У Донского монастыря

                                         «Любовь к родному пепелищу,
                                          Любовь к отеческим гробам».
                                                             А.С. Пушкин.
 
   Каждый приходит в храм со своими целями. Звучит грубо и странно? Увы. Отнюдь не всегда человек приходит с единственной оправданной целью: покаяться в грехах, стать ближе к Богу. Но, приходя в храм, человек иногда обретает иное… Не то, что искал. Иные ответы на вопросы, которые он и не ставил вовсе. Вот и я отправилась в Донской монастырь с целью сугубо литературной. Мне хотелось найти могилу «Пиковой дамы», той самой Натальи Петровны Голицыной, что послужила главным прототипом для этого загадочного, страшного своей силой и каким-то потусторонним влиянием шедевра Александра Сергеевича Пушкина.
  Хотелось ли мне «спросить» «Пиковую даму» о трех картах? Конечно, нет. Мне хотелось погрузиться в ее эпоху, прикоснуться к ее неимоверно длинной по тем временам жизни. И смерти. Спросить я ее хотела бы о другом… Но это моя тайна.
   Весенний воздух был прозрачен и напоен тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем. Когда в сердце просыпается что-то свежее и новое, и знаешь: открылось… пошло тихим пока шагом таинство просыпающейся природы. Оно как ожидание светлого праздника Воскресения. Будет, будет иная, радостная жизнь. Вот, на дорожке к Донскому уже совсем нет снега. Красные, круглые и квадратные башенки с бойницами, зубчатая ограда. Чем-то напоминают Кутафью Кремля. Чистый, глубокий вдох. Его последняя нота – лавандовый аромат. Острый, высокий, чарующий, горный. Только разве здесь может быть где-то лаванда? В этом аромате все, но главное – затаенная грустная нежность. Она разрывает сердце на куски. Хочется смеяться и плакать. И кружиться в этом воздухе, кружиться…
   Некрополь. Самый древний в Москве. Вся знать, все лучшие, самые прославленные люди с 17 века покоятся именно здесь. Новодевичье перезахоранивали после красного Октября прошлого столетия, а здесь все осталось первозданным. Шла тихими дорожками. Голицыных я нашла. Среди них не было Натальи Петровны, урожденной Чернышовой. Усыпальница Голицыных еще в церкви Михаила Архангела, здесь же. Реконструкция, прохода нет… Да и это мужской монастырь. Может, там кельи братии… А я пойду туда: земная, мирская, со своим литературным любопытством… Посмотрела издали. Там… моя «Пиковая дама». Раньше был интересный обычай. Самого влиятельного и знатного человека, а именно такой была Наталья Петровна, хоронили под порогом церкви, в подклети. Чтобы каждый, входя, молитвенно останавливался и кланялся… Не только церкви, еще и могиле. Даже если не знал о ее существовании. Жаль, не увидела ее усыпальницу, не смогла почувствовать ее самоё и «спросить»…
   Пошла дорожками. Шла медленно, а потом остановилась вовсе. Потому что остановилось время. То время, в котором дышала в ту минуту. Каменные памятники окружали меня. Ограда монастыря высилась символом конечности этого мира. В ней, в ее восточной части – горельефы разрушенного Храма Христа Спасителя, в северной – наличники Сухаревой башни и уничтоженной церкви Успения Божьей Матери на Покровке. Здесь следы истинной Москвы прошлого. Ни дуновения, ни звука. Только холодный воздух врывается в грудь. Я замерла. Под ногами – остатки снега и льда на почерневшей прошлогодней траве. Потрогала камень. Холодный. Здесь небытие. Но нет грусти. Это небытие давно ушедших людей уже забыто. Нет потомков. Они сами давно ушли. В основном вдали от родины, за границей. Не хотелось двигаться. Что такое наш видимый мир? Мгновение. И оно сейчас. Можно не думать. Просто дышать и смотреть, чтобы стать легкой, как перышко.
   Вдруг увидела чудо, будто разбудившее, вырвавшее меня из этого подобия сна наяву, покоя, который охватил ледяной истомой. Крошечное живое существо, мошка с большими, как капельки, прозрачными крылышками. Летняя! Проснулась! Еще снег! Неужели…
   Огляделась. Вдали, ближе к Большому собору Донской Богоматери, у какой-то могилы увидела худощавую мужскую фигуру. Он неловко и медленно опустился на колени. Без шапки, в длинном кожаном пальто. Коротко стриженый затылок и тонкая шея. Трогал постамент, так же, как только сейчас я. Опустил голову, потом уткнулся лбом в безответный холод камня. Он плачет? Я лишь подумала: «Странно. Потомков тут не может быть…».
   Стояла в храме долго. Написать записочки – это тоже суетность. Для меня или для тех, кто ушел? Зачем я сюда пришла? Очередь длинная. Время не имеет значения. Потому что его нет. В некрополе это ощутила. Оно умеет замереть, замерзнуть. Как я там. Вышла и снова ходила, ходила в каменном вечном лесу. Подошла к могиле, у которой то ли молился, то ли горестно изливал душу неизвестный мужчина. Прочла фамилию: Панин. Пошла обратно. Внутри, в сердце, было пусто. Да, с «Пиковой дамой» я не встретилась. Думаю, она меня и «не ждала». Но было еще что-то… Какое-то невыразимое чувство незавершенности. И хотелось остаться. Почему?
   По дороге к Надвратной церкви из протянутого шланга хлестала вода. Она образовала небольшую лужицу. Кто забыл тут шланг? Ни души вокруг. Навстречу шел худощавый мужчина в кожаном черном пальто. Тот самый, с могилы. Панин. Он заглянул мне в глаза. Так глубоко, что я задохнулась. Внутри его души, за глазами, была огромная грусть, потерянность и тишина. Он был созвучен воздуху вокруг, с той же затаенной грустной нежностью. Будто улыбка и не улыбка вовсе. Мгновение. Я прошла. Еще несколько шагов к Надвратной церкви, и в голове пронеслись вихрем киноленты не его роли в кино, нет.… Его хулиганские выходки, столь дружно смакуемые народом. Ах, не народом… Быдлом всех мастей. Такое их забавляет. Поржать. Плевать на все его роли. Модное словечко «пиар». Самого низкого пошиба, полный грязи и пошлости. Но, разумеется, это не он в этих роликах. А кто? «Зачем это ему?!!! Если у него такая бездонная незащищенная нежность в глазах?». Я же видела его сейчас.
   В порно-сценах с собаками, женскими комбинациями, блюстителями порядка, в драках, скандалах, битье посуды, неуплате по счетам, питие «горькой» – это он?! Нет… С такими глазами навсегда уходят от мира. Сюда, в древний мужской Донской монастырь. Но это невозможно для актера, полагаю. Разговаривал ли он со священником? Думаю, да. В этом столько русского: грешить и каяться! Не согрешишь – не покаешься. Все это неслось в моей голове по дороге обратно. Почему он так посмотрел на меня? Я странно одета? Длинное пальто из искусственного меха. Провокационное, пушистое, необычное. Такое одеяние более подходит рэперше, а не писателю. Да еще в стенах святой обители. Зато в нем тепло и удобно. И можно радоваться весне. Но вот так – до самого дна посмотрел… Зачем? Может, он играл сейчас, минуту назад? Для меня – единственного зрителя. Вряд ли… Конечно, актер, если он настоящий, играет всегда. Даже не отдавая себе в этом отчета. Улыбнулась. Правда, такая роль – вовсе не в амплуа этого господина.
   Еще до семнадцатого года прошлого века актеров хоронили за оградой кладбища, вместе с самоубийцами. Потому что верили, что у актеров-то точно нет души, испарилась вся. Они ее сами убили, воплощаясь в души тех людей, которых играли на сцене. Они берут на себя чужие грехи, надевают на душу маску чужой жизни. Где он настоящий, актер? Все в нем лицедейство. Он смеется – и «смотрит» на себя – как смеется; плачет – и запоминает каждый свой горестный вздох. Чтобы потом достоверно изобразить то, что не чувствует. Он обманет всех своими слезами, он утешит всех своим смехом. Гнев, ревность, восторг, отчаяние, безмерное горе – все предмет для его наблюдения за собой. Он раздает свою душу каждому, подменяя истину ее изображением.
   Вдохнула глубоко. Воздух все так же пах лавандой. Только где в нем чистое ожидание чуда, обновления и Воскресения? Актер шел такой грустный и такой настоящий… Разве можно знать, что у человека в душе на самом деле? Его скандалы, выходки против ханжеского общества, его роли, все удачи и падения, протест, безумный, кричащий, отчаянный эпатаж, как последнее слово перед казнью, которое можно только крикнуть, и крикнуть – правду, его любовь и его самая горькая боль – все на виду. Но все ли? Просто шелуха жизни… Он русский. И этим все сказано. Русский! Здесь, у Донского монастыря, я увидела затаенную грустную нежность души. Истинную и вечную, как сам наш дух, частица Духа Святого.
«Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Ах, какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта — ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились -
Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной, -

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать -
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать».     С. Есенин.


Рецензии
Говорят, все встречи не случайны,
Даже там, куда заносит бес.
Чтоб они открыли нам те тайны,
Что для нас имеют интерес...

Лёгкое, почти воздушное, лирически насыщенное произведение!

Спасибо! Было интересно читать!

С уважением, Ар Зборски

Ар Зборски   16.04.2018 18:45     Заявить о нарушении
Здорово!!! И правда... Спасибо за отзыв!!! :)))

Татьяна Трубникова   16.04.2018 20:44   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.