на его имя деньги из Норвежского и Швейцарского банков разделить между Зинаидой Николаевной и мною поровну…».[17]

В обоих вариантах он распоряжается «направить [деньги] по двум текущим счетам в равных половинных долях: 1. жене моей Зинаиде Николаевне, согласно следующим данным: Москва, Ленинское отделение Госбанка, расчетный счет 16401, Центральная Сберкасса 2694/0247, текущий счет 1063 2. Пастернаку Борису Леонидовичу, г. Москва, Ленинское отделение Госбанка, Центральная Сберкасса 2694/0247, Лаврушинский переулок, д. 17/19, текущий счет 3152».[18] Ивинская даже не упоминается. И то сказать, любовнице половину гонорара, не слишком ли жирно?

Быть может, поэтому она, якобы присутствовавшая при переговорах с Волчковым, «прервала Б. Л., отозвала в сторону и отговорила от всяких денежных распоряжений до беседы с Поликарповым».[19]

Так или иначе, вместо заявления в Инюрколлегию, датированного 1 апреля, Пастернак в тот же день действительно направляет письмо Поликарпову.
«Меня пригласили в Инюрколлегию и сообщили, что наше посольство в Норвегии предложило получить для меня в норвежском банке депонированный там гонорар за роман «Доктор Живаго»…».[20]

В норвежском (да и в норвежском ли? Позднее КГБ будет докладывать о наличии на счете Пастернака 108 тысяч ШВЕДСКИХ крон)[21] банке не было и не могло быть никаких гонораров за «Доктора Живаго». Любое издательство, в том числе и норвежское, приобретало право на издание романа у Фельтринелли, ему же и перечисляло плату, а он аккумулировал долю Пастернака на ЕДИНОМ специальном счете в Швейцарии. В каком-то скандинавском банке могла находиться сумма порядка $30 000, которая причиталась Пастернаку как лауреату Нобелевской премии. Именно эти деньги он согласен получить законным путем, через Инюрколлегию, справедливо полагая, что это косвенно легализует его Нобелевскую премию. Ради достижения этой цели он даже готов «…часть этих денег (а вовсе не 10 тысяч долларов, о которых повествует Иван Толстой, некритически воспроизводящий Жененка)[22] передать Литфонду СССР, на нужды престарелых литераторов».[23]

На получение несравненно большей суммы в швейцарском банке у него «попросили… доверенности»,[24] но в этом он Инюрколлегии, по всей видимости, отказал. На подобное предположение наталкивает фраза из неотправленного заявления: «Что касается вкладов в Швейцарском банке, … о их судьбе и моих решениях касающихся их, я сообщу позднее, спустя некоторый срок, в течение которого я удостоверюсь, что перевод норвежских денег не принесет мне никакого вреда и общественного позора…».[25]
  Откровенно надуманный предлог. Официальная государственная структура предлагает ему, в сущности, то же самое, что в 1956-м предлагал Фельтринелли: законное получение гонорара, но он вновь отказывается.

О том, что от Поликарпова не укрылось хитроумие и двуличность Пастернака, то, что он не собирается получать громадные гонорарные суммы за «Доктора Живаго» через Госбанк, свидетельствует очередная записка заведующего отделом культуры ЦК от 16 апреля:
«Б. Пастернак обратился ко мне за советом о том, как поступить ему в связи с предложением  НОРВЕЖСКИХ издателей получить деньги…
(…)
Считаю, что Пастернаку следует отказаться от получения денег в  НОРВЕЖСКОМ (курсив мой - В. М.) банке».[26] Мол, если клиент не согласен законным путем получить все, то пусть не получит ничего. И просит указаний: «Прошу разрешения высказать ему эту точку зрения»,[27] в которой, отметим, нет и намека на требование передачи всех гонораров во Всемирный совет мира, что бы по этому поводу вслед за Жененком ни напридумывал И. Н. Толстой. Разрешение будет получено 20 апреля, когда некий Н. Калинин направит ему записку: «Тов. Поликарпову Д. А. Тов. Фурцева Е. А. с Вашим предложением согласна».[28]
В результате 24 апреля Пастернак известит почему-то ВУОАП:
«Я отказываюсь пользоваться вкладами, имеющимися на мое имя за издание романа «Доктор Живаго» в банках Норвегии и Швейцарии, о которых мне сообщила своим письмом Инюрколлегия».[29]

Но уже 17-го, еще до того как дисциплинированный Дмитрий Алексеевич получит добро от вышестоящих товарищей, после чего озвучит Пастернаку их решение, он направляет Жаклин де Пруайяр отчаянное, паническое и абсолютно лживое письмо:
«Дорогая Жаклин, – неотвратимая и злополучная новость. Под видом «примирения» со мною государство хочет присвоить плоды, которые приносят мои работы в свободном мире.
(…)
Сколько возможно, я стану отказываться подписывать неограниченные права Государственного банка на все будущие и наличные суммы… (…) Все мое существо восстает против такой расписки, этого договора Фауста с Дьяволом…».[30]

Опять ни слова о Совете мира, но только о Госбанке. От него не требуют неограниченных прав, ему предлагают легальный путь с соблюдением действующего законодательства. Но именно это его не устраивает. И он, долгие десятилетия получавший от государства исключительно щедрое кормление, теперь, когда настало время отплатить добром за добро, лжет, что государство хочет присвоить его денежки, хотя оно всего лишь настаивает на соблюдении закона, и уподобляет его дьяволу. Justitia est obtemperatio scriptis legibus. Какая справедливость! Какие законы! Этот насквозь эгоистичный старик плевать хотел на закон, если его исполнение обернется для него значительными финансовыми потерями. А так и случилось бы, что вскоре будет доказано.

6 апреля, когда в «ответ на предложение перечислить вклады  ОФИЦИАЛЬНО (курсив мой - В. М.)» он якобы «еще ни на что не решился», в письме к Д;Анджело, предложившему помощь в нелегальном провозе денег в СССР, он дает старт (впрочем, в тот момент обернувшийся фальстартом, но об этом позже) криминальной активности: «Так что, может быть, я прибегну к Вашей готовности в самом крайнем случае. Даже вот что, испытайте эту возможность хоть сейчас же, не дожидаясь крайности».31 И выделяет на эту преступную цель, которую он однако же считает «доброй», «скажем до ста тысяч долл<аров> (100.000$)».[32]

Иван Толстой приводит «схему контрабандной пересылки гонораров: Фельтринелли перечисляет деньги в Париж Жаклин [де Пруайяр], та выдает определенные порции Д;Анджело, который обменивает валюту на рубли (как правило, это делалось на черном рынке в Гамбурге) и передает их в Москву».[33] Правда, ошибочно полагая, что Пастернак всего  лишь «одобрил» ее.

Ключевое слово: КОНТРАБАНДНОЙ.

А выражение «одобрил» обличает фарисейство, быть может, не до конца осознанное, исследователя,  быть может, подсознательно опасающегося вступать в открытый конфликт с сообществом пастернаковедов, упорно представляющих своего кумира чуть ли не новоявленным Жаном Вальжаном, от безысходности вынужденным пойти на преступление. Особенно смешно, когда этим занимаются иностранцы, имеющие самые превратные представления как о тогдашней советской действительности вообще, так и об уровне благосостояния Пастернака, в частности. Так Карло Фелитринелли утверждает, что «живя в ужасающе сложных условиях» и зная, что «можно добыть огромные деньги за границей», он подумал: «пусть их доставят, как можно больше, сейчас, немедленно».[34] 
 
Согласно ст. 15 закона «Об уголовной ответственности за государственные преступления» от 25 декабря 1958 года, контрабанда – государственное преступление.

19 февраля 1962 г. в заявлении на имя Генерального прокурора СССР заключенная Ивинская будет лгать и выкручиваться: «Мы решили принимать гонорары от иностранцев в связи со своим затруднительным материальным положением, а также потому что ни Б. Л. Пастернак, ни я не видели в этом никакого уголовного преступления».[35] Позднее в книге своих воспоминаний приведет совсем уж нелепую версию: будто бы на незаконное получение гонораров Пастернака благословил сам Поликарпов: «Хорошо бы – привезли вам ваши деньги хоть в мешке…».[36] Не будем упирать на то, что незнание закона не освобождает от ответственности. Все они прекрасно знали. В разговоре с Хайнцем Шеве, корреспондентом «Die Welt», зафиксированном прослушивающими устройствами КГБ, «Ивинская высказывала удовлетворение, что в настоящее время их поведение выглядит благородным, так как денежная связь с Западом никому не известна», но опасается, что «МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ УГОЛОВНОЕ ДЕЛО, ЕСЛИ ПРОКУРАТУРА УЗНАЕТ О ТАЙНОМ ПОЛУЧЕНИИ ДЕНЕГ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ (курсив мой - В. М.)».[37]

Требуются ли дополнительные доказательства того, что Пастернак и Ивинская сознавали преступность своих действий?

Оценивая показания Ивинской, данные ею в ходе предварительного следствия, юрист приходит к выводу, что «роль автора «Доктора Живаго» в… получении гонораров за этот роман была,  вопреки правде, преуменьшена. Ее же роль и роль дочери приукрашена – преувеличена».[38] И объясняет этот фактический самооговор стремлением «любой ценой обелить (курсив мой - В. М.) память любимого человека».[39] Вдаваться в мотивы подсудимой Ивинской нам не с руки, тем более что и уголовное, и следственное дело недоступны, и проверить версию адвоката Косачевского не представляется возможным.

А вот разобраться с РОЛЬЮ Пастернака в криминальной истории с гонорарами, и от чего же его надо было ОБЕЛИТЬ, необходимо. Хотя это с отчаянной безаппеляционностью уже сделано Ивинской в ее письме на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева от 28 марта 1962 г., где она представляет свое дело, как «дело писателя Б. Л. Пастернака, осужденного посмертно закрытым судом, 31/XI-60 г.».[40]

В этой, отчасти даже вызывающей, формулировке логики гораздо больше, нежели в вялых и уклончивых выкладках профессионального юриста, подменяющего правовую оценку морально-нравственными рассуждениями.

Если она преступница, то и Пастернак преступник.

Но роли их в преступных деяниях разнятся.

Она – исполнительница, участница преступного сговора. Ее роль – роль подсобницы.

А вот Пастернак – если и не организатор, то, безусловно, вдохновитель преступной деятельности группы лиц, которые незаконно перемещали через Государственную границу СССР, выражаясь юридическим языком, ИНЫЕ ЦЕННОСТИ, и главный выгодополучатель.

Пастернаковедение всеми возможными способами пытается увести разговор в сторону, как обычно, используя умолчания, подтасовки и откровенные спекуляции на тему «ужасающе сложных условий». Застрельщиком и энтузиастом этого постыдного занятия, как всегда,  выступает беспринципный Жененок.

«Зима 1959 года была для Пастернака очень трудным временем. Присуждение Нобелевской премии полностью блокировало все его заработки на родине».[41]

«То, чем ему грозили и чего он боялся (не столько за себя, сколько за близких, которые зависели от его заработков) произошло. Пастернак оказался вынужденным залезать в долги, вернуть которые он не мог».[42]

«Давление обстоятельств толкало поднять вопрос о заграничных гонорарах, но Пастернак подробно объяснял  в письме [Ж. де Пруайяр от 31 января 1959 года] невозможность официального перевода этих денег через Государственный банк, как повод для обвинения его в «продажности».[43]
«…После долгого обсуждения в ЦК вопроса о поступивших в Инюрколлегию гонорарах на имя Пастернака Поликарпов выдал в ответ категорическое требование отказаться от получения денег и передать все в Комитет защиты мира».[44]

Свою лепту вносит и Иван Толстой, покорно следующий в кильватере комплиментарных фальсификаций: «Пастернак… под давлением Ивинской согласился получать западные гонорары по частным каналам».[45]

Что ж, будем последовательно разбираться со всеми звеньями этой цепи  домыслов и недобросовестных измышлений, не имеющих никакого отношения к научному знанию.

После Нобелевского скандала новые заказы на высокодоходную переводческую халтуру действительно поступать перестали. А на что он, собственно,  рассчитывал? Но утверждение о полной блокировке не вполне соответствует фактам. Если не было ЗАРАБОТКОВ, из этого вовсе не следует, что не поступали ДОХОДЫ, в частности, от театров. Жененок то ли по непониманию, то ли по злонамеренности упирает на то, что только в конце июля - начале августа 1959-го «на афишах театральных постановок вновь появилось его имя как переводчика…».[46]45

Дело не в том, указывалось его имя или нет на афишах и в программках. К слову, это может быть со всей точностью установлено по материалам соответствующих коллекций Театрального музея. Но заниматься этой трудоемкой и кропотливой работой мы не станем, поскольку вполне уверены, что Б. Л. Пастернака это не сильно волновало. Гораздо важнее для него были деньги. А их ручеек никогда не иссякал. Как следует из соответствующих номеров «Театральной недели», с 1959-г. переименованной в «Театральную Москву», в декабре-январе в Малом театре пять раз давали «Макбета». В феврале спектаклей не было. Зато в МХАТ;е после некоторого перерыва возобновили «Марию Стюарт». За месяц было дано три представления. Итак, только в Москве зимой 1958-59 гг. восемь представлений. А как обстояли дела в масштабах всей страны? Согласно далеко не полным сведениям о репертуаре (например, в документе нет сведений ни о «Макбете», ни о «Марии Стюарт»), в январе-марте 1959 г. «Гамлета» 86 раз давали в 9 городах,[47] «Короля Лира» – 31 раз в 3,[48] «Отелло» – 31 раз в 5.[49] Как широко использовались его «переводы»? Установить это можно по так называемым репертуарным карточкам. Прямого  доступа к ним, содержащим сведения о доходах, нет. Но, применив нехитрый метод, описанный в главе XXI,  удалось получить интересующую информацию. Как и следовало ожидать, и на этот раз она оказалась неполной. По «Гамлету» имеются сведения по шести театрам, и во всех использовался «перевод» Пастернака.[50] По «Королю Лиру» нет вообще ничего.[51] В тех 2-х театрах, о которых имеется информация, «Отелло» ставился не в его переводе.[52]

Во всяком случае, речь может идти, навскидку, о 4-5 тысячах рублей ежемесячно. Это – доход очень хорошо обеспеченной семьи из социальных верхов советского общества. Но для него, страдающего тяжелой формой денежной булемии, это, конечно же, семечки.

Размер и структуру всех его легальных доходов за интересующий период документально можно будет установить не ранее 2033-34 гг., когда станут (если станут) доступны лицевые счета ВУОАП;а.

Пока же следует исходить из по сей день никем не опровергнутых цифр, которые приводил Сурков: «…советский заработок [Пастернака] составлял, как я выяснил, только в трех местах его получения (Изд-ва Гослитиздат, «Искусство» и Управление охраны авторских прав) за 1958, 1959 и 1960 гг. 496000 руб., т. е. при делении на 30 месяцев – по 16500 рублей в месяц.».[53]

Отсутствие новых заказов с лихвой компенсировалось нелегальными поступлениями.

Иван Толстой приводит их неполный список:
«…За два с половиной года, с декабря 1957 до апреля 1960, Борису Леонидовичу были доставлены:
100 000 рублей через Хайнца Шеве (за семь или восемь раз по 15 тысяч),
30 000 рублей через Герда Руге,
30 000 рублей от Жаклин [де Пруайяр] через Дурову,
30 000 рублей от Д;Анджело через Гарритано.
В общей сложности – 230 800 рублей».[54]

Не учтены 40 000, которые  в феврале  1960 г. передал Ивинской итальянский журналист Лео Палладини,[55] Нет и мартовского поступления. То ли 180 000, о получении которых Ивинская дала признательные показания,[56] то ли 150 000 рублей, о чем повествует ее дочь.[57] Не упомянуты и некоторые более мелкие суммы.

Какая часть этих, без всякого преувеличения, сумасшедших денег («Победа» стоила 16 тысяч, 25-30 просили за вполне приличную дачу где-нибудь в Заветах Ильича или в Апрелевке, а средненькую избу-пятистенку  при некоторой удаче можно было сторговать и за 5) была получена зимой 1958-59 гг.?

Вряд ли когда-нибудь это станет окончательно ясно.

Все же кое-какие факты имеются. 

«В феврале 1959 года Емельянова (дочь Ивинской - В. М.), в отсутствие Ивинской и Пастернака, на своей квартире встретилась с представителем западногерманского издателя Курта Вольфа – журналистом Гердом Руге» и получила от него 12 000 рублей.[58]    

Могла ли возникнуть необходимость влезать в долги?

О них известно немногое. «Пастернак влезал в новые долги у друзей,  – сообщает Иван Толстой, – попросил деньги у немецкого корреспондента Герда Руге…».[59] Друзья остаются анонимами, а просьба к Руге не подкреплена никакой ссылкой. Вероятнее всего, вновь имеет место заимствование, хотя и несколько смягченное, утверждения Евгения Пастернака: «Пастернак влезал в новые долги у друзей, ВЗЯЛ (курсив мой - В. М.) деньги у немецкого корреспондента Герда Руге…».[60] Принимать на веру слова Жененка, который соврет – недорого возьмет, может только исключительно наивный человек, строго говоря, недостойный звания ученого. Откуда у него такая информация? Ему Руге рассказал? Или «папочка Боричка» регулярно отчитывался перед сынком о своем финансовом положении? Так ведь и папочка лжец, каких поискать.

Достоверны два случая.

27 декабря 1958 г. он берет в долг у вдовы Михаила Михайловича Пришвина 3 000 рублей. Сохранилась расписка: «27 дек. 1958. Валерия Дмитриевна Пришвина любезно одолжила мне три тысячи (3000) рублей. Прошу моих близких, в том случае, если по каким-либо причинам я не смогу это сделать сам, вернуть ей занятые мною деньги до конца 1959 года. Б. Пастернак».[61]  Заемщик велеречив, но недобросовестен. Долг будет возвращен только 9 апреля 1960-го.[62]

7 января 1959-го он попросил в долг у К. И. Чуковского: «Я пришел просить у вас денег, 5000 рублей. У меня есть, но я не хочу брать у Зины».[63] 14 мая 1960 г. Лидия Чуковская заносит в дневник: «…Неужели я видела его в последний раз – вот тогда, в самом начале месяца, когда он пришел возвратить Деду деньги и книги?».[64] Все то же самое. За 1959 г. через его руки прошли огромные суммы – никак не менее четырехсот тысяч – но с возвратом пустяшных долгов он тянет до последнего. Не любил, ох, как не любил понапрасну расставаться с дензнаками… 

Деньги имеются, он просто не хочет брать у жены. И сколько же? В июне 1962 года Зинаида Николаевна, к тому времени впавшая в полное безденежье, жалуется Корнею Ивановичу и вспоминает былое: «Когда в театре шли Борины переводы Шекспира, он весь доход от спектаклей клал на мою сберкнижку. У меня было 120000 рублей».[65]

Ничего себе загашник или, как ныне принято выражаться, подушка финансовой безопасности! В то время чистый, после выплаты налогов и обязательных взносов, годовой заработок доктора наук, занимающего должность заведующего кафедрой в МГУ – в редких случаях превышал пятьдесят тысяч. Его небольшая семья более чем обеспечена. Никакого «давления обстоятельств» нет и в помине.

Что же касается «подробных» объяснений Ж. де Пруайяр, то вот его очередная расчетливая – француженка нипочем не разберется! – и подлая ложь: «...мое положение в обществе мифически нереально, как положение нераскаявшегося предателя родины, от которого ждут, что он признает свою вину и продаст свою честь, но я никогда этого не сделаю. Если я воспользуюсь заграничными деньгами, то стану настоящим предателем».[66]

Уже обнародовано двурушническое покаяние. Вина публично признана, а честь, которой никогда и не было, в который раз продана. Но нераскаявшийся предатель родины строчит подметные письма не из тюремной камеры, а на госдаче сидючи.      

Участие Ивинской в контрабанде зарубежных гонораров несомненно. Несомненно и то, что она по мере сил и возможностей стремилась увеличить свою долю пирога. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что при жизни Пастернака это у нее не слишком получалось. «Раскрыв чемоданчик, мы так и ахнули: …в нем аккуратными рядами лежали запечатанные пачки советских денег. Выложив мне на расходы одну пачку, Боря увез чемоданчик в Переделкино…».[67] Одну пачку из не то 180, не то 150 тысяч. Не густо.

Можно ли признать ее если уж не организатором, то хотя бы вдохновительницей криминальной аферы с заграничными гонорарами? Только если полностью закрыть глаза на неуемное стяжательство самого Пастернака.

Оценки Ивинской хорошо знавшими ее людьми располагаются в очень широком диапазоне: от уверенности Д;Анджело, что она была не только ангелом-хранителем, чья любовь к Пастернаку – «история неизменной верности и преданности»,[68] но и ангелом-спасителем, и благодаря ей он смог сохранить жизнь и свободу, до слов Шаламова из его письма к Надежде Яковлевне Мандельштам: «Для госпожи Ивинской Пастернак был предметом самой циничной торговли, продажи, что, разумеется, Пастернаку было известно. Я не виню Ивинскую. Пастернак был ее ставкой, и она ставку использовала, как могла. В самых низких своих интересах. Выученная в жизни шантажу, обману и подлости, и лжи она вовлекла в этот обман и подлость и самого Пастернака».[69]

Все осложняется еще и тем, что многие интеллигентные, но абсолютно ПОСТОРОННИЕ граждане и гражданки под воздействием того, что мы называем синдромом местечкового всезнайки, хотели отметиться, почему-то полагая, что им, перефразируя классика, должно сметь свое суждение иметь. Вот, к примеру, Давид Самойлов, хороший поэт, однако ни Пастернака, ни Ивинскую толком не знавший, как говорится, ни уха, ни рыла не смыслящий в их отношениях, тем не менее, заносит в дневник: «Книга Ивинской о Пастернаке. Достоверны воспоминания умных людей. Книга И. – записки глупой, вороватой и бестактной бабы».[70] Подобных высказываний, поверхностных, необязательных и пристрастных, дающих материал, скорее, для анализа умонастроений и интеллектуального уровня их авторов, – пруд пруди.

В последнее время ситуация окончательно вышла из-под контроля, так как к обсуждению личности Ивинской подключились активисты интернет-ресурсов. Публикация Наталии Кравченко «Опровержение чуши», читательские отклики на нее и сопутствующая им полемика дают преставление как о размахе и интенсивности, так и о содержательном уровне этого, с точки зрения науки, достаточно опасного поветрия.[71] Нельзя исключить, что следующим шагом станет вынесение проблемы на суд крикливых участников какого-нибудь ток-шоу.

В 90-е годы, когда стали доступны документы из надзорного дела Ивинской, [72] отдельные, вырванные из контекста фразы из ее письма Хрущеву дали повод осатаневшей от вседозволенности и безнаказанности постсоветской журналистской шатии объявить ее доносчицей и агентом спецслужб.

В своей книге Иван Толстой, пусть и неявно, выступает как сторонник этой версии, не беря в расчет, что грешить можно на кого угодно. Не только на какого-нибудь случайного человека. Карло Фельтринелли иронизирует по этому поводу: «вдруг какая-нибудь дородная домработница входила и выходила из комнаты».[73] Не только на друзей-приятелей, но и на любого члена семьи, не исключая и Е. Б. Пастернака. А что такого? Отказался же он дать Д;Анджело доверенность на право ознакомления с документами КГБ. Вот что сообщает об этом Д;Анджело: «…Мне трудно было принять его отказ выдать мне доверенность на просмотр папок КГБ относительно отношений Фельтринелли с советскими властями…(он имел право доступа как лицо, вовлеченное в события)…».[74] Этот факт признает и сам Жененок, выдвигая совершенно нелепое объяснение: «боюсь, что ему просто нужно было получить эту бумажку (!) именно от меня, с моей подписью».[75] На кой ляд она итальянцу?! При общедоступности и относительной дешевизне пипифакса бумажку с подписью Евгения Борисовича Пастернака никому не придет голову использовать даже по ее единственному назначению. Совсем другое дело доверенность. Может, члену КПСС, в ходе нобелевской эпопеи его отца, не исключенному из партии и не лишившемуся преподавательской должности, есть что скрывать? Чем не косвенное свидетельство? А если присовокупить сюда еще и то, что, по словам Ивинской, Пастернак презирал старшего сына: «…как он примитивен, а ведь ему уже 30 лет»,[76] предостерегал ее от любого общения с ним: «Олюша, предупреждаю тебя, не имей никаких дел с Евгением», [77] признавался «то, что Евгений предаст меня, я знал уже давно»,[78] а «после дней нобелевской травли, когда Евгений проявил себя совсем неприглядно, предав отца, Борис Леонидович резко ограничил общение с ним…»,[79] картина складывается совсем уж аховая: ведь от предательства до стукачества – крохотный шажок.

Можно ли безоговорочно доверять россказням Ивинской в изложении ее явно ангажированного биографа? Разумеется, нет. Живых свидетелей не осталось, а рассчитывать на то, что в Аду будет проведена очная ставка между отцом и сыном, не приходится, хотя бы из-за межведомственных разногласий. Дело в том, что Жененок пребывает в десятом рву восьмого его круга, где содержатся лжецы и обманщики, в то время как папаша – в девятом, уготованном для предателей всех мастей. Неизбежна бюрократическая волокита. В девятом, упирая на отсутствие оборудования для размораживания, каковое необходимо для последующей транспортировки клиента в соседнее подразделение (оно, дескать, заказано, но дата поставки неизвестна, так как необходимо внесение изменений в бюджет Круга, что требует согласования с тринадцатью комитетами законодательной ветви власти), будут настаивать на проведении мероприятия на их площадке. В восьмом сошлются на то, что правилами внутреннего распорядка не предусмотрено перемещение контингента за пределы закрепленной за Кругом территории, но даже если таковое разрешение будет получено, возникнут трудности с оформлением сопроводительных документов, число которых, согласно регламентам, утвержденным исполнительной ветвью – ровнехонько 666. Так что, милости просим к нам.

«Lascaite ogni speranza, voi ch;entrate.»

И все же существует одно, правда, очень косвенное свидетельство того, что мы имеем дело не просто со  злобными измышлениями.

В январе 1960 года Ольга Андреева-Карлайл, корреспондент журнала «Paris Review», трижды посещала Пастернака. Один из визитов был заранее согласован. Гостью ждал обед на даче опального поэта. Описание присутствует в ее книге «Voices in the Snow», часть которой, посвященная общению с Пастернаком, была переведена на русский и в 1988 г. опубликована в журнале «Вопросы литературы».

«Все встали, когда мы вошли, и продолжали стоять, пока Пастернак не представил меня каждому. Помимо жены Пастернака  здесь были два его сына –  старший от первого брака и младший, которому было лет восемнадцать или двадцать, красивый темноволосый юноша, очень похожий на мать».[80]

Переводчиком, публикатором, комментатором и автором вступительной заметки выступил некий А. Гаврилов,[81] выполнивший перевод с лондонского издания книги.[82]

Великое дело смолоду получить хорошую выучку. Блестящий медиевист Александр Рафаилович Корсунский (1914-1980) предостерегал нас, желторотых второкурсников, от безоглядного доверия переводчикам, приводил убийственные примеры, как даже квалифицированные специалисты попадались на удочку того, что в профессиональной среде называют ЛОЖНЫМИ ДРУЗЬЯМИ ПЕРЕВОДЧИКА, и требовал самостоятельных усилий. Всегда и везде следовать этому разумному требованию, к сожалению, невозможно. Но скепсис в отношении работы А. Гаврилова был вполне обоснован: уж больно его стиль, прежде всего, вступительной заметки напоминает занудство и ложную многозначительность писаний Евгения Борисовича Пастернака.

В Российской государственной библиотеке лондонского издания книги Андреевой-Карлайл не оказалось, но обнаружилось нью-йоркское, в котором мы прочли:

«Everybody stood up as Pasternak came down. Besides Mme. Pasternak –Zina;da Nicolaevna – Pasternak;s brother Alexander was there with his wife, a gray-haired lady of grate dignity. Pasternak presented his youngest son Lenya, a handsome boy, dark, eighteen or twenty years old, with quite resemblance to Zina;da Nicolaevna».[83]

После чего нахождение лондонского издания стало просто обязательным. Быть, может, там присутствует нечто иное, что и перевел А. Гаврилов.

Поиски эти не составили особо труда, хотя и растянулись на довольно продолжительное время. Выяснилось, что лондонское издание действительно существует,[84] но его нет ни в одной российской библиотеке. Что само по себе порождало новые подозрения. Почему переводчик не воспользовался доступным изданием? Не для того ли, чтобы затруднить дотошному исследователю проверку перевода по оригинальному английскому тексту? Через специализированные службы РГБ и за весьма умеренную плату можно заказать книгу из любой библиотеки мира. Правда, ее получение – дело не быстрое. Был направлен запрос в British Library, откуда месяца через два прислали все то же нью-йоркское издание. В очередном запросе подчеркивалось, что заказ был на лондонское. Еще через пару месяцев пришел ответ, что требуемым изданием Библиотека не располагает. Что выглядело странным, как-никак вторая по размеру фондов библиотека мира. После долгих поисков сотрудникам РГБ удалось установить, что интересующее нас издание есть в библиотеке голландского Харлема, а когда оно пришло – все и разъяснилось. Лондонское издание –  дешевая, в формате pocket book перепечатка нью-йоркского. Таким книгам не место в национальных библиотеках. Разумеется, тексты двух изданий абсолютно, вплоть до нумерации страниц, идентичны.

«Все встали, когда Пастернак вошел. Помимо г-жи Зинаиды Николаевны Пастернак присутствовал его брат Александр со своей женой, седовласой дамой, державшейся с большим достоинством. Пастернак представил своего младшего сына Леню, красивого, темноволосого юношу, очень похожего на Зинаиду Николаевну».

Невозможно представить, что профессионалу неизвестны значения слов BROTHER и SON. Переводчик не просто ошибается, он сознательно и грубо искажает авторский текст, превращает шестидесятивосьмилетнего Александра Леонидовича в тридцатишестилетнего Евгения Борисовича. Но зачем? Зачем он, не опасаясь возможных последствий, идет на подтасовку? Ему-то какая разница?

Is fecit cui prodest. Сколько ни ищи, единственным выгодополучателем от этой фальсификации был и остается Евгений Борисович Пастернак.

Не подлежит сомнению, что Пастернак не счел нужным  пригласить старшего сына, который в ходе нобелевской эпопеи якобы вел себя безупречно. Правда, о бесстрашии и самоотверженной любви Жененка к своему на этот раз действительно подвергшемуся травле отцу известно только с его слов. Никакими иными свидетельствами никто не располагает.

Уже в 1997-м было обнародовано следующее утверждение:

«Он спрашивал меня, согласен ли я поехать с ним вместе и обрадовался моей готовности сопровождать его, куда бы его ни послали. Высылка ожидалась со дня на день».[85]

К 2005-му складывается более распространенная версия:

«В тот день было напечатано его письмо к Хрущеву. (…) Публикация сопровождалась иезуитским сообщением ТАСС о том, что Пастернаку не будут чинить препятствий в выезде заграницу. Папа был этим встревожен и спросил меня, поеду ли я с ним в таком случае. Я с горячностью ответил:
 -- Конечно, с большой радостью,  – в любом случае и куда угодно.
Он поблагодарил меня…».[86]

Горячность старшего сына от первого брака ни к каким последствиям не привела. Она не только не подтверждается документами, но и опровергается ими. В начале ноября 1958-го его отец, всерьез обеспокоенный возможностью высылки из СССР, обращается к советскому правительству с просьбой разрешить выехать с ним семье Ивинской, а вовсе не беззаветно преданному сыну с женой Аленушкой и годовалым Петечкой.[87]

В то же время, несмотря на якобы заявленную готовность следовать за отцом куда угодно, на встречу с внучкой культового Леонида Андреева его не позвали. Именно эту правду, делающую высказывания Ивинской не столь уж беспочвенными, норовит скрыть А. Гаврилов. И, вероятнее всего, под этим псевдонимом  действовал обойденный вниманием сынок.

В поисках доказательств мы поначалу обратились в «Вопросы литературы». А ну как уцелел договор с «переводчиком» или платежная ведомость, в которой он расписался своей настоящей фамилией? Главный редактор журнала Игорь Олегович Шайтанов отнесся к нашей затее со всем вниманием. К сожалению, выяснилось, что договора не сохранились, а бухгалтерия то ли велась через пень-колоду, то ли документы утрачены. После чего сложными окольными путями пришлось добывать номер телефона в доме Ольги Вадимовны Андреевой-Карлайл (Сан-Франциско, Калифорния). Ольга Вадимовна заверила нас, что прекрасно помнит, старшего сына на том обеде не было, и вообще она его никогда не видела.      

Кто это лопочет о толерантности, о том, что мы не в праве издевательски помещать Жененка в восьмой круг Ада?

И к услугам любителей психологических, где-то даже фрейдистских обоснований кое-что найдется: «Он не хочет принять того, что моя первая случайная женитьба на его матери была трагической ошибкой»,[88] что ребенком он был нежеланным, родившимся от женщины, к которой его отец был, в сущности, равнодушен. Заслушаем Жозефину Пастернак: «Женя страдала… от Бориного равнодушия. (…) Женя забеременела. Это оказалось последней каплей! Ссоры стали чаще и более ожесточенными. Ребенок! Рабство! «В конце концов, это твоя забота, – говорил Боря жене, – ты мать». (…) Боря делал обидные, а иной раз саркастические замечания. Они, конечно, вызывали негодование, далее следовали обвинения с ее стороны, и он уходил. Она рыдала, приходила в отчаяние».[89]

Чушь все это. Для подозрений, а тем более обвинений в сотрудничестве с КГБ нужны веские доказательства. А их нет. Более того, в случае Ивинской нет никаких мало-мальски убедительных косвенных свидетельств. Единственным источником является ее письмо к Хрущеву от 10 марта 1961 года. И. Толстой напрасно сокрушается: «Письмо это целиком не опубликовано, поэтому точные слова Ивинской недоступны».[90] Что за иждивенчество! Настоящий исследователь не станет дожидаться публикации, тем более что вряд ли кому-то когда-то взбредет в голову публиковать этот документ полностью. Но он доступен. К тому времени, когда И. Толстой взялся за написание своей книги, «Надзорное производство №13/2799-60 по делу Ивинской О. В.», в котором и находится подлинник этого письма, было полностью рассекречено. Мы всегда готовы посодействовать коллегам. Если Иван Никитович готов проявить, пусть и запоздалый, интерес, сообщаем адрес читального зала №1 Государственного архива Российской Федерации: город Москва, Большая Пироговская улица, 17. На всякий случай, вдруг с этим проблемы, приводим архивный шифр: фонд Р-8131, опись 31, единица хранения 89398. В деле много любопытнейших документов. Посидите над ними. Это Вам откроет глаза на многое.

В письме к Хрущеву нет ни малейшего намека на то, что Ивинская в какой бы то ни было форме сотрудничала с Комитетом государственной безопасности. Она сообщает, явно преувеличивая их длительность и значимость, о своих контактах с ЦК (но мы-то знаем, что всего лишь с отделом культуры, точнее – с Поликарповым), которые у нее с какого-то момента, несомненно, были. Конечно, можно предположить, что КГБ работал с Ивинской не напрямую, а через посредство Поликарпова, то есть, там все до такой степени спятили, что забыли об азах проведения агентурно-осведомительных мероприятий: никаких посредников, полная, абсолютная конфиденциальность отношений между доносчиком  и его куратором. Конечно, можно. Но без нас.

Нас трудно заподозрить в симпатиях к последней музе Пастернака, но мы не считаем себя вправе умалчивать о косвенных свидетельствах того, что Ольга Всеволодовна Ивинская не работала на КГБ. Ни сознательно, ни «втемную».

В феврале 1959-го Шелепин дважды сообщает ЦК: «Ивинская антисоветски настроена, несколько раз высказывала желание выехать с Пастернаком за границу, в ряде случаев оказывает на него отрицательное влияние».[91]

«В настоящее время высказывает антисоветские настроения. Пастернак находится под ее большим влиянием».[92]

Та часть этих документов, которая опубликована в сборнике «А за мною шум погони…», известна Ивану Толстому. Но он не понимает или не желает понимать, что сборник этот изначально затеян, с одной стороны, для дискредитации советской власти, выставления ее в самом худшем свете и для возвеличивания Пастернака – с другой. Кроме того, его, по всей видимости, не волнует, что сборник составлен из документов одного только архива, да и то лишь тех, которые были на тот момент рассекречены, и следовало бы озаботиться, выражаясь научным языком, расширением источниковедческой базы. Куда там! Вместо этого на основе ОТДЕЛЬНЫХ, тенденциозно подобранных документов он пускается в излюбленное постмодернистами занятие: выдумывание собственной концепции («моя концепция» – то и дело звучит в его телевизионных выступлениях), появление которой у них сплошь и рядом предшествует выявлению и скрупулезному анализу документов и фактов. Справедливости ради следует отметить, что большинство литературоведов-постмодернистов прекрасно обходятся вообще без фактов и документов.

Получается то, что и должно получиться при подобном подходе, – чистая беллетристика.

«…Хотя в служебных документах Ивинскую называют «антисоветски настроенной», именно ей дают наиболее ответственные – стратегические –  распоряжения и поручения. Желая добиться чего-либо от Пастернака, власти обращаются к нему не напрямую, но через его возлюбленную, которая использует весь свой арсенал – обаяние, уговоры, убеждение, страх перед своим арестом – и, тем самым, «задание» выполняется. Ставить ли в таком контексте слово задание в кавычки? (…) Ни в коем случае не признавая ее официально, власти отводят ей роль винтика в ножницах, без которого ничего не разрезать. Кто лучше Ивинской может доложить об умонастроении Пастернака, о содержании привозимых (нелегально) из-за границы писем?».[93]

«В интересах Бориса Леонидовича было прекратить эту переписку, в интересах КГБ – не дать ей угаснуть. И тут Ольга Всеволодовна могла быть очень полезна».[94]

«При жизни Бориса Леонидовича Ивинскую никто не тронул – она нужна была властям на свободе, при Пастернаке. Благодаря ей он оказывался на виду».[95]

Как о чем-то само собой разумеющемся сообщается о «непрестанных вызовах Ивинской в Комитет госбезопасности».[96] Нет бы задуматься, а в качестве кого, собственно говоря? Каким способом? Повесткой? Телефонным звонком? Приводом? Куда? В здание на площади Дзержинского? На конспиративную квартиру? И как об этом стало известно? Или она, несмотря на подписку о неразглашении и якобы постоянно преследовавший ее страх ареста, напропалую болтала о своих контактах с КГБ? «Прямым свидетелем всего этого был Жорж Нива, своей дружбой с Ириной (дочерью Ивинской - В. М.) вовлеченный в жизнь ее семьи», – утверждает компилятор, в который раз слово в слово повторяя пастернаковедов Пастернаков.[97] Ах, вот, значит, как! Достаточно «свидетельства» лживого француза, – и все в ажуре. Иван Никитович, Вы ученый или где? Как Вы объясните, что сама Ивинская сообщает об одном-единственном случае контакта с сотрудниками КГБ, случившемся «дней через десять» после того как Пастернака привозили к Руденко, т. е. в двадцатых числах марта 1959-го: «…двое неизвестных увезли меня на черном ЗИМе. В виде особой милости среди дня мне дали позвонить домой и сказать, что я скоро вернусь. А привезли меня на Лубянку, где маленький, сухонький генерал угощал меня чаем и тоже хотел получить от меня подписку о необщении с иностранцами. Идя по Бориным стопам, я расписалась лишь за то, что ознакомлена с таким требованием, но никаких обязательств на себя не взяла».[98]

Где в этом рассказе, правда, а где ложь – никакими концепциями не установить. Но факт остается фактом: даже в конце 70-х, даже в книге, предназначенной для закордонных читателей, обманывать которых сам бог отъявленных лжецов и лгуний велел, она ни словом не обмолвилась о «непрестанных вызовах», а ведь могла, хотя бы по привычке, и наврать с три короба, да не стала. И почему же?

Нам новомодное баловство с концепциями ни к чему. Мы работаем по старинке, документами, как это ни странно, интересуемся. Но прежде чем заняться своим любимым делом, придется, ибо голословные обвинения не в наших правилах, провести сеанс разоблачения Жоржа Нива.
 
На эти темы французский славист высказывался неоднократно. Проанализируем его интервью Александру Ярошенко, корреспонденту «Российской газеты»:

«Через месяц после моего приезда в Москву один знакомый мне сказал: «А хочешь, познакомлю с семьей, в которой все сидели?». Так я вошел в дом Ольги Всеволодовны Ивинской, музы Бориса Пастернака.
Я себя прекрасно чувствовал в их доме, Ольга Всеволодовна была удивительно жизнерадостным человеком. Время от времени в их дом приезжал Борис Пастернак, его там называли «классик». Когда его так называли, он не перебивал…
Он мне дал читать машинописный вариант «Доктора Живаго»… (…) Через год я стал женихом Ирины, дочери Ольги Всеволодовны.  Борис Леонидович был рад этому».[99]

Нива был в Советском Союзе дважды. Впервые в 1956-57 гг. Второй раз он прибыл в Москву 8 октября 1959 г.[100] И думать нечего, что Пастернак дал ему машинопись «Доктора Живаго» во второй его приезд. К тому времени уже имелись в наличии четыре издания на русском языке: мутоновское, фельтринеллиевское, мичиганское и, наконец, цэрэушное. Так неужели будущий славист не попытался по ним ознакомиться с русским текстом?

Значит ли это, что машинопись была дана в ходе его первого пребывания? Нет, не значит. Вот что Пастернак пишет сестре Лидии 11 мая 1958-го, когда уже покинувший СССР Нива проходит стажировку в St. Antony;s College Оксфордского университета и общается с сестрами Пастернака: «Наверное, этот Nivat очень милый, и О<льга> В<севолодовна> утверждает, что я его или он меня ОДНАЖДЫ ВИДЕЛ, НО Я В ЭТОМ НЕ УВЕРЕН (курсив мой – В. М.)».[101]

Такие, вот, дела…

Он якобы стал женихом Ирины Емельяновой «через год», то есть, в 1957-м. О чем не может быть и речи. Еще раз  заслушаем Пастернака. «Вчера в городе у нее (Ивинской - В. М.) случилось большое несчастье…, – сообщает он сестрам 18 сентября 1958-го, – Ее очень способная  прекрасная дочь, ПРИЯТЕЛЬНИЦА  Жоржа, НЕВЕСТА (курсив мой - В. М.) одного своего институтского товарища Ч<епайтиса> (Жорж его знает), находясь одна на городской квартире, пришла домой из института, где Ч. ее чем-то очень огорчил, долго писала записки мне и маме, а потом выпила склянку уксусной эссенции и проглотила 10 порошков люминала. Ее спасли, сейчас она в больнице».[102]

Если ничего не случится, 8 ноября Виргилиюсу Чепайтису исполнится 80. Не исключено, что он мог бы вспомнить, чем же некогда «очень огорчил» свою невесту, да и вообще порассказать немало интересного, но обращаться к разоблаченному агенту КГБ СССР по кличке «Юозас» мы не станем. Даже не просите.

В общих чертах свидетельство Пастернака подтверждает и Ирина Емельянова: «… В один прекрасный вечер я проглотила какое-то количество мединала…»,[103] но в ее рассказе имеются важные уточнения: «Речь, разумеется, идет о неудачной любви»,[104] о «моей маленькой драме, разыгравшейся в те же нобелевские дни, но продолжавшейся, увы, непомерно долго».[105]

Непомерно долго…

Нельзя исключить, что в первое свое пребывание в СССР Нива пару-тройку раз бывал в доме Ивинской, но не подлежит сомнению, что по уши влюбленная в красавца-стукача Ирина не обращала внимания на какого-то случайного француза.

4 ноября 1959-го Пастернак сообщает сестре Лидии, что «Жорж поначалу отступившийся, преодолел препятствия и навещает ее (Ирину – В. М.) каждый вечер. Я, наконец, с ним познакомился».[106]

Каждый вправе по-своему интерпретировать этот по-пастернаковски невнятный текст, но нас не покидает ощущение, что предприимчивый малый на этот раз объявился в СССР с целью удачно поджениться.

«Это была чудесная зима», -- вспоминает Ирина Емельянова.[107]«Скоро Жорж стал частым гостем нашего деревенского жилища (Ивинская снимала часть дома в деревне Измалково - В. М.), а спустя некоторое время он поселился неподалеку… Вскоре мы решили пожениться».[108] И даже поставили в известность Пастернака: «Мы ему первому объявили о своем решении».[109]

Как же быстро у них все сладилось! Если поверить Ирине Емельяновой. Но мы не поверим. 24 января Пастернак сообщает сестре Лидии, у которой Нива квартировал на полном пансионе во время своего пребывания в Оксфорде: «…Жорж должен был написать тебе о своих частых приездах в соседнюю деревню, нашей встрече с ним у О. В. И<винской>, которая снимает комнату в той же деревне. Он с Ирой большие друзья. Мне кажется, что он сделал или скоро сделает ей предложение».[110] Итак, по состоянию на 24 января нет ничего, кроме зыбких предположений, а не далее как через неделю случится, что следует из ноты №205 посольства Французской Республики Министерству иностранных дел СССР от 25 июля 1960-го, следующее: «…В январе 1960 г. [Нива] серьезно заболел и должен был находиться до 15 апреля в Красносоветской больнице в Москве. (Так больница называлась в 1923-1933 гг. В 1960-ом официальное ее название: Городская инфекционная больница №1 - В. М.) Затем он получил отпуск для лечения в доме отдыха во Франции. Возвратившись в Москву 17 мая…».[111] 

Может быть, предложение было сделано сразу по возвращении? Может. Но умирающий Пастернак узнать об этом не мог, так как с 5 мая к нему не было доступа ни у кого, кроме медперсонала и ближайших родственников. Кроме того, крайне сомнительно, что оно было с радостью принято, и счастливые влюбленные тут же поспешили подать заявление в ЗАГС.

10 августа 1960 года Председатель КГБ А. Н. Шелепин и Генеральный прокурор Р. А. Руденко докладывают в ЦК КПСС: «В последнее время она [Ивинская] предпринимает меры для выезда из Советского Союза на жительство заграницу и в этих целях в категорической форме требует (курсив мой - В. М.) от своей дочери юридического оформления брака с Нива…».[112]
 
Вот те на! У них же любовь-морковь, но мать почему-то вынуждена требовать, да еще и в категорической форме и получать в ответ:

 – Ах, маменька, не невольте меня. Не люб он мне. Я Виргушу люблю.

По всей видимости, слова Емельяновой о том, что ее неудачная любовь продолжалась «непомерно долго», следует понимать в том смысле, что не только ДО, но и ПОСЛЕ попытки самоубийства.

Существует и еще одно подтверждение. Ирина Емельянова арестована 5 сентября 1960-го. Приговорена к трем годам лишения свободы. Условно-досрочно освобождена 14 июля 1962.[113] Менее двух лет – не слишком долгий срок для испытания большого и светлого чувства. Но еще до его истечения любовь уйдет, завянут помидоры. В лагере она заочно (!) познакомится с Вадимом Козовым, за которого после его освобождения в октябре 1963-го и выйдет замуж 24 февраля 1964-го. Так была ли любовь?

Пастернака похоронили 2 июня 1960 г.  По свидетельству Емельяновой в ночь с 2-го на 3-е «…мама, до этого державшая себя в руках, закричала, охваченная почти мистическим пророчеством: «Ирка, что же теперь будет!».[114]

Чтобы избежать зловещего будущего, спешно затевается если и не фиктивный, то классический брак по расчету. Ивинская, тертый калач, полагает, что «нахождение дочери за границей даст ей… право обратиться в советские органы за получением выездной визы».[115] Этот расчет не укрылся от «тех, кому положено»: «В данном случае речь идет о своеобразной  СДЕЛКЕ, ПРЕСЛЕДУЮЩЕЙ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ЦЕЛЬ (курсив мой - В. М.), а не просто о браке, – предупреждают  членов ЦК все тот же Шелепин и министр иностранных дел А. А. Громыко. – Следует учитывать, что регистрация брака между Нива и Емельяновой повлекла бы за собой дальнейшие нежелательные последствия (вопрос о выезде Емельяновой из СССР и др.)».[116]

В свете всего этого, необходимо с разумным недоверием отнестись к заверениям Нива: «В 1960-м мы с Ириной готовы были зарегистрировать брак, хотя понимали, что скорее всего ее во Францию не выпустят. Но это не было препятствием. Я готов был остаться в СССР… ».[117] Нет, может, у двадцатипятилетнего француза, которого Шелепин и Громыко совершенно безосновательно считали шпионом,[118] и отмечались какие-то мозговые завихрения, но у несостоявшейся тещи были совсем другие планы, в которых ему отводилась роль средства передвижения.

А его утверждение: «Меня вышвырнули из Союза за два дня до регистрации нашего брака, ФОРМАЛЬНЫЙ ПОВОД ДАЖЕ НЕ ПОМНЮ (курсив мой - В. М.). Меня сопровождали двое офицеров КГБ и жена одного из французских дипломатов. Привезли во Внуково поздним вечером и втолкнули в первый отлетающий самолет. Он летел до Хельсинки, им было плевать, куда, лишь бы в капстрану»[119]  – и вовсе изучать под микроскопом. Не только по причине его подозрительной забывчивости. Не только из-за двух офицеров на одного хлюпика, которого любой младший сержант КГБ соплей перешибет, но, прежде всего, потому что предыстория его ВЫШВЫРИВАНИЯ, она же история несостоявшегося бракосочетания известна в нескольких вариантах, противоречия между которыми вынуждают признать, что ни одна из версий не является правдивой.

Жених путается в показаниях. В 1999-м в предисловии к книге своих статей, ничего не сообщая о несостоявшемся браке, утверждает: «…6 августа 1960 года я был выдворен из Советской России».[120] В 2007-ом в беседе с Еленой Гаревской вроде бы уточняет: «За два дня до регистрации брака с Ириной и за две недели до ареста Ольги Всеволодовны меня выслали из СССР».[121]

Ивинская была взята под стражу 16 августа. Но вовсе не потому, что она сообщает об этом,[122] а потому, что в надзорном деле имеются документы, по которым восстанавливается хронология.

12 августа появляется Постановление о возбуждение уголовного дела.[123]  В тот же день – Постановление об избрании меры пресечения (взятие под стражу).[124] И, наконец, 17 августа – Постановление о принятии дела к производству, согласно которому арест был произведен 16-го.[125]

Получается… Да, ничего не получается! Если его «выдворили» 6 августа,  за два дня до бракосочетания, значит, оно было назначено на 8-е. А если его «выслали» за два дня до, но при этом за две недели до, то оно должно было состояться, с поправкой на допустимую погрешность памяти, где-то в самые первые дни августа, а то и в конце июля. Все окончательно запутывается показаниями невесты: «регистрация была назначена на 20 августа»,[126] а покинул Москву Нива 10-го: «Я не смогла даже поехать провожать Жоржа на аэродром 10-го, – вспоминает Емельянова, – когда ему все-таки пришлось улететь».[127]

Формулировка  ПРИШЛОСЬ УЛЕТЕТЬ как-то диссонирует с ВЫШВЫРИВАНИЕМ, ВЫДВОРЕНИЕМ, ВЫСЫЛКОЙ, о которых в разное время лжет Нива, не говоря уже о ДЕПОРТАЦИИ, вымышленной юридически малограмотным автором хвалебной статьи в Википедии.[128]

Обстоятельства его отъезда в изложении Ирины Емельяновой вступают в противоречие с версией Нива. «Его провожали мама и М. Мервин, англичанин, друживший с ним еще с Оксфорда. Я знала, что самолет летит днем. (…) …Жорж простился с ними и прошел за стеклянную дверь, разделявшую наши два мира. С ним вместе прошла и жена советника, наш друг – Элен де М.»[129]

Позвольте! А где же не то два, не то четыре офицера КГБ? О таком их количестве лживый французик, даром, что не из Бордо, будет, по точному замечанию классика, «выпячивая грудь», врать развесившей уши г-же Гаревской.[130] С чего это Емельянова решила, что самолет отлетает днем? Ведь его якобы привезли во Внуково ПОЗДНИМ ВЕЧЕРОМ. И откуда взялись Ольга Всеволодовна, какой-то англичанин и жена советника, по смыслу, посольства, пребывающая в нежной дружбе с семейством Ивинской? Не иначе как он с дороги вызвал их по мобильнику. О ПЕРВОМ ОТЛЕТАЮЩЕМ САМОЛЕТЕ, в который его якобы ВПИХНУЛИ комитетчики, и вовсе умолчим. Как видим, забывчивость г-на Нива поистине удивительна, и мы будем не мы, если не сделаем все от нас зависящее, чтобы освежить его память. Нашим союзником выступит Чрезвычайный и Полномочный посол Французской республики в СССР Морис-Эрнест-Наполеон Дежан (Maurise-Ernest-Napoleon Deyean).

Из ноты посольства Французской Республики №313, за подписью посла направленной в Министерство иностранных дел СССР 26 сентября 1960. г.

«Посольство Франции обращалось в августе с. г. с просьбой оказать содействие бывшему французскому аспиранту Московского университета Жоржу Нива, который просил разрешение на продление срока своего пребывания в СССР на несколько дней с целью зарегистрировать брак с гражданкой Емельяновой Ириной Ивановной. Документы на регистрацию брака были поданы в отдел записи актов гражданского состояния г. Москвы (Ленинский район) и регистрация должна была состояться 20 августа.

Однако разрешение на продление срока пребывания не было дано, и Нива покинул СССР 10 августа».[131]

Фиксируются определенные нестыковки. Официальная нота направлена не в августе, но 25 июля. Она составлена по всем изысканным правилам дипломатической переписки, но в ней нет ни слова о предстоящем бракосочетании:

«Посольство Франции в СССР свидетельствует свое уважение Министерству Иностранных Дел Союза Советских Социалистических Республик и имеет честь довести до его сведения, что оно весьма заинтересовано в том, чтобы г-н Жорж Нива, стипендиат Московского университета, мог продолжить свое пребывание в указанном университете до 31 декабря 1960 г. (…)

Посольство Франции пользуется случаем, чтобы возобновить Министерству Иностранных Дел свое высокое уважение».[132]

Высоко, ничего не скажешь.

Однако совершенство дипломатического стиля не впечатлило МИД. Никакого ответа на ноту не последовало, что ничуть не противоречило дипломатической практике: на ответ дается месяц. А к этому времени проблемы уже не будет. Все само собой разрешится. Вероятно, понимая это, 8 августа посол Дежан (а не посольство Франции), по всей видимости, неофициально  «просит продлить срок пребывания» Нива, так как «обращение посольства к КОМПЕТЕНТНЫМ СОВЕТСКИМ ВЛАСТЯМ (курсив мой - В. М.) не дало положительных результатов».[133]

На следующий день Громыко и Шелепин экстренно направляют в ЦК свои резоны касательно того, что никаких уступок делать не следует, ибо, о чем мы уже писали, «регистрация брака между Нива и Емельяновой повлекла бы за собой дальнейшие нежелательные последствия». Не исключено, что беспокойство КОМПЕТЕНТНЫХ СОВЕТСКИХ ВЛАСТЕЙ было вызвано тем, что незадолго до рокового 10-го августа Емельянова и Нива «послали телеграмму Хрущеву, находившемуся  в это время на юге на отдыхе»,[134] и существовала реальная опасность, что недалекий и взбалмошный Первый секретарь, ни в чем не разобравшись,  что-нибудь отчебучит.

ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ… ВЕРОЯТНО…

Как это обычно и происходит, когда прошлое не изучается, а трактовка отдана на откуп участникам событий, которые из личной заинтересованности, политических и идеологических предпочтений извращают его, в истории несостоявшегося брака между Емельяновой и Нива остаются белые пятна. Прояснить их по материалам отечественных архивов, которые, за исключением недоступных архивов спецслужб, были перелопачены – «мы обучены этой химии»! – со всей профессиональной тщательностью, не представляется возможным. С  определенной долей вероятности отдельные остающиеся вопросы могут быть закрыты по материалам французских архивов.

Ирина Емельянова рассказывает крайне сомнительную историю о том, что они якобы дважды подавали заявление на регистрацию брака. По первому, регистрация была назначена на 20 июня, но она не состоялась из-за того, что жених «лежал с тяжелым приступом кожной болезни в Боткинской больнице». По утверждениям мемуаристки, болезнь была «заразная, инфекционная».[135]

Эту неуклюжую ложь Емельянова обнародовала в 1997 г. А несколькими годами ранее Ивинская, скончавшаяся 8 сентября 1995 г., рассказывала Борису Мансурову об июне 1960-го, и этот рассказ был им опубликован в 2010 г.: «Я с Ирой отправилась на две недели к Ариадне [Эфрон] в Тарусу, чтобы немного успокоиться… Мы вернулись из Тарусы 26 июня…».[136]

Как же так! Ведь на 20-е назначена регистрация брака, КГБ лютует, зараженный его агентами жених при смерти в холерном бараке Боткинской, а невеста и будущая теща отбывают из Москвы где-то 12-го и аж до 26-го как ни в чем ни бывало прохлаждаются в Тарусе! Разумеется, не следует безоговорочно доверять, особенно в отношении дат, показаниям Ивинской с ее окончательно проспиртовавшимися мозгами. Тем более, когда их пересказывает какой-то сверх всякой меры увлекающийся дилетант. А вот письма Аридны Сергеевны Эфрон заслуживают полного уважения, несмотря на то, что опубликованы они записной лгуньей.

«Дорогие Ольга и Аришка, – пишет она матери и дочери 5-го июня, – приезжайте-ка к нам погостить дня на 3-4, чтоб отдохнуть, отвлечься…».[137]  В комментариях Емельянова сообщает: «К Але я приехала первая (12 июня), а затем и мама».[138] Возвращается она в Москву 18-го.[139]
 
Даже если допустить, что никто не удосужился телеграммой сообщить о болезни Нива (такое возможно: не знали точного тарусского адреса), все равно слишком поздно в свете того, что на 20-е назначен торжественный акт. Свадебное платье, какой-никакой стол накрыть придется, опять же свинцовой примочкой следует озаботиться. Какая ж свадьба без драки? А в данном случае за желающими начистить рыло жениху дело бы не стало. Хоть тот же Чепайтис, и вовсе не по заданию органов, а на радостях, так сказать, от полноты ЧУЙСТВ. Можно счесть наши соображения вульгарными и пошлыми и по этой причине проигнорировать. Можно предположить, что и Емельянова путается в датах. Но нельзя отмахнуться от того факта, что ни мать, ни дочь, гостя в Тарусе, не сообщили Ариадне Сергеевне о предстоящей регистрации брака ее любимицы, не пригласили на торжество. Судя по письму от 18-го июня, ей ничего не известно о бракосочетании, якобы назначенном на 20-е.[140] О том, что Емельянова выходит замуж за Нива, Ариадне Сергеевне расскажут только в конце месяца, когда они с Адой Шкодиной, проездом в Латвию, будут в Москве. «Да, Ребенок, Ада одобряет твой выбор», – напишет она Емельяновой 2-го июля.[141]

Специально для тех, кому и это покажется недостаточно убедительным: 20 июня 1960 г. – понедельник, и на регистрацию браков ЗАГСы не работали по причине устойчивых народных суеверий. Свадебный пир вечером в понедельник, да где это видано? Вот 20 августа, не вымышленная незадачливой лгуньей, а реальная дата, находящая подтверждение в разных источниках, – выпадало на субботу.

Если уж врешь, то хоть не попадайся. Но эта безмозглая и соврать-то толком не может.

Нива сообщает, что болел дважды, при этом намекая, что оба раза его заразили. Понятно кто. «Затем (в январе 1960-го - В. М) у меня возникла таинственная болезнь – энцефалит. Никаких доказательств нет, но есть подозрения, что это заболевание возникло неестественным образом. (…) Я снова заболел – уже не энцефалитом, но тоже весьма неприятной и неизвестно откуда взявшейся болезнью».[142] Ничего таинственного, например, в энтеровирусном энцефалите нет. Заразить им, наверное, можно. При особом старании. Но зачем эти хлопоты спецслужбам? Кроме того, если бы просматривалась минимальная вероятность, что спецслужбы страны пребывания дважды заразили гражданина Франции опаснейшими заболеваниями, посольство никогда бы не расписалось, причем от имени государства, в обратном:

«ФРАНЦУЗСКИЕ ВЛАСТИ (курсив мой - В. М.) рады воспользоваться этим случаем, чтобы выразить благодарность врачам и персоналу Красносоветской больницы и больницы им. Боткина, которые проявили большую самоотверженность при лечении этого студента».[143]
 
Согласно Емельяновой, к 20-му июня «тяжелый приступ», правда, доподлинно не известно чего, «уже прошел, он мог ходить…».[144]

А когда же он начался, если 14-го Нива совершенно здоров и имеет продолжительную и исключительно важную беседу с Ивинской, в которой та, по всей видимости, настаивает на скорейшем заключении брака? Эта беседа зафиксирована прослушивающими устройствами КГБ,[145] и к ней мы еще вернемся. По датам все сходится. Заручившись согласием Нива, Ивинская отправляется в Тарусу, информирует дочь, после чего та возвращается в Москву, чтобы подать заявление в ЗАГС.

Скорее всего, посольство в каком-то объеме информировало Кэ д;Орсе о  злоключениях французского аспиранта в Советской России, и по документам министерства можно будет с точностью выяснить, когда именно Нива находился на излечении в больнице им. Боткина, тем самым окончательно доказав лживость Емельяновой.

Но и без этого понятно, ни ВЫШВЫРИВАНИЯ, ни ВЫДВОРЕНИЯ, ни ВЫСЫЛКИ не было, за совершенной ненадобностью подобных действий. Днем 10 августа 1960 г. господин Нива, у которого в тот день заканчивалась виза на пребывание в СССР, с заранее приобретенным билетом на парижский рейс без всяких офицеров КГБ, но в сопровождении друзей и несостоявшейся тещи тихо-мирно приехал в аэропорт Внуково, и столь же тихо-мирно улетел бы восвояси, кабы не в меру загадочная история с попыткой контрабанды,[146] которую тоже не плохо бы прояснить по французским источникам. По возвращении он, разумеется, давал показания на этот счет соответствующим службам.

Мотивы, по которым Нива и Емельянова соревнуются во лжи, – никакая не тайна за семью печатями. Нет необходимости останавливаться на них.

Более-менее понятны и причины, по которым российские издательства публикуют лживые воспоминания Емельяновой.

Но зачем «Российская газета», как-никак орган Правительства России, тиражирует залетные враки, тем самым чуть ли не на официальном уровне возводя их в ранг непререкаемой истины?

Ведь для того, чтобы усомниться в правдивости Нива, журналисту  Александру Яровенко достаточно было проявить профессиональный интерес и до беседы с французом попытаться ответить на вопрос, а что было известно современникам? Как они оценивали происходящее?

В очередной раз обратимся к дневникам Гладкова. 17 сентября он узнает об аресте Емельяновой. О предшествующем аресте Ивинской он, разумеется, тоже осведомлен, но сомневается, что суть дела в контрабанде, хотя именно эта, заметим, точная  версия превалирует в слухах, циркулирующих в литературных и окололитературных кругах. И об отъезде Нива он наслышан:

«Жених младшей Ивинской, студент-француз, уехал до этого во Францию: ему не продлили визу».[147]

Который год без устали судачат об объективности в оценке прошлого, а под шумок по-прежнему правит бал заискивание перед любым западным ничтожеством, низкопоклонство и угодничество с явным привкусом смердяковщины.

Печально все это…Тошнёхонько.

С Нива покончено. Возвращаемся к Ивинской.

11 февраля 1960 года Председатель КГБ вновь обращается в ЦК:

«Ивинская… не только разделяет антисоветские высказывания Пастернака, но чаще всего сама является их инициатором и допускает грубые выпады в адрес советского строя.
Следует сказать, что вредное влияние Ивинской на Пастернака распространяется и на все его поведение, так как именно она подогревает в нем чувство непримиримости с советской общественностью, содействует установлению нелегальных связей с заграницей, укрепляет в нем неправильное представление о нашей действительности.
В целях пресечения вредного влияния на Пастернака его сожительницы Ивинской полагаем необходимым выслать ее из города Москвы в административном порядке. Высылку оформить в порядке исключения совместным постановлением Прокуратуры СССР и Комитета госбезопасности при СМ СССР».[148]
Кому же будут даваться «стратегические распоряжения и поручения»? Кто будет докладывать «об умонастроении Пастернака» и о переписке с закордонными корреспондентами? Через кого собираются впредь давить на него? Или нужда во всем этом отпала? Как раз наоборот. Она как никогда важна. КГБ  уже располагает какой-то информацией о контрабандной пересылке денежных сумм: «Как теперь установлено, Пастернак тайно по нелегальным каналам получает деньги от зарубежных издательств в советской валюте. (…) Так в середине января сего года Пастернак и Ивинская через Жоржа Нива получили из Франции… 15 тысяч рублей. Причем, получив эти деньги от Нива, Пастернак написал ему соответствующую расписку. 27 января сего года возвратившийся из за границы в Москву Шеве также вручил Ивинской 30 тысяч рублей… Эти деньги Пастернак и Ивинская поделили между собой поровну».[149]

И как раз в это время комитетчики ведут дело к тому, чтобы лишиться важнейшего канала получения информации?

Президиум ЦК КПСС принимает решение: «Согласиться с предложением КГБ (т. Шелепина), изложенным в его записке от 11 февраля 1960 г. №344-III. Административные мероприятия провести в июне с<его> г<ода>.».[150]

Вот и все. «Концепция», согласно которой Ивинская как источник информации и инструмент давления была нужна властям на свободе и при Пастернаке, руинирована, а кое-кто нервно курит в сторонке.

В 1960-м Ивинской безумно не повезло. Выслали бы ее в июне в какой-нибудь город, куда не было доступа иностранцам, глядишь, и угомонилась бы. Устроилась бы редактором в местное издательство, завела бы себе хозяйственного крепкого мужика (почему-то в воображении возникает Савва Игнатьевич из «Покровских ворот»). Накопившийся за последние годы «сожительства» с Пастернаком сексуальный голод был бы удовлетворен. И она постепенно избавилась бы, как справедливо пишет об этом Иван Толстой, от не дававшей ей покою мечты «обыграть жизнь, сорвать куш».[151]

Но Пастернак скончается 30 мая, до проведения намеченных на июнь «административных мероприятий». Да, перед ней замаячит огромный куш: зарубежные гонорары «сожителя». Сотни тысяч, миллионы в твердой валюте.

Но дело не только и не столько в нем. Чего не в состоянии понять Иван Толстой, измышляющий примитивный план КГБ: Сначала «надо дать ей полакомиться небольшой порцией контрабанды, позволить ей купить на черном рынке заграничных вещей».[152] И, распаляя себя собственными фантазиями, в очередной раз впадает в беллетристический раж: затем «вывести из игры, осрамив при этом и напрочь лишив сочувствия со стороны советских и западных сторонников. Что может лучше подойти для этой цели, чем провокация с деньгами – особенно контрабандными. Да еще не ею заработанными, а с гонорарами Пастернака! Пусть попадется на незаконном получении большой суммы, которую захочет потратить на свои удовольствия. Все так и случилось».[153]

Формально все так и было.

«Выписка из протокола №295 заседания Президиума ЦК от 11 августа 1960 г.
Вопрос КГБ и Прокуратуры СССР.
Во изменение постановления ЦК КПСС от 25 февраля 1960 г. (№ П266/XXVIII) о высылке Ивинской О. В. из Москвы, арестовать ее, провести следствие и предать суду за уголовные преступления».[154]

Документов Иван Никитович, как водится, не изучал, однако ничуть не сомневается, что «советская власть во всей этой истории вела себя, КОНЕЧНО (курсив мой - В. М.), преступным образом…».[155] «На скамье подсудимых – вероломно использованные мать и дочь».[156] «Узнав об осуждении матери и дочери, Запад взорвался протестами»,[157] что прогрессивным историком литературы, скорее, приветствуется. Ну, на протесты Запада мы, наученные горьким опытом, плевать хотели. Да и суждение отдельно взятого коллеги нас не впечатлило бы, если бы г-н Толстой не вынес свое личное мнение в публичное пространство. Но он отважился на это, и именно по этой причине ему следует воздать по заслугам.

Протоколы заседаний Президиума ЦК представляют собой  сухой остаток: слушали – постановили. Вполне понятно, что решения принимались по результатам обсуждения. Заседания Президиума ЦК, разумеется, стенографировались. Не исключено, что в стенограммах отыщется немало интересного, а то и сенсационного, но к величайшему сожалению в настоящее время доступа к ним нет. В связи с переездом в новое здание Российский государственный архив новейшей истории не функционирует с мая прошлого года. Поначалу предполагалось, что эта ситуация продлится несколько месяцев, максимум полгода. Ныне выясняется, что Архив закрыт на неопределенный срок: то ли до начала 2018-го, то ли до середины, то ли до конца, то ли, вообще, бог знает насколько. Поэтому мы вынуждены пользоваться только ранее сделанными выписками из других документов, но и их достаточно, чтобы осадить увлекающегося прогрессиста:

«Ивинская рассчитывает за границей получить право распоряжаться многомиллионным состоянием Пастернака…

Ивинская намерена использовать имеющийся у нее архив и переписку Пастернака для написания антисоветской книги и в беседе с Нива 14 июня 1960 г. заявила:

«Я собрала все письма из ЦК, Борины письма Хрущеву, Фурцевой… Если только с этими бумагами уехать в какую-нибудь свободную страну и написать книжку про русских и издать ее, то это было бы все. (…) Там будет видна игра ЦК, игра чиновников. Я вас заверяю, что эта книга имела бы успех…».[158]

Это что же получается?
                        «Если ранили друга,
                        Сумеет подруга
                        Врагам отомстить за него».
Даже в конце 70-х ее мемуары, в которых не было ни единого документа, вызвали немалый интерес и были изданы в 22 странах, включая Японию.[159] Если бы в начале 60-х она вырвалась в «свободную» страну и опубликовала документальную книгу, это стало бы сенсацией, поводом для очередной антисоветской истерии. Престижу СССР был бы нанесен еще один ощутимый удар.

В чем преступление советской власти? Или вероломство спецслужб?

В том, что предотвратили развитие событий по наихудшему для страны сценарию?

Для уголовного преследования Ивинской имелись все законные основания. Как сказал бы Глеб Жеглов, Указ от 25 декабря у нее на лбу напечатан, что вынужден уклончиво, как бы сквозь зубы констатировать и сам Иван Толстой: «…признаться, Ольга Всеволодовна своими действиями дала достаточно поводов…».[160]

То, что фарисейски именуется ДОСТАТОЧНЫМИ ПОВОДАМИ,  –  это, по тем временам, заоблачные полмиллиона (500 000) рублей, которые супруги Бенедетти в июле контрабандно ввезли в Советский Союз и вручили вышеупомянутой Ольге Всеволодовне.[161]

Холодная война. Острейшее противостояние. Передачей своего романа на Запад Пастернак причинил своей стране огромный вред. Вне зависимости от мотивов и побуждений (наверное, и для Эфиальта возможны какие-то оправдания), ОБЪЕКТИВНО стал предателем. Несмотря на показное покаяние, до конца своих дней оставался им, ни перед чем не останавливаясь,  планировал новые провокационные выходки и мечтал, что у него все получится. Вот он обсуждает с любовницей-подельницей, как бы половчее переправить за рубеж «Слепую красавицу». Разговор зафиксирован аппаратурой КГБ. «Обстряпаю», – заверяет его Ивинская. «…Мы какие-то законы обойдем. Все равно мы будем правы».[162]
ВСЕ РАВНО МЫ БУДЕМ ПРАВЫ – на том стоит и стоять будет всякий отчаянный оппозиционер. Им можно не только обходить закон, но и попирать его. Им можно все, и даже то, чего нельзя, – все равно можно. Ведь они – борцы с режимом, разоблачители, освободители, как говаривала Новодворская, ПРОГРЕССОРЫ. 

Быть может, КГБ что-то фальсифицирует? Никак нет.

Вот он излагает окончательный план в письме Жаклин де Пруайяр от 13 августа 1959 г.:

«Я кончаю писать пьесу. Она становится русской рукописью, плодом творчества и документом бесспорного значения, каким был «Д<октор> Ж<иваго>». (Иными словами, так же, как роман, пьесу можно будет использовать в целях антисоветской пропаганды. В этом он заблуждался. Антисоветского проку от полувменяемой «Слепой красавицы» было, как от козла молока. Но ведь мечталось же.) О<льга> относит копии в здешние редакции. Их там терзают шесть месяцев. В этот долгий промежуток времени один экземпляр попадает в Ваши руки. Вы оцените ее, как явление искусства и мысли. Если Вы найдете ее хорошей, появится издатель…, Вы с ним подписываете договор, всемирный, подобно «Д. Ж.», охватывающий все языки и многие издательства. Но это делается от Вашего имени, Вы подписываете договор, не упоминая меня и без моего ведома, и это Вы делаете по своей воле… (Как же он упивается своей предусмотрительностью, тем, что в случае чего с него – и взятки гладки!). Новая законченная работа, – вот чего временно недостает для этого великолепного построения».[163]

Теперь сама Ольга мечтает выступить на стороне врага, написать и опубликовать провокационную книгу ПРО РУССКИХ и разрабатывает собственные ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ПОСТРОЕНИЯ. Если ее не остановить, ущерба не избежать.

Инвективы Ивана Толстого в адрес советской власти и КГБ, высказанные им в связи с уголовным преследованием Ивинской, может отчасти извинить его НЕЗНАНИЕ. Но если и после того, как нами сделано все возможное для его просвещения, он будет упорствовать в своих заблуждениях, – останется  только чисто по-человечески пожалеть коллегу.

А вот как ученый он достоин жалости уже сейчас. Ибо недостаточное умение не только сопоставлять мемуарные свидетельства, но и надлежащим образом проанализировать единственное в сочетании с полной неспособностью к  отысканию документов, не говоря уже об отсутствии всякого желания заниматься этим увлекательным делом, приводит к последствиям, одновременно и смешным, и грустным.

Ивинская, с одной стороны, утверждает:
«…Задолго до смерти Пастернак переслал своему издателю Джанджакомо Фельтринелли письменное указание, в котором значилось: «...при жизни моей и после смерти всеми моими гонорарами (зарубежными - В. М.) распоряжаться я уполномочиваю Ольгу Всеволодовну Ивинскую…». (Речь шла о гонорарах за роман «Доктор Живаго», «Автобиографический очерк», пьесу «Слепая красавица»).
 
Такой документ имеется, и даже не в одном экземпляре, и даже не в одном варианте – их было несколько – все они дошли до Фельтринелли».[164]

А с другой, сообщает, что она «по странному поручению Бориса Леонидовича встретилась с Гарритано, передала ему два чистых бланка с подписью Б. Л. и какие-то важные распоряжения и документы для передачи их через Данжело – Фельтринелли. Гарритано уехал, как потом выяснилось, не в Италию, а на юг. Когда он вернулся, уже после смерти Б. Л., то его жена Мирелла несла мне несусветный вздор о том, будто «корзинка» со всеми этими адресованными Фельтринелли документами попала под какой-то легендарный кавказский ливень и «исчезла».[165]

Полностью проигнорировав «важные документы», Иван Толстой принимает «чистые бланки» за чистую монету и разбирает аж четыре версии происшедшего, которые, по его мнению, высказываются «в многолетних спорах на эту тему».[166]

Он ничуть не сомневается, что даже если в распоряжении Фельтринелли и до того имелись какие-то документы, наделяющие Ивинскую исключительным правом на зарубежные гонорары, то они были сфабрикованы, а «источник подделок находился в ближайшем к Пастернаку кругу».[167] Предполагает, что и в этот раз все «происходило за спиной Пастернака».[168] Не говоря об этом прямо, но упоминая ЗАВЕЩАНИЕ,[169] клонит к тому, что Ивинская намеревалась на чистых листах с подписью Пастернака сфабриковать его завещание в свою пользу. «В истории с чистыми страницами Ольга Всеволодовна признает, что передавала их Гарритано. Сам этот факт (как же легко и просто РАССКАЗ, не исключено что не вполне достоверный, а то и сознательно лживый, превращается в непреложный ФАКТ!) тянет на СТАТЬЮ О СОУЧАСТИИ В МОШЕННИЧЕСТВЕ (курсив мой - В. М) независимо от того, какой политический строй на дворе».[170]

Во-первых, статьи о СОУЧАСТИИ В МОШЕННИЧЕСТВЕ никогда не существовало вне зависимости от того, какой политический строй на дворе. Была и есть статья о МОШЕННИЧЕСТВЕ. Во-вторых, если СОУЧАСТИЕ, значит, мошенничество затевается не Ивинской, а кем-то другим. Но без ясного указания на эту персону все написанное И. Толстым, вся его «концепция» – не более чем детский лепет легковерного верхогляда, купившегося на «чистые бланки».

Между тем, в рассказе Ивинской, если сличить его с другими свидетельствами об этой запутанной истории, имеются не только хронологические нестыковки, но и логические неувязки, которым невозможно найти приемлемое объяснение.

Большинство свидетельств, которые надлежало изучить и сопоставить, было известно И. Толстому. Во всяком случае, публикации, где они присутствуют, включены в список использованной им литературы. Да и остальные не должны были пройти мимо внимания ученого, претендующего на серьезность своего исследования.

Свое не только «странное», но и достаточно опасное поручение Пастернак дает (если дает) Ивинской, и в этом не может быть сомнений, лично. Любые посредники, будь-то Кома Иванов, Костя Богатырев или медсестра Марина, доставлявшие Ивинской весточки от Пастернака во время его последней болезни, исключаются.

«Вскоре после Пасхи, в 20-х числах апреля Пастернак слег в постель», – утверждает Е. Б. Пастернак.[171] Если Ивинская не врет,[172] последний раз они увидятся 23 апреля.[173] Таким образом, поручение дано (если дано) в этот день или чуть раньше. Но никакой необходимости срочно подключать Гарритано, который «у всех нас возбуждал какое-то интуитивное недоверие и неприязнь»,[174] не было. Со дня на день ожидался приезд Хайнца Шеве («если появится Шевочка», -- будет писать Пастернак Ивинской 25-го).[175] Только через этого своего «ближайшего друга» Фельтринелли уже в начале года заклинает впредь держать связь: Шеве «привез от него [Фельтринелли]… деликатное поручение – просить Б. Л. держаться подальше от Данжело и близких ему людей».[176] Но Гарритано, что прекрасно известно и Пастернаку, и Ивинской,  –  человек Д;Анджело. Так почему ему дается столь важное поручение? Якобы потому что Шеве нет в Москве, а Гарритано с женой через несколько дней уезжают на родину в отпуск. В конце апреля. Вместо этого они отправляются на Кавказ. Но в Москву возвращаются только в июне. Не слишком ли длинный отпуск? А потом, в Италию они все-таки поехали или нет?

Согласно Карло Фельтринелли, Хайнц Шеве «возвращается в Москву поздней весной».[177] Слишком расплывчато. Но датировку можно сузить. Известно письмо Пастернаку, которое Фельтринелли пишет 15-22 мая.[178] По какому каналу оно поступило к Пастернаку не вполне ясно, но по смыслу 15-го Шеве еще не прибыл в Москву. В своей книге, вышедшей в 1974 г, он сообщает, что в материалах по делу Ивинской фигурировало письмо Фельтринелли от 20 мая, в котором тот извиняется перед Пастернаком за то, что «Хайнц Шеве приехал в Москву с пустыми руками (Heinz Schewe mit leeren H;nden nach Moskau gekommen ist)»,[179] т. е., без очередной порции денег. Более того, дается ссылка: «См.: том III, с. 271 (Siehe Band III, Seite 271)».[180] Исключительная осведомленность западногерманского корреспондента могла бы показаться неправдоподобной, но на самом деле в ней нет ничего удивительного. Ныне известен ее источник: он плотно контактировал с защитником Ивинской Виктором Косачевским.[181] Итак, Шеве появился в Москве между 15-м и 20-м мая. В  письме от 15-22 мая нет никаких указаний, что Фельтринелли получил то, что к тому времени ему уже должны были доставить супруги Гарритано, но тогда это почему-то никого не обеспокоило. Только в конце июня Фельтринелли известят о пропаже, и 8 июля он будет писать Ивинской: «Нет смысла долго объясняться по поводу обоих Гарритано. Но я должен вам сказать: зачем, о, зачем вы возложили на таких людей такие важные и доверительные обязанности? Зачем, при том, что Х. Ш<еве>, наш общий друг, был у вас под рукой?».[182] О том, что Шеве был в Москве, когда Ивинская передала супругам Гарритано, якобы по поручению Пастернака, чистые бланки и прочее, свидетельствует и письмо Шеве к Фельтринелли от 6 июня. В нем говорится вовсе не о чистых листах, а о ДОКУМЕНТЕ, который «должен быть доставлен Вам друзьями Серджо Д;Анджело до конца этого месяца (soll Ihnen auf dem Wege ;ber Sergio d'Angelos Freunde noch im Laufe dieses Monats zugestellt werden).[183]
 
Бросаются в глаза разительные несоответствия с рассказом Ивинской. Если апрельское поручение Пастернака было своевременно выполнено, то почему тревогу забили только в конце июня? А если все происходит в июне, то ни о каком поручении Пастернака не может быть и речи. Ивинская действует по собственной инициативе. Почему, вопреки январскому предупреждению Фельтринелли, подключают чету Гарритано, если Шеве уже в Москве? И, наконец, что это за документ, о котором Шеве  извещает Фельтринелли?

Всего этого Иван Толстой, плененный своей мертворожденной «концепцией», не замечает. Может быть, он незнаком с книгой Шеве? Может. Но это ничуть не извиняет исследователя, покусившегося на реконструкцию событий.

Получив известие о пропаже, Ивинская, о чем она сама сообщает, «впала в истерику».[184] И ее слова не расходятся с воспоминаниями дочери: «Состоялось волнующее объяснение. (…) На ломанном русском языке Джузеппе [Гарритано] умолял мать успокоиться, а в ответ на ее вопли: «Убийцы! Яду мне!» – робко интересовался у меня: «Чего хочет мадам?». Тогда мы считали, что документы они передали в КГБ».[185] С чего это она так беснуется? Ну, пропали два чистых листа. Так ведь не последние же. Вот и Иван Толстой подтвердит: «Кстати, это были те самые чистые страницы, восходящие к нобелевским дням, или другие? Сколько всего раз Пастернак подписывал пустые бумаги?».[186] А потом, ну, попали чистые листы в лапы КГБ, так и что с того? Неужели она до истерики страшилась, что чекисты сфабрикуют на них завещание Пастернака, которое отменит подписанные им распорядительные документы, уже давно и в нескольких вариантах находящиеся у Фельтринелли?

Д;Анджело, лишь понаслышке знающий о событиях 1960-го, тем не менее, в книге с подзаголовком «Воспоминания очевидца», берет на себя смелость утверждать: «…Пастернак, во время обострения болезни, принял единственно возможное решение: подписать чистые листы, которые после его смерти Фельтринелли смог бы использовать, чтобы составить «новый договор» или дополнить старый…».[187] Эта версия не выдерживает никакой критики. Если Пастернак намеревался перед смертью пойти навстречу Фельтринелли, в то время действительно заинтересованному в новом, расширяющем его права договоре, не было никакого смысла толкать его на преступные махинации с чистыми листами, достаточно было просто завизировать договор, который еще в ноябре прошлого года прислал на подпись итальянский издатель. Не отрицая пропажу каких-то документов, о содержании которых ему известно только со слов Ивинской, Д;Анджело объявляет их не заслуживающими особого внимания: «О содержании пропавших документов я знаю только по краткому описанию Ольги, но не думаю, что они имели серьезный вес в суде…».[188] Оставляя за скобками несовершенство перевода: явно пропущена частица БЫ – отметим, что и в изложении Д;Анджело  возникают какие-то документы, которые при случае могли бы фигурировать в суде. На предмет чего могло состояться судебное разбирательство?

А вот Ирина Емельянова, и слыхом не слыхивавшая ни о каких «чистых листах», полагает, что дело как раз в документе: «…контракт с Фельтринелли, подписанный Б. Л. и ПЕРЕДАННЫЙ ИМ ДЛЯ ОТПРАВКИ (курсив мой - В. М.) у них, как они [муж и жена Гарритано] утверждали, выкрали где-то на юге, на курорте. Это случилось уже после смерти Б. Л.».[189] Последняя фраза оставляет необозримый простор для самых разных предположений. Что именно случилось после смерти? Им передали контракт? Или его выкрали? Или они сообщили об этом? Или все вместе? Или какая-то часть?

Уверенность Емельяновой опровергается уверенностью Фельтринелли, к тому времени уже получившего от прибывших в Италию Гарритано точную информацию о содержимом пропавшего на Кавказе пакета, что договора там не было, советские власти не перехватили его, он все еще у Ивинской: «…старый договор с Борисом Пастернаком на публикацию Д<октора> Ж<иваго>, так же как и новый договор (который я убедительно прошу как можно быстрее послать мне), никоим образом не должен попасть в руки властей или семьи Пастернака».[190]

В 2000-м никому не известный Борис Мансуров в статье с зазывным названием «Тайны архивов Бориса Пастернака», увидевшей свет в захудалом журнальчике «Большой Вашингтон», оповестил эмигрантскую толщу, падкую на самую разнузданную, самую скандальную антисоветчину, о том, что «Пастернак написал Завещание», но оно не отвечало «требованиям партии и органов», поэтому «спецслужбы были начеку», и, «захватив Завещание», сделали все возможное для дискредитации Ивинской.[191] Хорошо, эту публикацию, в силу ее труднодоступности, можно было и не заметить, а заметив, проигнорировать по причине абсолютной  бездоказательности.

Но в своей книге, вышедшей в 1999 г. и вскоре переведенной на все основные европейские языки (русский перевод появился в 2003-м), Карло Фельтринелли, правда, безнадежно запутавшись в датах, обстоятельствах и причинно-следственных связях событий, все же сообщал, что на Кавказе пропало «завещание Бориса в пользу Ольги».[192] Вдумаемся: ЗАВЕЩАНИЕ Бориса Леонидовича Пастернака в пользу Ольги Всеволодовны Ивинской. Уникальный, совершенно бесценный документ. Истеричная реакция на его исчезновение вроде бы получает объяснение. Это тоже можно было оставить без внимания?

В 1988-ом Виктор Косачевский, защищавший Ивинскую на процессе 1960 г., обнародовал ее заявление, сделанное в ходе судебного слушания: «Уже в конце апреля 1960 года Борис Леонидович… выслал издателю Фельтринелли распоряжение: «Все следуемые мне гонорары за издания романа «Доктор Живаго» и других произведений за рубежом ЗАВЕЩАЮ (курсив мой - В. М.) О. В. Ивинской».[193] И это не заслуживает интереса?

Наконец, уже в 1974 году Хайнц Шеве сообщил: «Еще 15 апреля, за неделю до начала своей болезни, Борис Леонидович составил соответствующую  доверенность на имя госпожи Ольги. Она была сделана на трех языках… (Boris Leonidowitsch hat noch am 15. April 1960, eine Woche vor Beginn seiner Krankheit, eine entsprechende Vollmacht f;r Frau Olga ausgestellt. Sie ist in drei Sprachen ausgefertigt…)».[194] Обратим внимание, Шеве пишет именно о ДОВЕРЕННОСТИ (Volllmacht) на имя Ивинской, а не о ЗАВЕЩАНИИ. Если бы речь шла о нем, были бы употреблены другие слова: Nachlass, Erbe или Erbschaft. «Согласно воле Бориса Леонидовича, она единственная владелица его литературного наследия (архива? - В. М.) и только она уполномочена распоряжаться его зарубежным состоянием (Sie ist nach dem Willen von Boris Leonidowitsch die literarische Alleinerbin und alleinige Bevollm;chtigte seines Auslandsverm;gens)».[195] И это недостаточное основание, чтобы раз и навсегда забыть о побасенках про «чистые бланки»?

И как можно было не задаться вопросом, а не стало ли что-то известно современникам о то ли завещании, то ли доверенности?

«Н. Столярова очень симпатична. Ее рассказы об Ивинских, о сделанном Б. Л. два месяца назад завещании, когда он узнал, что у него рак легких. Будто бы он хотел усыновить (так в тексте - В. М.) дочь Ивинской, но не успел, – заносит в дневник Александр Гладков вечером в день похорон Пастернака. – Н. Д. конечно сразу повисает на телефоне».[196]

Запись эта требует пояснений.

Н. Столярова – это Наталия Ивановна Столярова (1912-1984), женщина удивительной судьбы, о которой впору сочинять роман. В то время она – формально литературный секретарь, фактически же помощница, а в каком-то смысле и доверенное лицо Ильи Эренбурга.

Н. Д. – это Николай Давидович Оттен (1907-1983), которому русская советская литература навсегда останется обязанной, как одному из редакторов-составителей легендарных «Тарусских страниц». Но при этом он – жуликоватый тип, уличенный в каких-то махинациях с квадратными метрами писательского дома в Проезде Художественного театра. Вместе с женой он организовал на своей городской квартире и в доме в Тарусе нечто вроде литературного салона весьма либерального направления. В смысле сочетания вороватости со свободолюбием и оппозиционностью – хотя размах совершенно не тот – он видится своеобразным предшественником череды безупречно прогрессивных хапуг постсоветской эпохи: от Сергея Станкевича и Галины Старовойтовой до Алексея Улюкаева и его тезки по фамилии Навальный. Так или иначе, его знает вся творческая и околотворческая тусовка. Расчет Столяровой (такие люди ничего не делают случайно), рассказывающей о завещании Пастернака в доме Оттена, оправдывается: он тут же начинает обзванивать знакомых. Те – своих. И уже на следующий день Москва полнится слухами о завещании Пастернака.

12 июня Александр Гладков в гостях у Паустовского.

«Говорили только обо всем связанным с Пастернаком. (…) Подробности истории с Ивинской».[197]

Откуда у Столяровой информация о завещании Пастернака, а у Паустовского подробности?

Первоисточник – Ивинская. А кто же еще?

«Почти сразу ко мне подошел Паустовский. (…) К. Г. появился внезапно возле скамейки, где я присела под окном пастернаковской дачи. За окном шло прощанье», – пишет Ивинская во второй половине семидесятых. «К. Г…. стоял возле меня» и, в ее изложении, нес общеупотребительный интеллигентский вздор, апологетический и антирусский, о «подлинной народности этих похорон» и о «России, бросающей камни в своих пророков, по вековой традиции убивающей своих поэтов».[198] А она, дескать, молчала, подавленная своим горем.

Очевидец описывает ситуацию несколько иначе: «Паустовский сидит у окна комнаты, где лежит Б. Л., с Ольгой Ивинской – любовницей, или последней женой Пастернака. Ее не пускают в дом к телу и она взбирается к окну и долго смотрит в него…». К машинописи дневника позднее, когда Гладкову стало известно, не исключено, как раз от Паустовского, что любовница получила возможность проститься с умершим, от руки сделана приписка: «В этом есть нечто показное».[199] «В начале пятого вынос тела. Сначала закрыли доступ на 20 м<инут> к телу и у гроба остались только самые близкие. О. Ивинскую не пустили, и она, довольно подчеркнуто и неприятно, стоя на скамейке, смотрела в окно».[200]

Наверняка не отмалчивалась, не забывая при этом работать на публику.

Ее тогдашняя разговорчивость не оставляет камня на камне от спустя десятилетия представленных объяснений, почему она не написала о завещании в своей книге: «Чем бы это кончилось, она хорошо понимала после зверского убийства Кости Богатырева в 1976 году».[201]

Мы не возьмем на себя смелость утверждать, что спецслужбы ни в какой форме не имели отношения к нападению на Константина Петровича Богатырева (1925-1976), случившемуся 26 апреля 1976 года в подъезде писательского дома по адресу: Красноармейская, 25. От полученных повреждений (перелом основания черепа) он скончается 15 июня. Хотя, если бы намеревались устранить – устранили бы. Гарантированно и куда менее скандальным способом. Похороны стали масштабным антисоветским представлением с провокационными надгробными выступлениями и иностранными корреспондентами, слетевшимися, как мухи на падаль. А вот то, что происшедшее с Богатыревым, никак не было связано с якобы затеянными им поисками пропавшего завещания Пастернака (именно на этой версии задним числом, когда, как ей казалось, доказать обратное невозможно, настаивала Ивинская и поныне опрометчиво настаивают как ее дочь, так и биограф-дилетант Борис Мансуров), мы заявляем со всей возможной категоричностью. Ибо нельзя найти то, чего никогда не существовало. А поиски эти, даже если они и предпринимались, могли вызывать разве что снисходительные усмешки сотрудников спецслужб, которым истина была давным-давно известна. Была она известна и Ивинской, причем даже раньше, чем КГБ.

2 июня 1960-го, когда КГБ еще в неведении, она совершенно безбоязненно распускает лживые слухи о завещании Пастернака, 31 ноября того же года во всеуслышание заявляет о том же в зале суда, а в 1978-м, когда «дело Пастернака» – преданье старины глубокой, а КГБ знает правду, страшится возможных последствий?

К тому моменту, когда Иван Толстой взялся за написание своей книги, важнейший документ, проясняющий события, был рассекречен, и все что от него требовалось – озаботиться его обнаружением и изучением, а не высасывать из пальца курьезные суждения о первостепенности «чистых листов» и мошеннических поползновениях Ивинской.

10 августа 1960-го Шелепин и Руденко докладывают в ЦК КПСС: «В июне с<его> г<ода>. она [Ивинская] предприняла попытку нелегально переправить в Италию доверенность Пастернака, согласно которой ее подписи под всякого рода документами и расписками имеют силу подписи самого Пастернака. (…) Принятыми мерами эти документы за границу не попали».[202]

В конце жизни и сама Ивинская дала более-менее точную хронологию и истинную картину событий, которая, за вычетом ЗАВЕЩАНИЯ, о котором она продолжала лгать, не противоречит приведенному документальному свидетельству: «Помня о вероломном налете КГБ 3 июня, когда была отнята рукопись «Слепой красавицы», я решила срочно отправить через Гарритано завещание Пастернака, письма и доверенности. Шеве также вложил в пакет свое письмо издателю. Супруги Гарритано, получив документы и письма, уехали из Москвы». Это ее откровение в 2010 году обнародовал Мансуров.[203]

Итак, никакого апрельского поручения Пастернака не было. Все начинается и заканчивается в июне. Ивинская действует не, как полагает И. Толстой, «за спиной Пастернака», а после его кончины. Завещания не было, не существовало и ранее поступивших к Фельтринелли документов. А вот доверенность была. И именно в ней все дело. А «чистые бланки» – всего лишь для отвода глаз.

Иван Толстой как-никак профессионал, посвятивший несколько лет жизни своему исследованию. Исходя из этого, невозможно представить, что книга Мансурова прошла мимо его внимания. Однако никакого прощения у читательской аудитории за свои нелепые домыслы он так и не попросил.

Можно с большой степенью уверенности описать содержимое пакета, который оперативники КГБ выкрали у четы Гарритано.
Там были:
1. две – на русском и французском языках – доверенности Пастернака на имя Ивинской, ибо и она сама, и Шеве говорят о ДОВЕРЕННОСТЯХ. Вариант на французском, по всей вероятности, был необходим, чтобы подтвердить Фельтринелли руку Пастернака, так как его почерк был известен ему только по французским автографам.
2. сделанный Шеве перевод доверенности на немецкий.
3. письмо Ивинской к Фельтринелли.
4. его перевод на немецкий.[204]
5. письмо к Фельтринелли самого Шеве от 6 июня.

Весь этот «улов» и поныне должен храниться в архивах спецслужб, но доступ к этим документам – даже не утопия. Дурман, галлюцинации, навязчивый бред и записки сумасшедшего.

Ивинская объясняет необходимость экстренной отправки документов опасением за их судьбу после «налета» КГБ на ее квартиру, в ходе которого  была изъята рукопись «Слепой красавицы». В девяностых она рассказывала Мансурову, что это важнейшее событие случилось 3 июня, очевидно, запамятовав, что в своей книге, вышедшей в 1978-ом, датирует его 4-м, если не 5-м: «Спустя два дня (после похорон, поминок, когда в ее измалковском жилище «был накрыт стол человек на пятьдесят», а быть может, и после уборки, занявшей весь следующий день - В. М.) поехала в Москву».[205] Впрочем, не исключено, что и не рассказывала, а Мансуров из двух возможных склонился к датировке Емельяновой: «Было 3 июня 1960 года. А когда мы под вечер  этого же дня вошли в свою московскую квартиру, нас встретил истеричный телефонный звонок (Г. Б. Хесина, директора ВУОАП;а - В. М.)».[206]

Да и был ли налет?

С одной стороны, Ивинская утверждает, что сначала предложила визитерам, среди которых был и высокий чин КГБ, ознакомиться с пьесой по машинописной копии.[207] А это означает, что весь май месяц, пока умирал ее любимый человек, она тупо тюкала по клавишам пишущей машинки, тем самым перед лицом судьбы как бы смиряясь с неизбежностью его кончины. Что психологически крайне сомнительно. Да и к самой пьесе она относилась с явным пренебрежением: «Ой, Ирка, – сообщается дочери, – а «классюша» пишет пьеску, про становых и податных инспекторов. Просто беда. И про земских начальников. Ужас».[208]

А с другой, она передаст Шеве одну из машинописных копий лишь 24 июля, «разумеется, без права опубликования, а только чтобы сохранить».[209] Не поздновато ли просыпается беспокойство за сохранность копий? Быть может, оно появилось незадолго до этой даты? Во всяком случае, 6 июня Шеве о налете и об изъятии рукописи неоконченной, и от себя добавим, совершенно невменяемой пьесы, ничего не известно. И он сообщает Фельтринелли о ситуации вокруг «Слепой красавицы», о своих рекомендациях «госпоже Ольге» и о ее ближайших планах: «Госбезопасность уже охотится за ней (пьесой - В. М.). (…) Я посоветовал ей отдать одну из копий этим людям, так как иначе они от нее не отстанут. Завтра, во вторник 7 июня 1960 г. она будет передана в Москве высокопоставленному представителю советской госбезопасности (Der Staatssicherheitsdienst ist scharf dahinter her. (…) Ich habe ihr geraten, den Leuten eine Abschrift zu geben, denn sonst werden sie ihr doch keine Ruhe lassen)».[210] Понятно, что это не стиль частной переписки. Это не подлинные фразы из письма, которое в 1974 г., когда Шеве работает над своей книгой, ему недоступно, это по памяти сделанный ПЕРЕСКАЗ, хотя нельзя исключить, что в распоряжении Шеве был черновик его письма. Но все окончательно запутывается, ибо, согласно Шеве, копии уже существуют.

Автограф «Слепой красавицы» хранится в РГАЛИ. Проходит по описи №3 фонда Пастернака. «Материалы, составляющие третью опись фонда, после смерти Б. Л. Пастернака хранились у О. В. Ивинской и были изъяты во время ее ареста (курсив мой - В. М.) летом 1960 г.».[211] Точнее, 16 августа. Возможно, это – свидетельство неосведомленности составителей описи о перипетиях с рукописью «Слепой красавицы». Но не менее вероятно, что в будущем, когда станет доступно следственное дело Ивинской, в описи изъятого при обыске обнаружится рукопись «Слепой красавицы».

Так или иначе, либо Ивинская публично врала о «налете», либо она в частном порядке обманывала Шеве, вводила в заблуждение того, кого в письме к Фельтринелли просила «считать моим доверенным лицом (als meinen Bevollm;chtigten anzusehen)».[212]

Постоянная ложь, как метод общения с окружающими, характеризует поведение Ивинской в 1959-1960 гг., когда она все активнее вмешивается в финансовые и иные дела. Чему, заметим на будущее, Пастернак никак не препятствует, а пастернаковедение не дает этому никакого объяснения, как если бы подобное всегда было в порядке вещей, что, разумеется, совсем не так.

Приведем только один пример.

23 октября 1959-го Нива пишет Жаклин де Пруайяр: «Ольга, очаровательная и умная женщина, пасует перед Фельт<ринелли>, потому что боится его (она прямо говорит, что он бандит)».[213]

А на следующий день она заверяет Швве, о чем тот и сообщает «бандиту», что в конфликте между Фельтринелли и Пруайяр «она целиком на вашей стороне и оказывает влияние на П<астернака>», которое, в частности, привело к тому, что тот принял решение в течение месяца не отвечать на письма из Франции,[214]
 
Если бы все сводилось к беспокойству за судьбу важных документов, достаточно было передать их Шеве, и он мог вполне надежно спрятать их в корпункте «Die Welt», а то и в посольстве или на защищенной дипломатическим иммунитетом квартире. И с течением времени переправить Фельтринелли по одному из проверенных и безопасных каналов. Если подключили Гарритано, значит, дело не терпело отлагательств.

Причину этой поспешности вдумчивому исследователю (но не пастернаковеду!) несложно установить.

6 июня Ольга Ивинская встречается с сестрой Пастернака, накануне приехавшей из Англии: Лидия «приехала в Москву только на третий день после Бориных похорон. Она позвонила мне, мы условились встретиться на следующий день в Переделкине, на кладбище».[215] Это же засвидетельствовала и Зинаида Николаевна: «Через три дня после похорон приехала его сестра Лида. (…) ..Она выразила желание немедленно повидаться с Ивинской. Мы не принимали ее у себя, и Лида решила позвонить и назначить свидание на кладбище. На другой день состоялась их встреча».[216]

Дальнейшие показания Ольги Ивинской и Зинаиды Пастернак расходятся, что как нельзя лучше показывает разницу между лживой и уклончивой любовницей, как говорится, очень себе на уме, и бесхитростной, быть может, излишне прямодушной, но рассудительной и проницательной женой.

«Я поехала туда с Ирой. Еще издали мы узнали ее: чем-то очень похожая на Борю, пожилая усталая женщина».[217] Вот и все, что считает нужным сообщить первая.

Ивинская сказала, что «все материальные дела в ее руках, и пока с ней не будут разговаривать по-человечески, не надо ждать от нее добра. Ивинская сказала Лиде, что никаких распоряжений от Бори не получала. (…) Лида сказала, что подробно о материальных делах они не говорили, но думают еще раз встретиться. К общему удивлению, Ивинская всячески избегала этого свидания. Через неделю Лида уехала, не повидавшись с ней. (…) Мне иногда казалось, что Ирина и Шура (Александр Леонидович Пастернак и его жена - В. М.) мне чего-то не договаривают…».[218]

Конечно, не договаривали!

«Ивинская не сомневалась в своих правах, – сообщают Е. В. и Е. Б. Пастернаки, и в этот раз наследникам состояния «папочки Борички» следует поверить, – чувствовала себя вполне уверенной в себе и объявила, что теперь именно она будет распоряжаться средствами Пастернака и распределять их между наследниками».[219]

Эту уверенность она наверняка демонстрировала и сестре Пастернака.

Она блефовала или добросовестно заблуждалась на предмет своих прав? Скорее, первое, что находит косвенное подтверждение во фразе из ее письма к Фельтринелли: «Если Вы признаете, что последняя доверенность, которую Борис составил на мое имя, имеет законную силу… (Falls Sie die letzte Vollmacht, die Boris auf meinen Namen ausgestellt hat, als g;ltig anerkennen…).[220] 

Экстренно – крайне важно опередить возможных претендентов, так сказать, застолбить свои исключительные права! – она высылает Фельтринелли юридически ничтожный документ (действие доверенности прекращается со смертью доверителя), потому что после разговора с Лидией ей становится ясно, не исключено вмешательство в «материальные дела» английских родственников. «Вполне возможно, что какие-нибудь родственники Бориса Леонидовича, живущие на Западе, могут заявить Вам о своих правах. Возможно его сестра из Англии… Если возникнет конфликт, я буду на Вашей стороне. Семья П<астернака> не имеет никаких доверенностей на издание его произведений Последняя доверенность на этот счет – это тот документ, о котором я Вам только что сообщила (Es ist durchaus m;glich, da; irgendwelche Verwandte von Boris Leonidowitsch, die im Westen leben, bei Ihnen gewisse Anspr;che anmelden. Vielleicht seine Schwester in England… Sollte sich daraus ein Konflikt ergeben, so finden Sie mich auf Ihrer Seite. Die Familie P. hat keine Vollmachten f;r die Verlagsrechte an seinen Werken. Die letzte Vollmacht dieser Art ist jene Erkl;rung, von der ich Ihnen soeben berichtet habe)».[221] И вполне цинично предлагает, как ей представляется, взаимовыгодную сделку: «Как только я получу Ваш ответ, подтверждающий, что Вы признаете меня полномочной, я смогу выслать Вам договор, еще при жизни подписанный Борисом Леонидовичем…(Sobald ich Ihre Antwort erhalten habe, in dem Sie mir best;tigen, da; Sie mich als Bevollm;chtigte anerkennen, kann ich Ihnen auch jenen Vertrag zusenden, den Boris Leonidowitsch noch zu seinen Lebzeiten unterschrieben hat…)».[222] Соблазняет издателя возможностью заполучить весь архив Пастернака, который «я в ближайшее время собираюсь разобрать (das ich in n;chster Zeit ordnen will)», и пьесу «Слепая красавица».[223] Предусмотрительно умалчивая, что она осталось незавершенной.

В отсутствие по всем правилам составленного завещания, вступают в действие нормы тогдашнего гражданского кодекса, в которых никак не оговаривались наследные права любовницы. И то сказать, а если их обнаружится полдюжины, а то и больше, и у каждой окажется утратившая силу доверенность не ее имя, законные наследники должны остаться ни с чем? Б. Мансуров может сколько угодно распинаться о том, что «по требованию Фельтринелли в соответствии с волей Бориса Пастернака только по решению Ивинской гонорары Пастернака могли быть переведены в СССР»,[224]  безнадежно путаясь при этом, где же именно эта воля была выражена. Для биографа Ивинской все едино: что завещание, что «завещательные распоряжения»,[225] что совершенно  анекдотическое «завещательное распоряжение-договор».[226]

«После смерти Пастернака у нее не было никаких законных прав на получение гонораров».[227] Следует признать, что и на этот раз пастернаковеды Пастернаки абсолютны правы. Удовлетворение прав законных наследников, интересы которых представляли достаточно квалифицированные адвокаты, ни при каких обстоятельствах не могло быть поставлено в зависимость от согласия бывшей любовницы, а тем более от воли покойного, никакими документами не подтверждаемой. Что, в отличие от юридически малограмотного Б. Мансурова, прекрасно понимал Джанджакомо Фельтринелли, разумеется, консультировавшийся со своими юристами.

Но, невзирая на то, что претензии Ивинской юридически никак не обоснованы, законные наследники «выработали соглашение о дарении Ольге Всеволодовне равной с нами четвертой части от общей суммы [наследства], что соответствовало высказанному ей желанию».[228]

Достойное всяческого восхищения благородство, но, по причине природной мизантропии, которая на протяжении жизни только усиливалась множеством «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», мы позволим себе усомниться, что дело в нем и только в нем. Совсем не богатые советские граждане: Евгений Борисович Пастернак, Леонид Борисович Пастернак и Станислав Генрихович Нейгауз (Зинаида Николаевна скончается 23 июня 1966 г., и ее права перейдут к сыну от первого брака), обремененные семьями и отдающие себе отчет в том, что второго такого шанса жизнь им не предоставит, а б;льшая часть наследственной суммы уйдет в доход государства, за здорово живешь отказываются от 25% наследства. И в пользу кого? Авантюристки и интриганки, отравившей семейную жизнь матери двух из них, делавшей все возможное, чтобы разлучить ее с мужем, и люто ненавидимой третьим. Быть может, дело в том, что, подобно тому, как Борис Пастернак с какого-то момента был вынужден мириться с вмешательством Ивинской в финансовые дела, сферу, которая для него – святая святых, так и наследники вынуждены, опасаясь чего-то, удовлетворить ее желание? Так чего же они опасались? На каком крючке она держала своего любовника, а затем и его наследников? Вопросы эти – не по зубам пастернаковедам, но мы, даст Бог, еще представим свою версию ответов.

Понимали ли в КГБ, что, проводя операцию по похищению документов у четы Гарритано, они охотились, в сущности, за пустышкой? Может быть, да, а может – нет. В любом случае она была оправдана. Хорошая работа. Необходимая предосторожность. Нельзя до конца просчитать возможные действия Фельтринелли, если и когда в его руках окажется доверенность Пастернака, а тем более полагаться на разумность и эффективность политического руководства. В сложившихся условиях следовало перестраховаться по максимуму.

«Остается констатировать: последняя воля поэта Бориса Леонидовича Пастернака из Переделкино не выполнена, – сетует Хайнц Шеве. – Он хотел, чтобы все доходы от его романа «Доктор Живаго» достались Ольге Всеволодовне Ивинской и ее дочери Ирине Ивановне Емельяновой (Es bleibt festzustellen: Der Letzte Wille des Dichters Boris Leonidowitsch Pasternak von Peredelkino ist nicht erf;llt worden. Sein Wunsch war es, da; Frau Olga Wsewolodowna Iwinskaja und ihre Tochter Irina Iwanowna Emeljanowa ungeschm;lert alle Eink;nfte aus seinem Roman „Doktor Schiwago“ erhalten sollten)».[229]
 
Мы не разделяем уверенности западногерманского журналиста. Слишком долго Пастернак пренебрегал возможностью надлежащим образом оформить свое волеизъявление. Уже не позднее января-марта 1958 г. он не может не понимать, что тяжело, скорее всего, смертельно болен, а с начала 1960-го отчетливо сознает, что дни его, в прямом смысле, сочтены, о чем свидетельствует горькое признание в письме к Ж. де Пруайяр от 17 января: «Жаклин, мне так мало осталось жить!».[230] Однако соображение о необходимости  завещания почему-то не приходит ему на ум. Только ли по беспечности и природному эгоизму: «После меня хоть потоп»? Ивинская знает о его проблемах, начиная с апреля 1957-го, когда под видом жены общается с врачом Быстровой. Нет сомнений, завещание – ее приоритетная цель. И в ее распоряжении достаточно времени, чтобы добиться своего, однако Пастернак ограничится  доверенностью. Должно быть, тому были веские причины.

Исследователю, не готовому выйти за рамки строго научного поиска, нечего добавить к этому.

Бесконечно эгоистичный, лживый, безвольный, запутавшийся в собственных и чужих интригах старик умирает, не оставив завещания.

В дележ громадного наследства вовлечены жена, дети от двух браков, любовница, ее дочь и даже некий не в меру предприимчивый интересант.[231]
Вечный сюжет мировой литературы. Если бы все происходило в Англии, потребовался бы новый Диккенс, во Франции – продолжатель «Человеческой комедии». Но действие разворачивается в России, в советской России, а значит,  недостаточно навыков добротного бытописательства. Здесь необходимо мастерство на уровне того, кто пытался воплотить фантасмагорию, творившуюся вокруг наследства Александры Ивановны Ханасаровой, трехмиллионной тетушки помещика Хлобуева.

В 2035 году откроется доступ к следственному делу Ивинской. Возможно, в нем обнаружатся новые факты и документы, которые позволят пролить дополнительный свет на историю с «завещанием». Но это – удел будущих исследователей.

Мы же возвращаемся назад, в апрель 1959-го.

Было бы неправильно утверждать, что значительное снижение денежных поступлений на рубеже 1958-59 гг. никак не сказалось на привычном образе жизни. Определенные трудности, лучше всего описываемые поговоркой: у кого щи жидкие, а у кого жемчуг мелок, конечно же, имели место. Но постепенно они сходят на нет. Были отлажены каналы, по которым из заграницы регулярно поступали достаточные суммы, а летом и в начале осени на гонимого и травимого прольется очередной советский денежный дождь.

«С ним заключили договор на перевод драмы Кальдерона «Стойкий принц», – с виду объективно сообщают пастернаковеды Пастернаки.[232] Договор с издательством «Искусство» №3995 на перевод 3 000 стихотворных строк по цене 14 р. за строчку и 0,5 листа прозаического текста по цене 3 000 р. за лист был заключен 1 июля.[233] Как известно, при заключении договора выплачивалось 60% гонорарной суммы. В июле, о чем профессиональные фальсификаторы умалчивают, он получит свыше 25 000.

Умалчивают они и о двух других договорах.

15 июля с тем же «Искусством» будет заключен издательский договор №3999 на переиздание в Полном собрании сочинений Шекспира его «переводов»: «Коропь Лир» и «Отелло». 4 500 строк по 7 р. за строчку и 2,5 листа прозаического текста по 500 р. за лист.[234] Еще свыше 17 000.

А в сентябре Гослитиздат заключит с ним договор на очередное переиздание «Фауста». «Переиздадут Фауста, – сообщается Ж. де Пруайяр 21 сентября. – Это покроет многочисленные расходы последних месяцев».[235]2 Еще бы не покроет!

Этого договора нет в фонде Гослитиздата, так как многие сентябрьские договоры по непонятным причинам не поступили в Архив.[236] Предыдущее переиздание, о чем мы уже писали, было в 1956-м. Договор также отсутствует. В этой связи особую ценность приобретает лицевой счет к договору №8082 от 18 июня 1956-го, который нам удалось отыскать в бухгалтерии издательства:

Илл.2. Лицевой счет Гослитиздата, с нижеследующими цифрами.
 
Со стопроцентной уверенностью можно утверждать, что условия двух договоров, а также порядок и сроки выплат идентичны. Мы совсем не прочь, чтобы патентованные воспеватели попытались нас опровергнуть, и не впервой предлагаем открытую содержательную полемику. Да куда им, убогим, пускаться в дискуссию. Вызывать на состязание эту публику – все равно, что дразнить отца Федора Вострикова.

За переиздание 12 882 стихотворных строк ему положили по 8 руб. 40 коп.  за строчку + 900 рублей за 1,5 листа прозаического текста. 60% = 65 406. На руки – 54 104 руб. 40 коп.

Итак, за три месяца – под 100 000. Гонимый и травимый… Живя в «ужасающе сложных условия»… Как же отвратительно пастернаковедение! И насколько же слепы почитатели ГЕНЬЯЛЬНОГО страдальца!

Пастернаковеды Пастернаки утверждают, что в августе 1959-го Пастернак считает, что «кризис в его отношениях с властями постепенно проходит», и он «отказывается… от денег и от посредства Д;Анджело».[237] Доказательством фальсификаторы объявляют пассаж из его письма к Фельтринелли от 2 августа:

«Нам здесь ничего не нужно. Мысль о помощи через Д;Анджело возникла во время острого кризиса, который, как мне кажется, проходит».[238]

Но ведь контрабандные суммы от Д;Анджело стали поступать! Огромные деньги, как бы Жененок ни пытался исказить эту убийственную для гражданского облика «папочки Борички» реальность: «Д;Анджело начал свои пересылки весной 1960 года, когда Пастернаку оставалось прожить меньше двух месяцев. К тому же это был год перед денежной реформой, обесценившей их стоимость в десять раз».[239]

Вымыслы сыночка касательно сроков опровергаются показаниями Д;Анджело о пробных опытах контрабандных операций: «Таких пересылок будет две: одна в октябре 1959-го, другая в феврале 1960 года».[240]

В результате денежной реформы 1961 года покупательная способность рубля понизилась, но, разумеется, не сразу и не в 10 раз. Как максимум, в 2,5. Да и то не для всех категорий граждан, в первую очередь для лиц с большими доходами, ориентировавшихся на приобретение импортных товаров.

Д;Анджело утверждает, что к письму Пастернака от 6 апреля была приложена написанная по-французски «записка»:
«Настоящим письмом я, нижеподписавшийся, даю разрешение господину Серджо Д;Анджело взять сто тысяч долларов ($ 100000) из моих гонораров с целями и назначением, которые он сообщит и объяснит другим моим доверенным лицам, госпоже Жаклин де Пруайяр де Бельвур и господину Джанджакомо Фельтринелли. Б. Пастернак».[241]

Дата не приводится, но, исходя из изложения, следует понимать, что в ней не было нужды: «записка» написана в тот же день, что и письмо.

Карло Фельтринелли приводит в своей книге (с незначительными разночтениями, допустимыми при переводе) документ аналогичного содержания. Но с одним невероятно важным отличием: он датирован 6 декабря 1959 года.[242]

На этой основе можно восстановить последовательность событий, причинно-следственные связи, а также мотивы действий нашего героя.

Из обвинительного заключения по делу Ивинской:
«В 1956 г. писатель Пастернак Б. Л. через итальянского подданного Серджио Д;Анджело передал свой неопубликованный в СССР роман «доктор Живаго» итальянскому книгоиздателю Джанджакомо Фельтринелли. В начале 1958 года этот роман был издан в ряде капиталистических стран массовым тиражом. Впоследствии Пастернаку через Инюрколлегию была предложена крупная сумма (курсив мой - В. М.) денег – часть гонорара за издание его романа за границей. Будучи осужден советской общественностью за свой антипатриотический поступок, он отказался получать эту сумму официальным путем».[243]

Государственный обвинитель трактует поступок Пастернака с опорой на  господствующую идеологию. Одним из ее постулатов является незыблемая убежденность во всемогуществе советской общественности, каковой под силу решительно все, не исключая и сохранение мира во всем мире. Мы же, лишенные этой сакральной веры, зададимся простым вопросом: быть может, отказ Пастернака объясняется вовсе не страхом перед реакцией широких масс трудящихся, но тем, что сумма, которую обвинитель считает крупной, ему таковой не кажется?

И в этом причина того, что этот, используя гоголевское определение, ПРИОБРЕТАТЕЛЬ, по иронии проказницы Судьбы ставший лауреатом Нобелевской премии по литературе, идет на преступление.

А в том, что имело место именно преступление, не сомневается даже Иван Толстой, но и из всего набора преступных деяний останавливается на самом незначительном: Пастернак «секретно получал западные гонорары (нарушая закон хотя бы тем, что не платил с них налоги)».[244]

Поистине прискорбна близорукость исследователя, прогрессивный образ мыслей которого диктует абсолютно неуместный – в контексте уголовно наказуемых деяний – пиетет к «творческому подвигу писателя».[245]

$100 000 на «черном» валютном рынке Гамбурга превратились в миллион, а то и больше советских рублей. Судите сами: 680 000 были в два приема доставлены в СССР. 8 июля, когда деньги для второй доставки уже были в наличии,  Фельтринелли напишет Ивинской: «У Д;Анджело осталось еще много всего»,[246] а сама она будет утверждать, что у него, прибывшего в Москву уже после ее ареста, были «две объемистые сумки», в которых находились «вторые полмиллиона рублей».[247] Д;Анджело не отрицает, что в сентябре 1960 г. приезжал в Москву: «4-го утром мы (он и его жена - В. М.) уже в Москве»,[248] но ничего не сообщает о деньгах, более того, настаивает, что их не было: «таможенники даже не просят нас открыть чемоданы (в любом случае совершенно «чистые»)».[249] Трудно поверить еще в полмиллиона, но не менее трудно – и в то, что итальянская чета прибыла совсем «пустой». Но важно не это, а то, что «примерно через месяц после смерти писателя Фельтринелли потребовал вернуть остаток вклада для денежных переводов…».[250] То есть, для получения 680 000 советских рублей были израсходованы не все доллары. Далеко не все. Вряд ли Фельтринелли стал бы поднимать вопрос о какой-то мелочишке. Позднее и сам Д;Анджело признался в интервью небезызвестному Эдуарду Лозанскому, что речь шла о значительной сумме, которую он так и не вернул. Мало того, именно этими деньгами в течение нескольких лет оплачивал расходы по ведению судебного процесса против все того же Фельтринелли.[251]

Насколько крупной  была сумма, от получения которой официальным путем он отказался?

Ответ может быть в материалах Инюрколлегии. По зрелому размышлению все же принято решение обратиться в суд, дабы эту лавочку в судебном порядке обязали для начала представить информацию о местонахождении наследственного дела.

Теоретически выяснить размер этой суммы можно и другим способом. Но путь этот – извилист и исключительно тернист. Третий месяц мы следуем по нему. Никаких подробностей или промежуточных результатов не будет. Автор суеверен, как Спендий, и опасается спугнуть госпожу Удачу.

6 апреля 1959 года Пастернак направляет в адрес Д;Анджело ТОЛЬКО письмо, рассчитывая, что оно, предъявленное Фельтринелли, станет для того руководством к действию, и он выделит деньги.

В ответном письме от 24 апреля Д;Анджело сдержанно оптимистичен: «Он писал, что если мадам де Пруайяр удастся получить эту сумму ($100 000 - В. М.) от Фельтринелли, то пересылка денег Пастернаку может начаться уже летом».[252]

Но не тут-то было! 16 февраля 1959 г., когда вырисовывается конфликт между полномочиями, которыми Пастернак в разное время наделит его и Ж. де Пруайяр, Фельтринелли требует ясных инструкций: «Как вы хотите распорядиться авторскими доходами от изданий Доктора Живаго? Чтобы я передал их мадам де Пруайяр, чтобы я сохранил их для вас здесь или в Швейцарии, чтобы я посылал их вам разными способами и поскольку в год, или чтобы они были предметом соглашения между мадам де Пруайяр и мною?».[253]

Формулировка РАЗНЫМИ СПОСОБАМИ оставляет простор для сомнений, но дальнейшее развитие событий позволяет сделать вывод, что уголовно наказуемые способы не входят в их число.

Итальянский издатель настаивает, чтобы Пастернак поставил его в известность «о своих пожеланиях и вашей точке зрения».[254]
Позицию Фельтринелли Пастернак истолковал совершенно неправильно. Он выстраивает свои расчеты, исходя из опыта общения с советскими издателями. Они, очарованные сумбурным многословием ГЕНЬЯЛЬНОГО, словно сказочные дети под дудочку, шли не только на нарушения финансовой дисциплины, но и на прямое нарушение закона. А он – в сторонке. С него и взятки гладки.

Отсюда – письмо к Д;Анджело, которое, в случае чего, к делу не пришьешь.   

Но с Фельтринелли такие фокусы не проходят, ибо он – представитель совершенно иной ментальности. Как сказала бы Манька Аблигация, «не такое у него воспитание». Он – бизнесмен, потомственный собственник. Начиная с 1956 года, между ними деловые, ВЗАИМОВЫГОДНЫЕ отношения. По мере их развития можно и даже должно рассыпаться в ни к чему не обязывающих любезностях: «Уже смолк политический шум и возбуждение последних месяцев, – пишет он 21 февраля 1959 г., – а «Доктора Живаго» продолжают читать сотни и тысячи людей во всем мире и ценить его достоинства и все то, что он дает, и ту человечность, которой он учит».[255] Но при необходимости, когда дело касается текущей и будущей прибыли, на правах старшего партнера, что ли, достаточно жестко поучать контрагента: «Вы достигли такого положения, за которое вас уважает весь мир, и чтобы не потерять его, надо быть максимально осторожным как в делах, так и в заявлениях для прессы. (…) Не делайте сообщений для прессы о ваших будущих книгах. Если вы их пишете, напишите и там будет видно».[256]

Несмотря на левые, а позднее и левацкие взгляды, в своей предпринимательской деятельности Фельтринелли, в общем-то, законопослушен, но абсолютизировать это не следует. Опыт предпринимательской деятельности в всецело коррумпированном социуме (а тогдашняя итальянская действительность, бесспорно, такова) научил его чувствовать грань между допустимыми, а отчасти и неизбежными ПРАВОНАРУШЕНИЯМИ и формальными ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ.

Именно этим объясняется то, что уже с конца 1957 г. начинаются денежные пересылки,[257] размер которых постепенно возрастает, но не превышает планку, обеспечивающую относительную безопасность возможного перехвата этих отправлений соответствующими службами СССР. Много лет спустя Хайнц Шеве рассказывал Карло Фельтринелли, что за перевозку денег для Пастернака ему «грозил арест, или еще мало ли что».[258] Да, ничего подобного! Допустим, при пересечении государственной границы у него обнаружат незадекларированные 15-20 тысяч рублей. Западногерманский журналист сошлется на забывчивость, вызванную случившимся накануне скачком артериального давления. Деньги, вероятнее всего, конфискуют. Но из-за этого происшествия с корреспондентом влиятельнейшей «Die Welt», которое противная сторона, разумеется, будет трактовать как досадное недоразумение, советская сторона не станет омрачать отношения с ФРГ, и без того далеко не идеальные. Или задержат его в Москве с той же суммой и потребуют объяснения, откуда у западного немца столько советских дензнаков. Он представит какое-то, не исключено, что и откровенно издевательское: пять минут назад нашел на соседней улице. Поскольку  невозможно ДОКАЗАТЕЛЬНО уличить его во лжи, принудить дать показания о ПРОИСХОЖДЕНИИ денег, максимум, что ему грозит – лишение аккредитации и высылка. Шеве прекрасно понимает это. В доказательство его собственное признание: «…я из предосторожности никогда не вожу с собой СЛИШКОМ БОЛЬШИХ (курсив мой - В. М.) сумм…».[259]

Но теперь затевается масштабная контрабанда, и это представляется Фельтринелли «слишком опасным».[260] И не только для советского контрагента, но, прежде всего, для него самого. С какой стати он должен в угоду чужому рвачеству участвовать в преступных деяниях?

Жаклин де Пруайр еще менее склонна, что бы по этому поводу ни полагал Д;Анджело, так или иначе имевший во всей этой истории свой финансовый интерес (переделкинский гешефтмахер открытым тексом предлагает ему подзаработать на контрабандных операциях: «…с некоторой пользою и для себя, потому что я бы не хотел, чтобы Ваши труды и время пропали даром») [261], в какой бы то ни было форме оказаться причастной к преступной схеме: «авантюрном» намерении «контрабандно переслать Пастернаку огромную сумму».[262] А то, что планируется именно преступление, ей со всей доходчивостью объяснял муж-адвокат.[263] «Мой муж, адвокат, – сообщает она, – не хотел, чтобы я ПРОТИВ СВОЕЙ ВОЛИ (курсив мой - В. М.) была втянута в действия, которых не одобряла».[264] До поры, до времени, она не афиширует свою позицию, вероятнее всего, надеясь, что намерения не перерастут в действия. Но когда становится понятно, что события развиваются по негативному сценарию, она настаивает, чтобы Пастернак освободил ее от обязанностей, возложенных на нее на основании выданной доверенности, так как желает обезопасить себя «от любой угрозы, жертвой которой я могла оказаться как его доверенное лицо на Западе».[265]

12 апреля 1960 г.. Пастернак высылает ей Decharge de mandate.[266]

Сопроводительное письмо от того же числа подтверждает своевременность и спасительность ее настойчивости, так как в нем Пастернак сообщает, что «доверил ему [Д;Анджело] эту сотню с условием, что он попросит на это разрешение и уведомит Вас…».[267] Иными словами, при определенном раскладе ее можно было бы заподозрить, по меньшей мере, в попустительстве преступлению. А оно графине надо?

Но все это в будущем.

Пока же 4 апреля, за два дня до знаменитого письма Д;Анджело Пастернак информирует Фельтринелли в излюбленной им манере витиеватой уклончивости и недосказанности: «Г-н С. Д;Анджело предложил мне денежную помощь на самый худой конец, когда мне негде будет преклонить голову. Быть может, в самом крайнем случае я буду вынужден прибегнуть к его предложению, но по этому поводу ему следует посоветоваться с м-м де Пруайяр в соответствии с прилагаемой доверенностью без того, чтобы беспокоить вас по этому поводу».[268]

Но на этот раз уловка не сработает.

Когда спустя короткое время Д;Анджело, якобы богатей, якобы предложивший оказавшемуся в нужде советскому писателю денежную помощь, предъявит Фельтринелли письмо от 6 апреля, из которого вроде бы следует, что самый худой конец уже настал и бедняге негде преклонить голову, и потребует 100 000 долларов, то получит решительный отказ: следует обращаться к м-м де Пруайяр, а его, как того хочет Пастернак, не беспокоить по этому поводу.

С Ж. де Пруайяр и ее мужем Д;Анджело увидится «ближе к концу мая».[269]

Но, в опровержение заверений, что ему «не стоит никакого труда убедить их в действенности моего плана [контрабандных операций], и они принимают его без оговорок»,[270] графиня так никогда и не воспользуется своими правами, которыми наделил ее Пастернак в апрельской доверенности: «Я поручаю госпоже Жаклин де Пруайяр де Белькур полное и неограниченное распоряжение всеми моими гонорарами….»,.[271] не предпримет ничего, чтобы уладить «административные (?) вопросы с Фельтринелли».[272] В конце концов Д;Анджело получит деньги, но от самого Фельтринелли и только после того, как появится доверенность от 6 декабря, документ, в случае любых возможных осложнений исчерпывающе доказывающий, что в криминальной истории с контрабандной пересылкой гонораров роль итальянского издателя чисто техническая: он всего лишь исполнил законно выраженную волю Пастернака. В подтверждение этого, как только становится известно об аресте Ивинской, он немедленно увольняет Д;Анджело,[273] тем самым как бы подчеркивая свою непричастность.

Фактический отказ Фельтринелли выдать деньги до и помимо документального подтверждения Пастернаком своих намерений и косвенный отказ Ж. де Пруайяр от участия в преступной авантюре не вразумили упертого старика, и он продолжает гнуть свою линию, причем как раз в том самом письме от 2 августа 1959 г., в котором семейка фальсификаторов усмотрела отказ от услуг Д;Анджело:

«Мысль о помощи через Д;Анджело возникла во время острого кризиса, который, как мне кажется, проходит. Я не могу обещать вам ничего узаконенного и справедливого. Я доверяю вам больше, чем своим решениям и памяти. До вас не дойдут никакие мои распоряжения и расписки. Если деньги придут, они будут истрачены, но не будет забыта и возрастет благодарность за них. Все остальное ускользает из памяти».[274]

Это отказ от «денег и от посредства Д;Анджело» или стремление все-таки получать деньги, но так, чтобы не осталось свидетельств, что все происходит по его желанию и с его согласия?

Чего же он хочет на самом деле?

А вот чего:

«Я думаю, что если г-н Ф<ельтринелли> будет нуждаться в моем совете (в выражении согласия, а не вето), он может получить его у м-м де П<руайяр>, если он (а не я) найдет желательным для себя дать мне отчет, чтобы составить свою годовую отчетность, пусть он отдаст (или не отдаст) его м-м де П<руайяр>, при том, что я не буду знать об этом, поскольку все эти вопросы временно невозможны для меня, недоступны и мне безразличны. Наконец, если г-н Ф<ельтринелли> (он, а не я) захотел бы сделать отчисления или выплаты в мою пользу (я в этом не нуждаюсь), он должен был бы рассматривать м-м де П<руайяр> как владелицу прав даже без того, чтобы мне это стало известно».[275]

Итальянец Фельтринелли скажет: cavar la castagna  con la zampa del gatto.

Француженка де Пруайяр: faire tirer les marrons du feu par.

Немец Шеве (письмо написано по-немецки): sein S;ppchen am Feuer andrer kochen.

И мы присоединяемся: чужими руками жар загребать.

Стремление хапнуть денежки, но как-нибудь так, чтобы без всякого риска, не покидает его и позже, о чем свидетельствует письмо к Ж. де Пруайяр от 14 ноября 1959 г.: «Возникло несколько предложений помощи из Италии (но не от Ф<ельтринелли>), и складывается благоприятная ситуация для того, чтобы ее принять, но совсем в другой комбинации…».[276]

Если давать главам названия, с этой проблем не предвидится: Борис Пастернак, или Великий комбинатор.

И письмо к Фельтринелли от 2 августа, и письмо к Жаклин де Пруайяр от 14 ноября, навеки зафиксировавшие упорное стяжательство и редкостную – не побоимся крепкого русского словца – ХИТРОЖОПОСТЬ «папочки Борички», пастернаковеды Пастернаки не включили в так называемое Полное собрание сочинений. Не включили – и все тут. Зато Быков внушает читателю, что Пастернак «не очень умел спорить и торговаться, предпочитая соглашаться на самые кабальные для себя условия, нежели унижаться до финансовых споров»,[277] что «материальное его положение становилось тяжелее, чем даже в двадцатых»,[278] а «заграничные гонорары по-прежнему не находили доступа в Россию».[279] Когда читаешь подобное, отчетливо сознаешь, насколько же омерзительно пастернаковедение, с вопиющим бесстыдством все ставящее с ног на голову.

Массового читателя, подвергнутого массированному воздействию злокозненной лжи, не переубедить ни заверениями, что предложение КРУПНОЙ СУММЫ, сделанное ему Инюрколлегией, было бессрочным, и он мог в любой момент согласиться на получение денег через Госбанк, ни доказательствами – с цифрами и фактами! – что он и без того буквально купается в деньгах, ни даже скандальным заявлением, что в конце жизни их кумир из-за кулис направлял организованную преступную группировку, что начало преступной деятельности было положено доверенностью от 6 декабря, о которой сообщает Карло Фельтринелли.

Слова остаются словами. Для окончательной убедительности необходимо предъявить подлинник этого документа. И мы разыскали его.

В чем посильную помощь, сам того не желая, нам оказал Жененок, к которому, к счастью, в полной мере применима маршаковская формула: «Что ни делает дурак, // Все он делает не так».

«Из 8 писем Пастернака к Фельтринелли, – с якобы научной добросовестностью, сообщают пастернаковеды Пастернаки, – 5 были подарены адресатом в 1964 (?) Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС».[280]

Между тем, в так называемом Полном собрании сочинений только для четырех писем местом хранения их подлинников указывается архив, а именно: РГАНИ.[281] О еще одном сообщается, что и оно хранится там же, но при этом почему-то печатается по фотокопии.[282] Что-то тут не так. Жененок явно что-то утаивает. Но, как это ему свойственно, тупо и неумело.

Во-первых, когда в издании, претендующем на статус полного собрания сочинений, 5 (пять) раз дается ссылка на архив без указания архивного шифра, это само по себе такое позорище, равного которому научный мир не видывал. Это гораздо хуже, чем «на деревню дедушке». Ведь Российский государственный архив новейшей истории – это свыше миллиона единиц хранения, десятки миллионов документов.

Во-вторых, если все письма хранятся в РГАНИ, то почему одно из них печатается по фотокопии?

Наконец, в третьих, если письма подарены Институту марксизма-ленинизма, то место им вовсе не в РГАНИ, а в РГАСПИ (Российском государственном архиве современной политической истории).

РГАСПИ – это 2,6 миллиона единиц хранения и, выражаясь профессиональным языком, «слепые» описи, т. е. такие, в которых нет даже заглавий содержащихся в том или ином деле документов.

Как в этом океане отыскать что-то без путеводной звезды, каковой и является архивный шифр?

Но нет ничего невозможного, если удается заручиться содействием такого аса архивного дела как заведующая читальным залом Архива Ирина Николаевна Селезнева.

Подарок Фельтринелли нашелся там, где никому и никогда не пришло бы в голову его искать, в фонде с задумчивым названием «Коллекция отдельных историко-партийных документов».

Карло Фельтринелли фокусируется на том, что «руководству ИМЭЛ были переданы оригиналы нескольких писем Пастернака».[283]

Разумеется, ему слово в слово вторит и компилятор Иван Толстой: «Пытаясь вызволить Ивинскую, он решил задружиться с Москвой и передал руководству Института Маркса-Энгельса-Ленина (всего лишь расшифровка аббревиатуры, на тот момент неверной: так Институт назывался до 1960 г.) оригиналы нескольких писем Пастернака».[284]

Утверждение сравнительно молодого итальянца, имеющего весьма смутные представления о тогдашней советской действительности, в общем-то, не удивительно. Но в высшей степени прискорбно, что российский исследователь не задается напрашивающимся вопросом, неужели Фельтринелли настолько глуп, чтобы полагать, будто письма «литературного сорняка», подаренные Советскому Союзу, поспособствуют установлению дружеских отношений с Москвой? На кой хрен они сдались Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС вообще и  его директору товарищу Поспелову в частности?!

Тем не менее, Фельтринелли инструктирует Пьетро Секкья, которому вручит пакет якобы с письмами: «Сделай так, чтобы Т<ольятти>… передал Поспелову лично в руки. Я считаю, что это крайне важно».[285]

Выполнив это поручение, Секкья сообщает, что и он, и Тольятти одобряют его поступок, более того, надеются, что его также одобрят товарищи, КОТОРЫМ ОН ПРЕДНАЗНАЧАЛСЯ (курсив мой - В. М.)».[286] 

Какие такие товарищи?!

Это что же получается, расчет строится на том, что Поспелов передаст письма Пастернака на самый что ни на есть верх? Бред какой-то. Они, что, все с ума посходили?

«Возможно, я оказал русским услугу, – напишет Фельтринелли Шеве после того как Ирину Емельянову освободят после отбытия половины срока заключения  – передав им документы (курсив мой - В. М.), о которых Вы знаете».[287]

Так что же было передано советской стороне? Письма или документы?

И то, и другое.

Помимо пяти писем Пастернака, подлинник одного документа, который мы и вводим в научный оборот:
 
Илл. 3. Доверенность Пастернака от 6 декабря 1959 г. Подлинник.
«Переделкино под Москвой
6 декабря 1959
Я, нижеподписавшийся, сим уполномочиваю господина Серджо Д;Анджело получить сто тысяч долларов ($100000) из моих гонораров для целей и назначения, о которых он должен будет поставить в известность двух других лиц, пользующихся моим доверием: госпожу Жаклин де Пруайяр де Белькур и господина Джанджакомо Фельтринелли.
Б. Пастернак».[288]

В письме от 9 октября 1961 г. на имя Поспелова Фельтринелли в высшей степени дипломатично объясняет причину своего поступка:

«E;inutile Le duca l;importanza che per me, da un punto di vista umano, hanno avuto gueste carte. Ma me ne sar; privato volentieri se guesta mia decisione potr; venire considerate come un passo per la chiusura di una vicenda».[289]   

Тогда же, в 1961 г. переводчик Института, некто Гориков, перевел это место так:
«Излишне, чтобы я объяснял Вам, какое значение с человеческой точки зрения имеют для меня эти бумаги. Но я охотно лишусь их, если это мое решение может быть расценено как шаг начала ВЗАИМНОГО ОБМЕНА (курсив мой - В. М.)».[290]

Переводчик книги Карло Фельтринелли дает иной вариант:
«Бесполезно говорить вам, насколько по-человечески были важны для меня эти бумаги. Я добровольно передаю их вам, если это решение сможет быть расценено как шаг к ЗАКРЫТИЮ ДАННОГО ДЕЛА (курсив мой - В. М.) ».[291]

Не вдаваясь в тонкости переводческой работы (на наш взгляд, новый перевод лучше по форме, а старый – по сути), Фельтринелли действительно стремится облегчить участь Ивинской и Емельяновой. Для начала он передает документ, на основании которого любой справедливый и беспристрастный суд признает, что женщины, несомненно, виновны, но вина их не столь велика, не они главные фигуранты, а Пастернак.

Не было бы этой доверенности – не было бы и преступления.

Получив этот документ (а о том, что так оно и случилось, косвенно свидетельствует тот факт, что до 1977 г. дар Фельтринелли хранился в архиве ЦК КПСС и только после поступил в архив Института марксизма-ленинизма, для которого якобы изначально предназначался), руководство СССР может без потери лица распорядиться о пересмотре дела Ивинской-Емельяновой, выражаясь юридическим языком, по вновь открывшимся обстоятельствам.

Формального пересмотра не будет. Но фактически срок скостят наполовину.

Так или иначе, отныне и вовеки каждый непредубежденный гражданин в ответ на любые попытки любого пастернаковеда опровергнуть утверждение, что кумир оказался уголовником, вправе просто ткнуть его носом в архивный шифр: РГАСПИ, ф. 588, оп. 3, ед. хр. 19, л. 11.

 Д;Анджело распишется на доверенности 9 марта 1960 г., а деньги Фельтринелли перечислит ему 10-го. «Сразу после этого, – рассказывает  итальянец,  – я посылаю Пастернаку немного денег».[292]

НЕМНОГО – это 180 000 рублей. Всего-то на 20 тысяч меньше выплаты при получении Сталинской премии по литературе 1 степени, о которой в народе говаривали: получил премию – можно до конца дней не работать. Впрочем, в фарисействе этом нет ничего экстраординарного, ведь даже по поводу 500 000 рублей выдающийся невежда и фальсификатор Дмитрий Быков заявляет: «Ивинская успела получить сравнительно небольшую сумму».[293]
 
«В марте 1960 г., -- читаем в обвинительном заключении, -- Емельянова по поручению Ивинской встретилась на московском почтамте с итальянкой Миреллой Гарритано и получила от нее чемодан, в котором находилось 180.000 рублей».[294] Вот, что сообщает об этом Ивинская: «…Телефонный женский голос с иностранным акцентом попросил меня придти на почтамт и взять  привезенные для Б. Л. новые книги. Я догадалась, что это была Мирелла, жена журналиста Гарритано, оставшегося в Москве взамен уехавшего на родину Д;Анджело. Боря… расстроился: я идти не могла (повредила ногу, сидит в гипсе - В. М.), его мы от всяких встреч с незнакомыми людьми отстраняли, дома больше никого не было, а получить посылку с книгами ему очень хотелось. И тут пришли Ира и Митя (дети Ивинской - В. М.). Я, конечно, поддержала Б. Л., когда он попросил Иру сходить на почтамт за посылкой».[295]

Ивинская догадалась, а он нет? Ему не впервой получать от Д;Анджело через его подручного Гарритано контрабандно ввезенные в СССР денежные суммы (как мы знаем, этот канал заработал уже в прошлом октябре), но он не понимает, что и на этот раз речь вовсе не о книгах? Полно. Гарритано – вовсе не незнакомец, от контактов с которыми его оберегают. В феврале они уже встречались, и в ходе этой встречи, по свидетельству Д;Анджело «писатель напишет мне расписку [в получении денег], о которой я и не думал его просить».[296] Однако же так расстроился, ну, прямо, так расстроился, что девчонку, несмышленую и безответную, вместо себя послал. Ну, не подлец ли! Именно по этому эпизоду Ирина Емельянова заработает срок. Неужели он не сознавал, что творит? Что подводит под статью дочь любовницы?

Емельянова в своей книге приводит несколько иную версию: деньги она получает от самого Гарритано, а не от его жены, при этом присутствует и ее брат Дмитрий Виноградов: «Эта встреча в холле Кировского почтамта, унылый Гарритано, протягивающий мне потертый черный чемоданчик, Митька, болтающий ногами на скамейке…», но важно не это, а то, что эти сцены позднее «превратились в обличительные фотодокументы».[297]

Иван Толстой, не придав значения этому свидетельству (а истинно оно или нет, выяснится только в 2035 году, когда в открывшемся следственном деле обнаружатся или не обнаружатся «фотодокументы») и не подозревая о февральском решении о высылке Ивинской, не сомневается в безынициативности и излишней осторожности КГБ: «Арест Ирины Емельяновой отложили по той же причине: при жизни Пастернака требовалось сохранять статус кво».[298]

Историку литературы, да еще и прогрессивному, не дано взять в толк, что в 1960 году КГБ уже не тот, что при генерале Серове.

25 декабря 1958 года на посту Председателя КГБ его сменяет Александр Николаевич Шелепин. В оппозиции голубь-ястреб, суперястреб, несогласный с политикой мирного сосуществования, не раз повторявший, надо говорить людям правду: война с США неизбежна.[299]

Приходится ссылаться на, с научной точки зрения, достаточно сомнительного Сергея Григорьянца, поскольку серьезного исследования этой личности по сей день не существует. Он прекрасно образован. Как-никак выпускник исторического факультета легендарного ИФЛИ. Многие ли тогдашние руководители партии и государства могли похвастаться такой подготовкой? Он инициативен и невероятно амбициозен. Он приверженец не хрущевской болтовни и управленческих экспромтов, но твердых, проверенных временем методов руководства. И он рвется к самым высотам власти, полностью соответствует своему аппаратному прозвищу: Железный Шурик. Ему суждено сыграть ключевую роль в процессе отстранения от власти Н. С. Хрущева, но он потерпит поражение в противостоянии с Брежневым, который поначалу большинством советской элиты воспринимался как чисто промежуточная фигура.

Примечательно, что в 2016 году считает нужным сообщить по этому поводу поверхностный, но отлично чувствующий, куда ветер дует Леонид Млечин: «Александр Иванович Шелепин был совсем другим человеком, чем Леонид Брежнев, и по характеру, и по взглядам, и по образу жизни. Если бы Шелепин возглавил страну, застоя, скорее всего, не было бы. Возможно, не было бы и перестройки. И следовательно и Советский Союз бы не распался. Вся история нашей страны пошла бы иным путем…».[300]

В тот же день, 25 декабря (может быть, совпадение, но не исключено, что только на этом условии Шелепин согласился возглавить спецслужбу) Верховным Советом СССР принимаются «Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик», существенно расширяющие права КГБ. Согласно статье 29 «Основ» дознание производит не только милиция, но и «другие уполномоченные на то законом учреждения и организации».[301] Какие именно? Ответ в ст. 28: предварительное следствие по ряду составов ведется «следователями органов государственной безопасности».[302] Вполне понятно, что и дознание за ними. «На органы дознания возлагается принятие необходимых ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНЫХ мер в целях обнаружения ПРИЗНАКОВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ЛИЦ ИХ СОВЕРШИВШИХ (курсив мой - В. М.)».[303]

Воспользовавшись новыми полномочиями с начала 1959-го КГБ на вполне законной основе устанавливает наружное наблюдение за Пастернаком и Ивинской, перлюстрирует корреспонденцию и использует «секретное подслушивание» квартиры и дачи Ивинской, а возможно, и Пастернака. Какой объем информации был накоплен за год проведения этих мероприятий? О чем в КГБ знали наверняка, о чем догадывались, а что оставалось неизвестным? Даже по крохам информации, содержащейся в рассекреченных докладных записках Председателя КГБ в ЦК КПСС, понято, что не мало.

Формально КГБ настаивает на высылке Ивинской из Москвы для того, чтобы исключить ее вредное воздействие на Пастернака.

Отбросим предположение, что госбезопасность занялась несвойственным этой службе, а к тому же заведомо бесперспективным делом, что КГБ всерьез рассчитывало вернуть на путь истинный семидесятилетнего старика, на котором пробы ставить негде, разве что на больной коленке. Лживого, эгоистичного, готового во имя своих шкурных интересов и ради собственной безопасности поставить под удар даже близких ему людей. Предателя и двурушника, кающегося перед согражданами: «У меня никогда не было намерений нанести вред своему государству и своему народу», одновременно заверяя западного издателя в том, что «Доктор Живаго» является «вызовом… против государства», гордящегося своей приверженностью к свободе и, так сказать, общечеловеческим ценностям, неимоверно тщеславного обывателя, окарикатуренного свалившейся на него мировой славой.

Не выдерживает критики и предположение, что высылка Ивинской – месть вышедшему из-под контроля агенту, которого долгое время использовали «втемную», но, наконец, понявшему это и пошедшему наперекор воле кукловодов, ибо судьба таких марионеток предопределена. Жить им не долго, тем более в местах лишения свободы. Даже если человека использовали «втемную», с того момента, когда он осознает это и пытается изменить свою судьбу, он превращается в потенциальную угрозу: многое знает, еще большее может домыслить. Вне зависимости от политического режима спецслужбы бдительно стоят на страже своих тайн. Не ждут, взорвется или нет эта мина замедленного действия. Работают на опережение. Ничто не спасет. Ни подношения Фельтринелли, ни заступничество сильных мира сего, ни неизбежность стенаний и воплей международной общественности. Между тем, Ольга Ивинская проведет в лагере четыре года, но выйдет на свободу живой и невредимой. Доживет до глубокой старости, и ни один волос не упадет с ее беспутной головы.

Высылка не арест, но уже то, что КГБ выносит вопрос на Президиум ЦК, свидетельствует, там полагали, игра стоила свеч, а ставка высока.

Так неужели конечной целью была Ивинская? Неужели не один десяток далеко не последних в своем деле профессионалов целый год работали только для того, чтобы можно было свести счеты с какой-то стареющей шалавой? Неужели Шелепин, вопреки всему, что известно о нем, так мелко плавает?

В истории с Нобелевской премией КГБ проиграл ЦРУ. Проиграл по всем статьям. Проиграл с разгромным счетом. Новый руководитель ведомства мечтает не просто отыграться, но победой резко усилить свои аппаратные позиции, предстать перед советским обществом в образе принципиального, прагматичного и жесткого руководителя, который не станет оглядываться на реакцию Запада, плевать хотел на хрущевскую говорильню про мирное сосуществование.

Пастернак до безобразия падок на дензнаки и чем дальше, тем больше теряет осторожность. Если до поры, до времени не трогать подручных, потом выслать Ивинскую, то рано или поздно деньги (желательно, очень большие) будут передаваться самому Пастернаку. А вот тут – брать всех. Брать, не испрашивая на то согласия политического руководства. Оперативные службы провели завершающую фазу операции по разоблачению группы контрабандистов, в течение длительного времени незаконно ввозивших в СССР советскую валюту. Для получения доказательной базы необходимо было задержать преступников в момент совершения ими преступных действий. Любое промедление исключалось, а в случае невыполнения оперативными сотрудниками своих обязанностей их ждало служебное расследование. Пастернак? А оперативникам все равно, важно, что преступники. Этому их учат с первых дней службы. Будем вносить изменения в порядок подготовки? Разве перед законом не все равны?

Пока суть, да дело, надо организовать утечку, чтобы о случившемся как можно быстрее стало известно в «свободном» мире. Поднявшаяся вонь (чем ядовитее она будет, тем лучше) не позволит политическому руководству, даже если оно того захочет, приказать КГБ любым способам отыграть ситуацию назад. Как внутри страны, так и за ее пределами это будет расценено как бесхребетность и трусость, как потеря лица, чего нельзя допустить ни при каких обстоятельствах.

Все пойдет своим чередом. Курьеры, супруги Бенедетти  – чай, не мафиози, связанные законом омерты – разумеется, будут петь как канарейки. А Пастернак к тому же, как то ему всегда было присуще, и регулярно заливаться слезами. Допросы самым тщательным образом документируются и фиксируются на кинопленке. Принимаются все необходимые меры, чтобы исключить любые подозрения в незаконных методах ведения следствия.

Что же дальше? Суд? Тюремные сроки?
Боже упаси!
Советская власть гуманна.
Высылка.
Но высылается из Советского Союза не лауреат Нобелевской премии по литературе, а с поличным пойманный уголовный преступник, на защиту которого стеной встали реакционные круги Запада.
Он им нужен?
Пусть забирают, мы не против.
Что? Нести тяжело, а бросить жалко?
Нам-то какое дело.
Ваши проблемы, господа хорошие.
Нам не до того. Мы, знаете ли, заканчиваем монтировать строго документальный фильм об этой криминальной афере.
Кстати, не хотите ли ознакомиться?
Нет?
Ай-яй-яй.
А как же свобода информации?
Ну, ничего. На вас свет клином не сошелся.
Найдутся способы донести правду.

«L;Unita», «L;Humanit;» и все такое прочее. Да и социалисты, из тех, что не окончательно скурвились, подключатся. Опять же пацифисты, борцы с колониализмом, нарождающееся «I have a dream» и так далее.

Не было у бабы хлопот, так купила порося. Пардон, Пастернака.
Что ж, бачилi очи, що купували.
Веселую жизнь мы вам гарантируем.
Мало не покажется.

Это не просто реванш. Это разгром. У противника не просматриваются возможности предотвратить неизбежные последствия.

Но ему не суждено было реализоваться из-за несвоевременной кончины Пастернака.

Какая досада.

Мог ли такой план существовать?

Теоретически не просто мог, он органично вписывался в общую стратегию Шелепина, для которого «основой коммунистического наступления на Запад был Комитет государственной безопасности».[304] Оставляя за скобками вопрос, о НАСТУПЛЕНИИ или о КОНТРНАСТУПЛЕНИИ следует вести речь, важно подчеркнуть, что он считает необходимым не только жестко противодействовать противнику в его операциях, направленных на разложение советского общества, но и самим целенаправленно и активно сеять рознь в стане врага, разлагать его общественные и политические структуры. По примеру противника, делать это всеми возможными способами. Когда 15 октября 1959 г. в Мюнхене был ликвидирован Степан Бандера (и раньше сделать это было не так уж сложно, да почему-то не делали, или руки не доходили?), Западу был послан ясный сигнал: все только начинается.

Практически же искать следы, намеки на следы или хотя бы их отголоски надо в архиве ФСБ. В эпоху «восстановления социалистической законности» оперативно-розыскные мероприятия в отношении Пастернака и Ивинской документировались в рамках заведенного дела. Ему был присвоен номер. Его вел какой-то конкретный сотрудник. Приобщались рапорты (быть может, ежедневные) групп наружного наблюдения, расшифровки «прослушки» (некоторые цитаты присутствуют в докладных записках Шелепина), перехваченные письма и т. д. О ходе работы с той или иной периодичностью докладывалось начальству, несомненно, в письменном виде. Документы наверняка существовали и архивировались.

Пусть нас сочтут слюнявым идеалистом и городским сумасшедшим, пусть сочтут кем угодно, хоть, как однажды выразился Гекккельбери Финн, подлым аболиционистом, но мы обратились куда следует с соответствующим запросом.

Ожидали чего угодно, но только не этого:
                  
Илл. 4. Ответ из Центрального архива ФСБ, согласно которому дело оперативного учета на Пастернака существовало, но было уничтожено 6 марта 1967 года.
Tu madre!
Как тут работать! Один архив закрыт и неизвестно когда откроется. Инюрколлегия палки в колеса вставляет. А в завершение всего выясняется, что ценнейшие документы полвека назад уничтожены.
Да и зачем? Крутишься поганым Колобком, а толку?
Надоело биться головой о стену.
Следующая глава станет последней.   

Примечания:
1 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, 2001, с. 287.
2 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 141.
3 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, 2001, с. 287-288.
4  Там же, с. 287.
5 Толстой  И. Н. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. – М.: Время, 2009, с. 78.
6 Там же.
7 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т. – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003. –  Т. 2 Дневник 1939-1969, с. 271.
8 «А за мною шум погони…», с. 179.
9 Там же.
10 Там же, с. 180.
11 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 99, л. 1.
12 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 100, л. 1.
13 Там же.
14 Там же.
15 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело // Д;Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 180.
16 Толстой  И. Н. Отмытый роман… с. 341.
17 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 358.
18 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 100, л. 1-2.
19 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 358.
20«А за мною шум погони…», с. 252.
21 Там же, с. 291.
22 См.: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 715.
23 «А за мною шум погони…», с. 252.
24 Там же.
25 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 100, л. 1.
26«А за мною шум погони…», с. 251.
27 Там же.
28 Там же.
29 Там же, с. 253.
30 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 462-463.
31 Там же, с. 458.
32 Там же.
33 Толстой  И. Н. Отмытый роман…,  с. 346.
34 Карло Фельтринелли. Senior Service: Жизнь Джанджакомо Фельтринелли. – М.: ОГИ, 2003, с. 162-163.
35 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 61 об..
36 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 358.
37 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 118.
38 Виктор Косачевский, Послесловие к роману. Из записок адвоката // «Москва», 1988, №10, с. 141.
39 Там же.
40 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 67.
41 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 232.
42 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…»…, с. 180.
43 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка…, с. 233.
44 Там же, с. 247-248.
45 Толстой  И. Н. Отмытый роман…,  с. 342.
46 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка…, с. 253.
47 РГАЛИ, ф. 2452, оп. 5, ед. хр. 484, л. 8
48 Там же, л. 9.
49 Там же.
50 РГАЛИ, ф. 2452, оп. 5, ед. хр. 460, л. 51
51 Там же, ед. хр. 466-467.
52 Там же, ед. хр. 472, л. 75-76.
53 «А за мною шум погони…», с. 316.
54 Толстой  И. Н. Отмытый роман…,  с. 362.
55 См.: ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 25.
56 Там же, л. 26.
57 «Мы (она с братом - В. М.) принесли чемоданчик домой, открыли – там были 150 тысяч (старыми) деньгами» (Ирина Емельянова. Легенды Потаповского переулка. Б. Пастернак, А. Эфрон, В. Шаламов. – М.: Эллис Лак, 1997, с. 211).
58 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 13.
59 Толстой  И. Н. Отмытый роман…,  с. 342.
60 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 716.
61 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 409.
62 Там же.
63 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т. – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003. –  Т. 2 Дневник 1939-1969, с. 335.
64 Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой. В трех томах. Т. 2. 1952 – 1962.  М.: Согласие, 1997, с. 387.
65 Чуковский К. И. Дневник…, с. 380.
66 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 422.
67 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 359.
68 Серджо Д;Анджело, Ответ на «Замечания» Евгения Пастернака // http://www.pasternakbydangelo.com/?page_id=56&lang=ru, с. 4.
69 Шаламов В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела.  – М.: Эксмо, 2004, с. 781.
70 Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т.  – Т. 2.  – М.: Время, 2002, с. 117.
71 Наталия Кравченко, Опровержение чуши // http://nmkravchenko.livejornal/com/355077.html.
72 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398.
73 Карло Фельтринелли. Senior Service: Жизнь Джанджакомо Фельтринелли. – М.: ОГИ, 2003, с. 110.
74 Серджо Д;Анджело, Ответ на «Замечания» Евгения Пастернака // http://www.pasternakbydangelo.com/?page_id=56&lang=ru, с. 1.
75 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 166.
76 Мансуров Б. М. Лара моего романа: Борис Пастернак и Ольга Ивинская.  – М.:Инфомедиа, 2010, с. 276.
77 Там же, с. 285.
78 Там же, с. 281.
79 Там же.
80 Ольга Карлайл, Три визита к Борису Пастернаку // «Вопросы литературы», 1988, №3, с. 180.
81 См.:Там же, с. 182.
82 Воспоминания о Борисе Пастернаке – М.: СП «Слово», 1993, с. 748.
83 Olga Andreyev Carlisle, Voices in the Snow: Encounters with Russian Writers, New York, Random Hours, 1962, p. 208-209.   
84 Olga Andreyev Carlisle, Voices in the Snow: Encounters with Russian Writers, London, Weidenfeld & Nicolson, 1962.
85 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 707.
86 Евгений Пастернак, Последние годы (Пастернак Б. Л., ПСС, т. XI, с. 685).
87 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 97. Материалы описи №3 по решению правопреемников Пастернака закрыты для исследователей. Однако Б. Мансуров приводит выдержку из этого обращения: «Если я буду выслан из страны, прошу выпустить со мною близкого друга Ольгу Всеволодовну Ивинскую с детьми (...) в разлуке с которой, в неуверенности о судьбе которой и в страхе за которую существование мое немыслимо» (Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 306).
88 Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 278.
89 Пастернак Жозефина. Хождение по канату: Мемуарная и философская проза. Стихи – М.: Три квадрата, 2010, с. 245-246.
90 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 380.
91 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 93.
92 Там же, л. 100.
93 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 297-298..
94 Там же, с. 354.
95 Там же, с. 360.
96 Там же, с. 354.
97 Там же. Ср.: Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 263.
98 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 314.
99 Комплекс короля Лира // «Российская газета», Федеральный выпуск, №5749 (76), 6 апреля 2012 г.
100 АВП РФ (Архив внешней политики Российской Федерации), ф. 136, оп. 44, папка 82, дело №6, л. 103.
101 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 320.
102 Там же, с. 382.
103 Ирина Емельянова. Легенды Потаповского переулка. Б. Пастернак, А. Эфрон, В. Шаламов. – М.: Эллис Лак, 1997, с. 147.
104 Там же.
105 Там же, с. 146.
106 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 541.
107 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 161.
108 Там же, с. 160.
109 Там же, с. 161
110 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 570.
111 АВП РФ, ф. 136, оп. 44, папка 82, дело №6, л. 103.
112 РГАНИ, ф.3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 132.
113 Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы // http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=author&i=1342
114 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 203.
115 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 132.
116 Там же, л. 127-128.
117 Комплекс короля Лира // «Российская газета», Федеральный выпуск, №5749 (76), 6 апреля 2012 г.
118 «По имеющимся данным, Ж. Нива является французским разведчиком» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 127)..
119 Комплекс короля Лира // «Российская газета», Федеральный выпуск, №5749 (76), 6 апреля 2012 г.
120 Жорж Нива, Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе, М., издательство «Высшая школа», 1999, с. 6.
121 Жорж Нива: «Роль Ивинской в судьбе Пастернака недооценена» // http:1001.ru/articles/post/13684.
122 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 360.
123 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 1.
124 Там же, л. 2.
125 Там же, л. 3.
126 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 210.
127 Там же, с. 215.
128 См.:https//ru. wikipedia.org/wiki/Нива, Жорж
129 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 215.
130 См.: Жорж Нива: «Роль Ивинской в судьбе Пастернака недооценена» // http:1001.ru/articles/post/13684.
131 АВП РФ, ф. 136, оп. 44, папка 82, дело №3, л. 139.
132 АВП РФ, ф. 136, оп. 44, папка 82, дело №6, л. 103.
133 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 127.
134 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 214.
135 Там же, с. 209.
136 Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 209.
137 Ариадна Эфрон, Жизнь есть животное полосатое. Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой, 1955-1975, Москва, ВИГРАФ, 2004, с. 54.
138 Там же, с. 59.
139 Там же.
140 См.:там же, с. 60-61.
141 Там же, с. 63.
142 Жорж Нива: «Роль Ивинской в судьбе Пастернака недооценена» // http:1001.ru/articles/post/13684.
143 АВП РФ, ф. 136, оп. 44, папка 82, дело №6, л. 103.
144 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 214.
145 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 132.
146 Например, см.: Ирина Емельянова. Легенды…, с. 214-215.
147 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 100, л. 44.
148 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 120-121.
149 Там же, л. 118.
150 Там же, л. 114.
151 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 51.
152 Там же, с. 298.
153 Там же, с. 376.
154 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 130.
155 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 370.
156 Там же, с. 378.
157 Там же, с. 382.
158 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 132.
159 И. Гутчин, Жизнь – вкратце // «Большой Вашингтон», 2005, №6, с. 33.
160 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 370.
161 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 27.
162 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 120.
163 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 516.
164 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 372.
165 Там же, с. 316.
166 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 371.
167 Там же, с. 366.
168 Там же, с. 371.
169 Там же, с. 372.
170 Там же, с. 370.
171 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Материалы к биографии. – М.: Советский писатель, 1989. с. 657
172 На возможность лжи наталкивает фраза из его записки, датированной этим числом: «Не пугайся, если я не смогу притти (так в тексте - В. М.) сегодня вечером…» (Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 406).
173 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 372.
174 Там же, с. 316.
175 Там же, с. 406.
176 Там же, с. 315.
177 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 165.
178 См.: Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 268.
179 Heinz Schewe, Pasternak privat – Hamburg, Christians Verlag, 1974, s. 75.
180 Ibid., s. 76.
181 О этих контактах см.: Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 54, 212.
182 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 272.
183 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 52.
184 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 316.
185 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 98.
186 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 367-368. Как утверждает Ивинская,  в ноябре 1958-го помимо письма к Хрущеву Пастернак «подписал еще несколько чистых бланков» (Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 260).
 187 Д;Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 137.
188 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 136.
189 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 98.
190 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 273.
191 Борис Мансуров, Тайны архивов Бориса Пастернак // «Большой Вашингтон», 2000, №3, с. 25.
192 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 180.
193 Виктор Косачевский, Послесловие к роману. Из записок адвоката // «Москва», 1988, №10, с.117.
194 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 52.
195 Ibid.
196 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 100, л. 28.
197 Там же, л. 29
198 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 349.
199 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 100, л. 25.
200 Там же, л. 27
201 Борис Мансуров, Тайны архивов Бориса Пастернак // «Большой Вашингтон», 2000, №3, с. 25.
202 РГАНИ, ф. 3, оп. 34, ед. хр. 269, л. 133-134.
203 Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 209.
204 Вот что об этом пишет Шеве: «…я пересылаю Вам письмо госпожи Ольги и его сделанный мной перевод (…;bersende ich Ihnen einen Brief vom Frau Olga und eine ;bersetzung, die ich davon gemacht habe.)». (Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 53).
205  Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 354.
206 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 203.
207 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 355.
208 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 158.
209 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 356.
210 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 53.
211 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, с. 1.
212 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 55.
213 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 254.
214 Там же, с. 255..
215 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 67.
216 Пастернак З. Н. Воспоминания. – М., Издательский дом «Классика – XXI», 2006, с. 172-174.
217 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 67.
218 Пастернак З. Н. Воспоминания…, с. 174.
219 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 271.
220 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 56.
221 Ibid., s. 57.
222 Ibid., s. 56.
223 Ibid., s. 55.
224 Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 222.
225 Там же, с. 251.
226 Там же, с. 219.
227 Елена и Евгений Пастернаки, …, с. 274.
228 Там же.
229 Heinz Schewe, Pasternak privat, s. 95.
230 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 183.
231 Серджо Д;Анджело под более-менее надуманным предлогом заявлял о своих правах на половину гонораров за «Доктора Живаго».
232 Елена и Евгений Пастернаки, …, с. 253.
233 РГАЛИ, ф. 652, оп. 12, ед. хр. 124, л. 152.
234 Там же, л. 161.
235 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 532.
236 См.: РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, с. 1104.
237 Елена и Евгений Пастернаки, …, с. 253.
238 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 253.
239 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело // Д;Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 181.
240 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 101.
241 Там же, с.97.
242 См.: Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 163.
243 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 22.
244 Иван Толстой, «Доктор Живаго»: Новые факты и находки в Нобелевском архиве – Прага: Human Rights Publisher, 2010, с. 68.
245 Там же.
246 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 272.
247 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 359-360.
248 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 110.
249 Там же.
250 Там же, с. 109.
251 Инге Шёнталь: между легендой и реальностью. Интервью с Серджио д;Анджело  // http://www.pasternakbydangelo.com/?page_id=64&lang=ru
252 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 247.
253 Там же, с. 237.
254 Там же, с. 238.
255 Там же, с. 237.
256 Там же, с. 253.
257 См.: Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 119.
258 Там же, с. 154.
259 Там же.
260 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка..., с. 272.
261 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 458.
262 Цит. по: Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 103.
263 «Мадам Пр<уайяр>, – сообщает Фельтринелли в письме от 25 октября 1959 г.,  – не имеет о юридических вопросах никакого представления и следует решениям и трактовке своего мужа» (Елена и Евгений Пастернаки, Переписка..., с. ).
264 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 133.
265 Там же, с. 134.
266 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 590.
267 Там же.
268 Там же, с. 457.
269 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 100.
270 Там же.
271 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 457.
272 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 100.
273 Там же, с. 115.
274 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, 2001, с. 253.
275 Там же.
276 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 177.
277 Быков Д. Л. Борис Пастернак – М.: Молодая гвардия, 2007, с. 838.
278 Там же, с. 837.
279 Там же.
280 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, 2001, с. 281.
281 Письма от 20 июня, 2 и 25 ноября 1957-го и письмо  от 4 апреля  1959 г. (Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 233, 275, 280, 457).
282 Письмо от 6 февраля 1957 г. (там же, с. 201).
283 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 183.
284 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 382.
285 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 184.
286 Там же.
287 Там же.
288 Российский государственный архив современной политической истории (РГАСПИ), ф. 588, оп. 3, ед. хр. 19, л. 11.
289 Там же, л.1-2.
290 Там же, л. 12.
291 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 183.
292 Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 100.
293 Быков Д. Л. Борис Пастернак…, с. 837.
294 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 26.
295 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 358-359. 
296 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 101.
297 Ирина Емельянова. Легенды…, с. 211.
298 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 365.
299 Сергей Григорьянц, Шелепин. Глава из книги «Полвека советской перестройки» 300 Млечин Леонид Михайлович, Шелепин и ликвидация Бандеры – Москва: Алгоритм, 2016, с. 11.
301 «Ведомости Верховного Совета СССР», 1959, №1, с. 69.
302 Там же, с. 68-69.
303 Там же, с. 69.
304 Сергей Григорьянц, Шелепин. Глава из книги «Полвека советской перестройки»


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.