Черника халява-3

Сегодня выражение «мир сошёл с ума» всё чаще и чаще можно слышать в нашей жизни. Мы уже постепенно уверовали: то, что пережили наши отцы и старшее поколение сегодняшних дней никогда не повторится. Но вести с «боевых полей» соседей по планете говорят о том, что маразматики и «политиканы» не дадут нашим детям жить спокойно. Поэтому, самое главное – не позволить нравственного падения. Чтобы не повторилась беда, которую косвенно «черпанули» мы, надо рассказывать молодёжи нашу «горькую» историю! Рассказывать о тех переживаниях, эмоциях и скорби по нашим близким и родным, попавшим в жернова политического авантюризма. О страшных жертвах из-за неумения управлять государством, о захвативших власть насилием, страхом, подменой понятий о всеобщем равенстве и справедливости, шантажом искажённых понятий патриотизма.

ГУЛАГ (Главное Управление исправительно-трудовых ЛАГерей ОГПУ). Эта страшная машина по уничтожению собственного народа существовала с 1936 по 60-е годы. Миллионы людей под надуманными предлогами привлекались по всей стране. Так называемые «военные трибуналы и тройки» отправляли совершенно невинных людей на поэтапное уничтожение в лагеря «мясорубки». Самое страшное – что это была осознанная государственная политика! Им мешали люди умные, грамотные, талантливые и авторитетные, все были так запуганы, что превращались в безмолвных рабов, а негодяи всех мастей строчили доносы на своих соседей, друзей и сослуживцев, а бывали случаи – и на родных тоже. Самый щадящий срок был десять лет (червонец), политическим – до 25 или «стенка».
Всех, кто каким - то божьим посылом досиживал свой срок, как правило, по колымским меркам, это были не большие сроки – от пяти до десяти лет – расписывались и получали справку формы «А», в которой ставился штамп «СВЭ» (социально вредный элемент). В быту их называли «пересидчики». Для непонятливых ответ был короткий – «До особого распоряжения». Порой это выливалось в долгие годы. Самые «счастливые» получали справку об освобождении из лагерей, но без права выезда с Крайнего Севера, решением особой коллегии НКВД находиться в районах Дальстроя с отметкой два раза в месяц. Эту участь довелось вкусить и нашей семье. Здесь, в многострадальном крае, мужество и благородство выливались в золото человеческих отношений самой высокой пробы! Люди!!! Как только вы слышите призывы новоиспечённых ухарей «Весь мир разрушим, а потом…», знайте, что всё это мы уже проходили, результат - миллионы невинных жертв…

Первые дома в Магадане появились в 1929 году, с конца тридцать первого был создан трест «Дальстрой», а с начала тридцать второго прибыла первая группа заключённых. И с этого времени пошли эшелоны до Владивостока, а дальше – на пароходах, огромные массы бесплатной рабочей силы под грифом «ЗэКа». В июле 39-го Магадану был дан статус «Столицы колымского края». Надо отдать должное, что сюда привлекались и вольнонаёмные, в основном – это спецы высокого уровня. В их число вошли и архитекторы из Ленинграда, которые использовали в своей работе стили «Классицизм» и «Ампир». Такие улицы, как проспект Ленина, Портовая, Горького, Пушкина являются гордостью советской архитектуры. Правда, большинство зодчих вместе с основателем края Берзиным были расстреляны. В девяносто шестом был поставлен монумент «Маска Скорби» Эрнста Неизвестного, а затем основан Свято-Троицкий собор – памятники жертвам политических репрессий.

Итак, тридцать восьмой год. Пересыльный лагерь под Владивостоком – город из бараков, обнесённых колючей проволокой, через каждые пятьдесят метров – вышки с охраной. Люди стоят, лежат и ходят – кому как придётся. В бараках – трёхъярусные нары. Блатные («социально близкие») и «враги народа» – вперемешку. Два раза в день – жидкая баланда, селёдка и сухари. И вот, наконец, перекличка и сборы в колонны. У пирса бухты Находка снова перекличка и – пароход «Джурма», с двух сторон трюмы. Добро пожаловать! Пять тысяч человек, вплотную. Нары уже в четыре яруса, по центру – две полубочки для отходов. Кормёжка – чёрные сухари с селёдкой, на пресную воду норма. Шесть суток пути от Находки до Нагаево, началась дизентерия и прочие кошмары. По прибытии в порт выгрузили много трупов. Все, кто остался, идут пешком шесть километров под дулом карабинов и лаем собак в пересыльный лагерь Магадана на «Транспортной». Санпропускник, беглый мед. осмотр, сортировка. Кто может стоять – штамп в бегунок «ТФТ» (тяжёлый физический труд), затем – транзитный лагерь. На следующий день сидя на полу в грузовых машинах развозятся по зонам, лагерям и приискам всей Колымы. К тому времени за четыре года ломом, лопатой и тачкой (зимой – минус пятьдесят, летом – плюс тридцать), под постоянной осадой несметного полчища комаров и мошкары были проложены четыре дороги: Центральная, Тинька, Омсукчанская и Среднекан. Невыполнимые нормы выработки, которые были выше человеческих сил. За саботаж расстреливали без суда и следствия. Печально известный обрыв «серпантинка», где покоятся десятки тысяч мучеников…
Отцу сразу «несказанно повезло». Он попал на печально известный прииск Мальдьяк. Жили в бараках на 200 – 250 человек. Посреди жилища – большая железная бочка, приспособленная под печь. Топили ее без перерыва, круглые сутки. Спали прямо в бушлатах и мокрых валенках. Летом к очень скудному пайку прибавляли собранные грибы – подберёзовики, маслята, подосиновики. Сильно выручали и ягоды – брусника, черника(шикша), жимолость и голубика. В котелках варили бульоны, отвары, настойки – лучшее лекарство во время цинги, простуды и слабости. Работали в золотоносных забоях и лесозаготовках по четырнадцать часов в сутки. Затем еще несколько лет: «Чкаловский», «Нексикан», «Адыгалах», прииск «Геологический» и т. д. В дальнейшем, узнав математические способности отца, его перевели на инженерную работу. Там уже через много лет появился и я! Батя рассказывал, что часто в беседах между собой мы спрашивали друг друга:
– Неужели этот кошмар творится у нас, где человек человеку друг, товарищ и брат?!

Парадокс, но в период тотальной ненависти и унижения век двадцатый принёс огромную плеяду учёных, писателей, поэтов и артистов. Без сомнения, что мы и наши дети в основном выросли на примерах их произведений - Вертинский, Цветаева, Ахматова, Высоцкий, Окуджава. Согласитесь, что на любых свадьбах и домашних засидках звучат «Подмосковные вечера», «Вот кто-то с горочки спустился», «Если друг оказался вдруг» и т. д. И такие имена, как Грибов, Ульянов, Мордюкова, Смоктуновский, можно бесконечно перечислять этих кумиров. Дай Бог нашим детям пополнять этот список своими именами!
Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди меня, и я вернусь всем смертям назло,
Выпьют горькое вино на помин души…
Жди, и с ними заодно выпить не спеши.
К. Симонов

С конца сорок четвёртого на север начали свозить особый контингент «тружеников» – бандеровцев, полицаев, власовцев, лесных братьев. Их сортировали отдельно от других заключённых: боялись, что их всех перебьют как фронтовики, (на них тоже стряпали дела как во время войны, так и после нее), так и бытовые уголовники. Объясняли они это тем, что «тёрки» с властью – это одно дело, так сказать внутреннее, но предавать Родину - не моги! Отправляли их в основном сразу на «теньку», в той стороне находились основные урановые рудники, с надеждой на то, что они успеют дать хоть какой-то план выработки, за который с начальства строго спрашивали.

И, уходя от этой тяжёлой темы, память подняла один случай из юности. Было мне лет десять. Отец уже был на «расконвойке». Жили мы в посёлке Кадыкчан, рядом с большой угольной шахтой. Недалеко от неё располагалась рабочая зона, строился какой-то объект. Работали на ней, конечно же, заключённые. Каждый день их рано утром привозили на грузовиках, а вечером увозили обратно. Выглядело это так: несколько машин выезжали из соседнего лагеря (зоны) и колонной направлялись по объектам. В кузов вдвигались низкие поперечные лавки, впереди у кабины – высокая перегородка, за ней – охрана, два автоматчика. В кабине рядом с водителем тоже «вертухай» со стволом. Таким образом, они быстро пролетали по посёлку, а вечером возвращались назад в лагерь. Вот здесь их как раз и поджидали мы – дети разных возрастов, становились у дороги с двух сторон и оживлённо ждали их проезда. Они, заранее зная, что их ждёт такая «засада», сбрасывали нам изделия из дерева – маленькие автоматики и пистолеты в натуральную величину, девчонкам разные зеркальца, куколки, которым они из лоскутков, вымоленных у мам, шили разные наряды. Об этом я знаю наверняка, потому что моя сестра Света всегда участвовала в подобных «акциях». Она была старше меня почти на два года и мутузила меня нещадно при каждой нашей стычке, а, в общем, мы жили с ней очень дружно, не считая разборок за пирожное тех времён. В магазине тогда продавали только ржаной или чёрный хлеб. Раз в неделю из лагерной пекарни привозили белый хлеб. Аромат его поджаристой корочки вызывал слюну на всём пути до дома. От мгновенного уничтожения этот хлеб спасало только одно обстоятельство: дома большая ароматная верхушка с него снималась, и на внутреннюю сторону насыпался сахар. В то время сахар был только большими упругими комками, и разделить его на части было не так просто. Отец укладывал комки в вафельное полотенце и аккуратно дробил его молотком в пудру, после этого сахар насыпался толстым слоем на корку и – вот оно блаженство! - пирожное готово. А если ещё доставали сливочное масло – можно было и пальцы откусить!

Света с годами превратилась в складную русую красавицу. Много позже мы уже жили в Магадане, в месте под названием Шанхай. Она связалась с уличным «уркой», тот всё время пытался и меня втянуть в их группировку, но у меня уже были свои планы на жизнь. Как-то они подкараулили меня и изрядно помяли за несговорчивость. Я в свою очередь пообещал ему отправку «на тот свет», но сделать мне это не давала моя Светлана. Она умудрилась от него забеременеть. И вот, как-то она приходит с синяком под глазом, я понял это – тот случай!!! Беру с собой двух ребят из моей спортивной братии, подъезжаем к ним на «Третий Железнодорожный», разносим весь их шалман в пух и прах. Двоих отправили на больничные койки, а его, голубчика, изрядно обработав, повезли на Марчеканское кладбище. Там, на севере, вечная мерзлота, и, чтобы вырыть могилу, надо землю отогреть. Делалось это так: в нужное место укладывались старые  баллоны, которые поджигали и накрывали листами жести. К утру земля была готова. Так вот, несколько таких могил было готово заранее. Загнали эту сволочь в одну из ям и начали присыпать землёй. Он, весь в чёрной саже, взмолился и дал слово никогда не приближаться к нашей семье. Больше он не встречался на моём пути. Где-то лет через пять я узнал, что его посадили за грабёж, а чуть позже прошёл слух, что на зоне он «скрысячил» (украл у своих, во времена ГУЛАГа самым страшным преступлением было – украсть чужую пайку) и в разборке напоролся на «перо». Сестра вышла замуж за хорошего парня. Воспитали дочь. После было много хорошего и не очень, как в любой нормальной семье.

Так вот, очередной раз в воскресенье мы с пацанами  направились в рабочую зону в надежде поживиться тем, что плохо лежит. Эти зоны, как правило, были огорожены не так тщательно, как в лагере. Вокруг объекта – высокий деревянный забор, по верху натянута «колючка», по всему периметру – вышки на небольшом расстоянии друг от друга. Мы подбирались к забору, отрывали железякой пару досок снизу и залезали внутрь территории. В воскресение охрана была только у больших входных ворот, на проходной – вохровец с карабином. В этот день мы всё проделали «по обычной схеме»: подкрались перебежками к зданию, впереди, пробивая дорогу в снегу, пыхтя как паровоз, двигался малый по прозвищу «Толстяк». Он действительно был пухленький, кругленький, как Винни Пух. И вот он уже подбирается к двери, берётся за металлическую ручку, и тут же его начинает трясти. При этом он издаёт такие раздирающие крики, что даже снег с крыши начал осыпаться. Все «злоумышленники» на мгновение опешили и рванули в обратном направлении. Я по инерции тоже рванул в бега, но тут же внутренний голос сказал мне: «Стой, дурень, разве такой дружбе учит тебя отец? Ты бросил друга в беде и бежишь, как подлый трус!» Я сразу же остановился и стремглав устремился назад. Бедолага держался за ручку двери и уже не орал, а издавал какие-то хриплые звуки. Я, не задумываясь, с разбегу обнял его и рванул на себя. В этот момент почувствовал сильный удар током, электрическая дуга перешла на меня, и мы вместе с ним оторвались от ручки и завалились в снег. Какое-то мгновение лежим и не понимаем, что это было. Он ещё постанывал и весь трясся. Вдали вижу, как от ворот в нашу сторону летит вохровец с криком и матами, хватаю бедолагу за шиворот и ору – бегом, жирняк ты этакий, и летим в сторону дырки в заборе. Подельников наших как корова языком слизала, все уже были у Канадской границы. Подбежали к дырке. Я ему:
– Ныряй быстро, толстопузый!
Он сунул голову, подался вперёд, а задница застряла – две доски внизу сошлись и как ножницы крепко держали его, как бы он не барахтался. Я сел сзади и начал пихать его ногой, но всё бесполезно, он только мычал и дёргал своими «сардельками». Недалеко от нас уже маячил охранник, размахивая карабином. Быстро вскакиваю и пытаюсь оттащить за низ одну из здоровенных досок в сторону – вроде пошла! Ныряю снова к дырке и уже двумя ногами пропихиваю его наружу, тут же селёдкой ныряю за ним. И вот – свобода! Поднялись и по сугробам, пыхтя, полетели в сторону поселка. Здесь нас мог догнать только «Феррари».

А произошло, скорей всего, вот что: рабочие мастерской устали от наших набегов и решили защититься от нас таким «варварским» способом. Кинули фазу на ручку двери в надежде отпугнуть и не предположили, чем это сможет обернуться. Ведь ещё какая-то минута – и «Винни Пух» мог умереть от разрыва сердца. Мы с ним поклялись друг другу, что будем молчать о происшествии. Если не убили здесь, то родители это сделают точно, или, по крайней мере, задница будет синей очень долгое время. Но не тут-то было! Один из бежавших «храбрецов» проболтался об операции «Забор». В посёлке слухи расходятся как в деревне, быстро. И вот дня через два мы с мамой сидим дома у печки. Батя только что пришёл с работы и перекусывал за столом. Стук в дверь. На пороге появляются «мой толстяк», за ним – его мать с отцом. Я сразу почувствовал неладное, сердце замолотило. «Ну, хана!» – подумал я. Они же  очень скромно стали у порога. Мы на них уставились (как потом выяснилось, под «пытками» чадо выложило всё как на духу). И тут его мама – плюх на колени – и громко начала причитать:
– Спасибо вам за сына, мы по гроб жизни будем вам обязаны!.. А где ваш Юра?
Я с опаской выползаю из-за печки, она обняла меня и говорит:
– Ты, сынок, точно будешь хорошим человеком!
Его отец, в свою очередь, достаёт из-за пазухи бутылку спирта, ставит на стол и говорит:
– Давай, Павлович, выпьем за твоего мальца. Правильно ты его воспитываешь!
А его мама добавила:
– А вам, Анна Васильевна, вот маленький отрез на юбку.
В те бедные времена это был – царский подарок! Мама начала отнекиваться, но та очень настойчиво просила, и мама сдалась. Батя тоже как-то по-доброму засуетился:
– Ну, что же ты, сынок, мне ничего не рассказал?
А потом как бы опомнился, обнял меня за голову:
– Ну, да, да, сынок, всё правильно.
Надо сказать, что отец меня никогда не дубасил, он только грозно смотрел в мою сторону – этого было достаточно. Все требования жены применить  ко мне физическое воздействие разбивались о слова отца: «Достаточно того, что на моём теле нет живого места, я в своей жизни заодно и его порцию на себя принял!»

…Служить в армии мне довелось в спортроте под Хабаровском. Четыре раза в году нас отзывали в часть приписки на учения. В марте шестьдесят девятого наш батальон проходил стрельбы на полигоне между посёлками Лесозаводск и Иман Приморского края. Обыденная армейская жизнь, ничего не предвещало каких бы то ни было событий. Полигон только обживался, располагались в утеплённых палатках и землянках. Намечались ночные стрельбы, и вот, пыхтя, весь в «мыле», врывается посыльный из штаба. Задыхаясь слюной, кричит:
– Всем командирам и старшинам срочно явиться в палатку комбата!
Кто-то пытается его спросить, мол, чего вдруг, зачем? Тот, отмахиваясь  руками, «мухой» вылетает по другим подразделениям. Что делать? Громко недоумевая, потянулись гуськом к начальству. Набились по периметру в большую палатку, по центру – большой стол, стоим, воркуем помаленьку. На входе, как вихрь, влетает комбат, за ним – офицер с канистрой в руках. Подполковник, (а между нами прозвище у него было Купец), весь складный, здоровый с большими усами, справедливый и порядочный дядька. Среди солдат и офицеров пользовался непререкаемым авторитетом. Тут же даёт указание достать кружки и всё, что есть съедобное на стол. Офицерик тут же булькает из канистры содержимое по кружкам. Все затаили дыхание с немым вопросом: «Что это происходит?» О подобных  фортелях  даже во сне себе представить было нельзя. И вот «полкан», поняв наше недоумение, очень тихо, с дрожью в голосе, говорит:
– Сынки мои, опять беда пришла на нашу землю. По всей видимости, начинается война с Китаем. Поступило сообщение: китайцы большим соединением перешли нашу границу в районе острова Даманский. Наши ведут ожесточённые бои, уже есть большие потери с обеих сторон. Нам отдан приказ привести подразделения в полную боевую готовность!
Все замерли, как вкопанные, и, опешив, не понимали, как на это реагировать. Наступила пауза. «Батя - комбат» продолжил:
– Давайте, ребятки, дети мои, выпьем за бойцов, которые сейчас дерутся с этой ордой. Да и кто знает, когда ещё придётся!
Все молча «осушили» свои кружки, занюхали рукавом. Никто не решился потянуться за скудной закуской на столе.
– Мне поступила команда: в полной боевой, с усиленным боекомплектом выдвигаться в сторону границы, на всё про всё дали два часа.
Какое-то мгновение все стояли открыв рты, с выпученными глазами.
– Теперь слушай приказ: боеприпасов не жалеть, выдать всем тройной комплект, вскрыть «НЗ» и раздать пайки – кто сколько может унести. Хоз. взвод, перевести все службы в походное положение. Всем старшинам раздать всему составу дополнительно тёплое бельё. И не жадничайте! Выдать всё, что будут просить. На оформление бумаг время не тратьте – не до этого сейчас! Я уже созвонился с частью – танковая рота, артиллерия и БМП догонят нас по пути следования, «Уралы» и «Газ-66» уже идут к нам. Пока всё, приступить к выполнению, через два часа общий сбор!
Все, шумно переговариваясь, вывалились наружу. Передать общую атмосферу в подразделениях можно двумя словами: шок и растерянность. Кто-то молился, были такие, кто истерил, другие – по-деловому и обстоятельно набивали вещмешки сухими пайками и обматывали себя запасными пулемётными и автоматными «рожками». Как всегда не обошлось и без юмора. У нас в роте был солдатик по прозвищу Одеколон, прозвали его так потому, что он не гнушался при случае употреблять «Тройной одеколон», порой он умудрялся опустошать тумбочки сослуживцев, но делал это по-джентльменски – отливал только половину или треть пузырька – этим он спасал себя от «растерзания». Так вот он, «зараза», поняв тонкость ситуации и неразбериху (он краем уха услышал приказ начальства), быстро у всех начал собирать фляжки в мешок. На вопрос, для чего ему это надо, он отвечал: «Не задавайте дурных вопросов, потом меня ещё и благодарить будете!» Зная его авантюрные способности, все со смехом сдавали тару. Он, набив два мешка, рванул в расположение хоз. взвода. Там творилась полная неразбериха, выдавали всё, что просили, как распорядился Купец. Одеколон с ходу, строевым шагом, подошел к начальнику взвода и, отдав честь, произносит:
– Товарищ прапорщик, я, рядовой Устинов, прибыл по приказанию комбата за получением спирта для личного состава второй роты.
Тот подозрительно на него посмотрел:
– Что, сам комбат распорядился?
– Так точно! Мы выдвигаемся первыми в самое логово врага!
Ну, что делать, перепроверить этот необычный приказ в этой неразберихе нет возможности, и он, нехотя, подводит его к бочке с божественной жидкостью. Выкрутил винтовую пробку, сразу потянуло очень знакомыми душе парами:
– Вот, смотри, вставляешь сюда шланг, чуть потянул и польётся, только не крути башкой, смотри внимательно, если прольёшь хоть грамм – шкуру спущу.
– Да что вы, товарищ командир, – «подмазал» он ему, – зря сомневаетесь! Не первый раз. Дело знаем!
Наш герой, молясь и не веря своим глазам, наполнил таки три десятка сосудов, завязал вещмешки, кое-как взвалил один мешок на плечо, а второй как ни закидывал – срывался и плюхался под ноги. Весь в поту от волнения и тяжести, он не знал, как выбраться с добычей хотя бы наружу. Перед глазами уже мерещилась «расправа» и длительная отсидка на «губе». И тут он увидел знакомого каптёра с первой роты, взмолился:
– Помоги, братуха, не пожалеешь!
Это загадочное «не пожалеешь» согрело душу, и они, согнувшись, посеменили к выходу. Осталось уже два шага и тут сзади:
– Стоять!
Одеколону в этот момент показалось, что у него мокрая не только рубаха, но и штаны. Они повернулись, прапор стоял как гладиатор – руки на поясе, ноги врозь.
– Ну, что, солдат, тебя не учили докладывать о выполнении задачи?
Вот в эту минуту бедолага точно понял, что штаны гораздо влажнее рубахи. И уже трясущейся челюстью он выдавил:
– Так точно, товарищ прапорщик, задание выполнено!
– Вот это другое дело, а ротному скажи, что бумаги подпишет, когда, дай Бог, всё утихнет.
– Всё понял, товарищ командир (он снова ему «подмазал»), разрешите идти?
– Да идите уже с глаз моих долой!

Уже на подходе к своим солдат достал одну фляжку и щедро наплескал «огненной воды» в котелок спасителю. Занесли мешки и поставили в укромное место. Уже отдышавшись, он начал кумекать, как не продешевить при раздаче «добычи» товарищам по оружию. Мешала разработке плана срочность отъезда на передовую. В любом случае, здесь без сообщника не обойтись, и Одеколон, сильно «заинтересовав», назначил себе в товарищи еще одну мутную личность по прозвищу Прыщ. Его, беднягу, всё время преследовали фурункулы: на шее, под мышками, и он умело этим пользовался, отлынивая от любой физической работы. Они втихую перелили все содержимое в две двадцатилитровые канистры и подготовили к отправке. Народу он объявил, что операция не удалась, но убедить всех в этом у него не получилось. По его хитрой «физии» было понятно: что-то здесь не так. Расследование прервала команда «Выходи! Строиться!»  На площади все выстроились в полной экипировке. К этому моменту подошёл весь транспорт для погрузки личного состава. Прозвучала команда:
– Равня…йсь! Сми…рно! Равнение на средину!
У меня с того времени всегда, когда слышу подобную команду, мурашки идут по телу. К центру плаца строевым шагом движется Наш Любимый Комбат, впереди – два офицера со знаменем батальона. Остановился по центру. Мы, вытянувшись по струнке, с мокрыми глазами, напротив. И тут команда:
– Во…льно!
Провёл глазами по всему строю, без официоза и бумажек начал говорить:
– Дети мои, так уж случилось, что на нашу долю выпала участь послужить Родине по-настоящему, не буду говорить вам привычных лозунгов, просто прошу вас – не подведите старика. Вы у меня уже многое умеете, ваша задача – применить это в деле. Слушайте командиров, равняйтесь на подвиги ваших отцов и дедов.
Мы поняли, что последние слова ему дались с трудом, голос подрагивал, но он сдержал себя и напоследок снял шапку и сказал:
– Как бы не повернулось, знайте, я всегда буду рядом – до конца! А сейчас по машинам, и помоги нам Господь! Никакой «лабуды» типа «Партия – наш рулевой!», «Да здравствует…» и т. п. он не произносил!
Минут через двадцать полностью погрузились. Впереди комбат на БТРе, длинной колонной тронулись в путь. В тот момент состояние в душе было между «ужасным» и «торжественным». Внешне казалось, что все спокойны, даже постоянно звучали шутки и  приколы. Только Господь знал, что ждёт этих мальчишек через несколько часов. Зацепили и Одеколона:
– Что же ты, гад, там вытворял с нашими фляжками?
Тот только подленько хихикал и обещал хороших известий на эту тему:
– Не торопитесь, братья, в таких экзотических условиях я не вправе раскрывать «военную тайну» закулисно. Вот прибьёмся к «берегу», там и «перетрём» эту тему.
Он часто использовал в обороте криминальный сленг. Когда-то в юности он посидел дня три в «обезьяннике» и вышел оттуда уже «крутым авторитетом». У него появилась даже шаркающая походка, а во дворе дома пацаны считали за честь даже постоять с ним рядом.
Ехали долго и нудно, постоянно останавливались, потом снова дорога. И вот, наконец,  очередной «Стоп!» и команда «Выходи, строиться!» Как потом поняли – заброшенное местечко под Иманом. Всей ротой разместились в большом бараке, по центру – две бочки-буржуйки, десятка три кроватей, остальные на полу. Удобства, как всегда, на улице, позволили поспать, но только не раздеваясь. Те, кому не досталась кровать, улеглись на пол, бушлат вместо матраса, под головой – подсумки с автоматными рожками, оружие рядом с головой. Как только все угомонились, Одеколон приступил к осуществлению своего коммерческого плана. Они со своим подручным намеренно пристроились в самом уголочке барака. Пробежал слух, что там, в уголочке, происходит, что-то интересное, и сразу у всех усталость и сон как рукой сняло. Нужно было видеть эту картину: наш герой, как падишах, сидел, подобравши под себя ноги, «адъютант» с канистрой стоял чуть сзади на «раздаче». Каждый проситель с почтением подходил с котелком, и на определённых условиях ему наливалась «молодильная жидкость» строго по порции. В оплату за «огненный» напиток входили махорка, одеколон, сигареты «Прима» или «Беломор». Те, кто этим не богат, записывались в должники. Никому даже в голову не приходило в этот момент назвать его Одеколоном, только по имени и отчеству! Все разбредались по своим сообществам, разбавляли спирт водой, и понеслось!!! В полку в это время служили бойцы разных национальностей со всего Союза. У нас в роте были два грузина, они хорошо пели и играли на гитаре, и вот тихо в два голоса полилась знакомая всем песня:
Расцветай под солнцем, Грузия моя,
Ты судьбу свою вновь обрела.
Не найти в других краях твоих красот,
Без тебя и жизнь мне не мила.
Народ облепил их со всех сторон, и как только со слезой они закончили, полетели просьбы спеть:
– Ребята, спойте эту. И вот эту!..
Дневальному и часовому был дан строгий наказ: «Чуть что – сразу пулей сообщить».
Пили по глоточку, растягивая удовольствие. Одеколон сидел на самом почётном месте, и со всех сторон ему: – Ну, брат, ты даёшь! Повесить лапшу такому пройдохе, как наш кисельный «прапор» – это в книгу «Гиннеса»!
– Это что, ребята, вот когда всё, не дай бог, раскроется – по-любому придётся идти на «галеры», но ради вас, друзья мои по оружию, готов сгнить в казематах охранки!
Все падают со смеха, и поступает предложение:
– Ну, что, братцы, третья – за любовь!
Короче говоря, банкет набирал обороты как в лучших «домах Лондона». И забылись уже все переживания, что завтра, возможно, поступит команда «В бой!» Солдат не был бы солдатом без армейской смекалки. Когда старшина понял, что в этом «море» эмоций можно потерять «берега», он строго-настрого распределил роли в случае мгновенного «Атас!» между участниками «банкета». Был выделен дополнительный дневальный, которого тепло одели, и он маячил у входа, готовый в любую минуту ворваться назад и завопить как сирена! Справедливости ради надо отметить, что даже «буйные» вели себя как никогда сдержанно, понимая всю тонкость «операции». И, как в любом детективе, закономерно присутствует момент подлости. Это «счастье» не миновало и нас. Влетает «часовой» и истошным криком:
– Братва, замполит!!! Не прошло и пяти секунд, как все лежали по местам, а закусь и тару как корова языком слизала. Скрипнула дверь, и старлей с красной повязкой на рукаве очень тихо подошёл к дневальному и спросил:
– Ну, что, спят бойцы?  Тот, дыша в сторону, заговорщицки,  полушепотом:
– Да. Вот как заселились, так все сразу и упали, бедные!
– Да, да! Хорошо, пусть отдыхают, день-то был очень тяжёлый.
Развернулся и почесал к выходу, но вдруг остановился и спрашивает:
– А что-то запах какой-то странный?
– Да барак-то старый, еле убрали да натопили.
–Ну да, да, конечно.
И вышел. Минуты две была гробовая тишина, и тут казарма взрывается от хохота и свиста. И помню: в этот момент я подумал: «С нашим-то чувством юмора, сплочением и находчивостью – да никакая иноземная зараза нам не страшна!»

Нам очень повезло! В этом старом бараке мы, немытые, заросшие, провалялись ещё неделю. Нас то поднимали, то команда «Отбой!», то снова «Под ружьё!» Но, в конце концов командование приняло решение: во избежание множества жертв все войска отвести. И ударили «Грады», смешав всё живое на острове Даманский (река Уссури) с землёй. Затем там ещё до осени продолжались беспокоящие стычки, но в участии регулярных войск необходимость отпала.
Нас со всем скарбом развернули назад в часть. Здесь начался разбор «полётов» – где, как, что и почём? И вот через неделю, командир хоз. взвода, приходит к нашему ротному (как сейчас помню – майор Кангас, честный и порядочный мужик) и суёт ему бумажку с перечнем выданных продуктов в те тревожные времена. Ротный взял документ и начал отмечать весь перечень. И тут он доходит до строчки «спирт питьевой, сорок литров», поднимает на коллегу удивлённые глаза:
– Это что за фортель? Ты, как всегда, удивляешь меня, дружище, иди-ка лучше похмелись!
– Да как же так? Твой солдатик, неуклюжий такой, приходил с приказом от комбата в ту ночь неразберихи на полигоне.
Ну да, всё помню, весь перечень признаю. Но вот спирт с какого вдруг перепугу? Нет, нет, иди к комбату, я такого приказа не давал, разбирайся с ним!
Короче, заварилась нешутейная «каша», в конце концов выяснилось, что это наш Одеколон его облапошил. Комбат, узнав суть вопроса, приказал привести «злодея» под конвоем к нему в штаб. Полкан, внешне напоминающий Будённого, говорит:
– Ну, ну, покажись нам, «Остап Бендер», каков ты из себя?
Все присутствующие офицеры покатываются со смеху. Полкан продолжает:
– Расскажи, как ты «обул» этого болвана?
Тот стоит, опустив голову, и что-то мычит себе в оправдание.
– Это надо же, такой махонький карасик «проглотил» такую акулу, как ты!
И в шутку говорит:
– Снимай погоны и отдавай их бойцу, я думаю, что он не позволит обвести себя вокруг пальца даже такому дельцу, как ты.
В кабинете от хохота, кажется, даже стены трясутся. Одеколон стоит, мнёт шапку, как пластилин, шмыгает носом и от волнения – ни звука.
– Значит так, сынок, за то, что ты отчубучил, тебе полагается бессрочная отсидка на «губе» до самого «дембеля». Но за проявленную солдатскую смекалку и находчивость, хоть и не в самом благом деле, даю тебе возможность проявить себя с созидательной стороны. Какие будут предложения?
Герой, услышав такой неожиданный разворот, потерял дар речи, но тут же собрался и отчеканил:
– Товарищ полковник, есть давняя мечта послужить Родине на хозяйственной работе!
Все снова взорвались приступом смеха.
– Так, так, интересно.
– Отправьте меня на работу с животными, с детства люблю зверюшек.
Все переглянулись, стараясь понять, в чём фишка. Ясно, что здесь опят таится какой-то подвох. И тут в разговор вступает доселе молчавший бедный прапорщик:
– Вот зараза, да это же не работа, а рай! Подъём – хоть в девять! Никакой зарядки, строевой! Начальства на пушечный выстрел не видать. Единственная задача – накормить двух лошадок, убрать у хрюшек, забрать отходы пищи на кухне. Курорт, да и только! Да и самое главное: этот баламут в этом случае поступает в моё подчинение.
По кабинету опять пробегает волна смеха.
– Да…а, сынок, с тобой не соскучишься! Значит так: забирай его к себе и не обижай, парень он смышлёный, подружитесь!
Что же делать?
– Понял, товарищ полковник, но вот как же спирт? – взмолился он. – Спирт-то как же?
– Ладно, давай свои бумажки. Война всё спишет.
И подмахнул ему его «головную боль».
Купец как в воду глядел: вскоре они подружились, и он стал его «правой рукой». Одеколон так и прижился там до самого конца службы. В день отправки на дембель, прапорщик с гордостью говорил: - вот, провожаю приёмного сына, и с нескрываемой радостью поправлял на нём форму.


Рецензии