Медальон. Глава вторая. Часть первая

                            

                           

                            

- Иван Матвеевич! Иван Матвеевич!

Старик, невероятным усилием разлепил набрякшее веко и, с трудом возвращаясь в суровые реалии сегодняшней жизни, недоуменно уставился единственным глазом на миловидную девушку в белом халатике, которая стояла перед ним с подносом в одной руке, а во второй она держала небольшой пластмассовый тазик

- Просыпайтесь, уже утро! Давайте я вас приведу в порядок, и будем завтракать! – девушка поставила поднос на тумбочку, а затем аккуратно сполоснула лицо старика теплой водой из тазика.
- Вот, - певуче и приветливо проговорила она и, сняв с плеча полотенце, осторожно протерла влажную физиономию Ивана Матвеевича. – А теперь вот - кашка манная, кофе с молоком и булочка с маслицем, - она ловко переставила принесённый завтрак на тумбочку:
- Сейчас придет медсестра, а после обеда вас навестят волонтёры.
- Кто, кто? – непонятливо переспросил старик.
- Ну, волонтеры, - неуверенно проговорила нянечка. – Это молодые ребята, парни и девушки, которые навещают одиноких пожилых людей, приносят им книги и еще много всего. Вы ешьте, ешьте, а я потом приду и заберу посуду.
Затем пришла дежурная медсестра, сделала старику укол, осведомилась о здоровье и тоже ушла. Оставшись один, Иван Матвеевич долго лежал, чутко прислушиваясь к различным звукам, доносившимся из коридора, а потом снова задремал.

За три часа они добрались до узловой станции, просидели там до глубокой ночи и, с трудом усевшись на проходящий поезд, утром были в столице. Здесь профессор распрощался со своими попутчиками.

- Друзей надо навестить, - виновато бормотал он, сосредоточенно записывая адреса Ваньки и Николая. – Вы уж простите, что не могу посадить вас на поезд! Но до перрона я могу проводить!
- Что мы, маленькие? – отнекивался Николай, боязливо поглядывая на снующие толпы народа. – Сами дорогу найдем!
- Ну, всё! - Петр Иванович захлопнул записную книжку и убрал её в саквояж. Счастливого пути! - он сердечно расцеловался с обоими и, махнув на прощание рукой, исчез в кипящем людском водовороте.

Ванька с Николаем благополучно пересекли площадь, разделявшую три вокзала, и вскоре оказались на перроне, откуда, если судить по многочисленным указателям и руководствуясь непонятным хрипением репродуктора, должен был отправиться нужный им поезд.

С трудом разыскав относительно малолюдное место, Никола приткнул коляску к серой стене и обратился к Ваньке:
- Ты посиди здесь, а я пробегусь по вокзалу. Билеты куплю, да перекусить что-нибудь возьму. Со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было что у тебя, что у меня, - он ободряюще улыбнулся и направился в сторону бетонной громадины вокзала.

Ванька, чувствуя себя довольно неловко и неуютно, сидел в небольшой нише, откуда прекрасно просматривался весь перрон и небольшой кусок привокзальной площади, но, просидев некоторое время и поняв, что до него никому нет никакого дела, внимательнее присмотрелся к столичной круговерти.
Выросший в глухой деревушке, не помнящий более половины из прожитой им короткой жизни, поначалу Ванька был ошеломлён таким количеством спешащих куда-то людей. Мимо него с криком «Поберегись!», пробегали красномордые носильщики с блестящими бляхами на груди и одетые в одинаковые, грязно-серые фартуки. Куда-то спешили озабоченные молодые люди с «шибко умными лицами», так он охарактеризовал их про себя. Тяжело пыхтя и отдуваясь, проходили полнотелые женщины в крикливо-цветастых, почему-то одинаковых платьях, которые, не доверяя плутоватым носильщикам, сами тащили огромные чемоданы. Зорко вглядываясь в толпу, важно разгуливали неприступные милиционеры в фуражках с белым верхом и неизменным наганом на боку. Но что более всего удивило и поразило парня, так это огромное количество инвалидов. На костылях, на низеньких тележках, как у Ваньки, одетые в местами порванные шинели и застиранные гимнастерки, мужественно позвякивая одной или двумя медалями, они ловко шныряли и ориентировались в толпе, беззастенчиво выпрашивая милостыню. Ванька сам стал свидетелем подобного инцидента. Прямо возле него остановилась пожилая женщина и, тяжело дыша, принялась обмахивать платочком одутловатое лицо. Тут же из толпы вынырнул безногий инвалид, заросший щетиной, хиленький мужичонка с пропитым, сморщенным личиком, который, ловко отталкиваясь «утюжками» от раскаленного асфальта, подкатил к женщине:

- Слышь, мадам, вы не выделите трёшник инвалиду войны? Войди в положение, третий день не жрамши, - и он хищно оскалился, демонстративно показывая гнилые зубы.
- Сейчас, сейчас, - женщина растерянно посмотрела на сидевшего перед ней мужичка и торопливо полезла в сумочку. – Извините, но у меня нет мелких денег, - она суетливо рылась во внушительном портмоне, пытаясь отыскать злосчастную трешку. – Не-ету, - жалобно протянула пожилая женщина.

- Как это нету? – искренне удивился безногий, и его лицо перекосила гримаса ненависти. – Да я… Да я за тебя, сучка тыловая, кровь на фронте проливал, покуда ты здесь мармелад жрала, да кофием запивала! Да я! – инвалид вытащил из нагрудного кармана потускневший кружочек медали «За отвагу» и вытянул его перед собой. – Да я сейчас братву кликну и ты в одних трусах отседа уйдешь! – он воинственно наезжал тележкой на перепуганную женщину.

- Слышь, ты, инвалид хренов! – послышался знакомый голос Николая, и Ванька облегченно вздохнул. – А ну, проваливай отсюда! Еще раз увижу – руки повыдергиваю!
- Спасибо вам, молодой человек! - облегчённо произнесла женщина, с уважением разглядывая ордена на груди капитана. – Если бы не вы…
- Ничего, ничего, - смутился Николай. – Идите, дамочка.
Женщина облегченно вздохнула и, ещё раз поблагодарив капитана, торопливо пошла своей дорогой.

- Видал, что делается? – разламывая батон белого хлеба, обратился Николай к Ваньке. – И это на каждом шагу. Понасшибают денег, а потом едут в магазинчик, напиваются и начинают драться  да права свои отстаивать! По таким инвалидам и судят о нашей армии, о государстве, хотя… Мужиков тоже можно понять, - он вытащил из сидора бутылку молока и протянул Ваньке. – Сколько людских судеб переломала эта война. Переломала, перемолола и выплюнула. Куда им теперь податься? Тысячам, десяткам тысяч одиноких, молодых и здоровых мужиков. На работу их никто не берёт, потому, как отвечать за них неохота, да и работать, приносить полноценную пользу государству они теперь не могут, да и не хотят, считая, что сполна заплатили свой долг. Дома своего у них, скорее всего, тоже нет, а семьи и подавно! Вот они и тянутся в большие города, где можно и поесть раздобыть и переночевать где найдётся. Сбиваются, бедолаги, в такие вот артели и живут, как могут. Такие дела, брат Ванька! – Николай тяжело вздохнул и замолчал, пережевывая хлеб. - Вот и стали они, бывшие, а теперь, никому не нужные солдаты, многие из которых пришли на фронт сразу со школьной скамьи и их научили только убивать, стали они этаким балластом, бельмом на глазу у нашего государства, а страна сама только-только восстанавливаться начала!

- Я ещё не знаю, как там у меня дома, - угрюмо продолжал он. – У меня остались жена-красавица и две дочери восьми и шести лет, - при этих словах голос его смягчился, а жёсткие глаза заметно потеплели. - Я ведь до войны учителем работал, а на фронте с первого дня, как мобилизацию объявили. Ускоренные курсы комсостава и на передовую. Получил от жены единственное письмо в сорок первом, а как немцы село заняли, больше ни слуху, ни духу! Вот, такие-то дела, Ванюшка! - печально выдохнул он.

- Да! – внезапно спохватился Николай. – Совсем забыл тебе сказать, что я купил билеты! Вот! – он вытащил из кармана два картонных квадратика и показал их Ваньке. – Поезд вечером!
Они просидели целый день, а когда солнышко медленно и неуклонно стало прятаться за каменное здание вокзала, висевший на столбе репродуктор неожиданно чётко и внятно объявил посадку на их поезд.

- Вон, идёт! – возбужденно и нетерпеливо воскликнул Николай, показывая рукой на медленно приближавшиеся вагоны. – Сейчас, обождём маленько и там пойдем на посадку, а не то задавят нас, - он с усмешкой кивнул на ринувшуюся к поезду толпу народа. – Нам спешить особо некуда, потому что у нас билеты с местами.

Они ещё немного посидели, терпеливо ожидая, пока основная людская масса вольётся внутрь поезда, а затем неспешно подошли к своему вагону.
Николай отдал билеты проводнице, а сам, легко подняв Ваньку на руки, осторожно поднялся по крутым ступенькам.
- Господи, - жалостливо вздохнула пожилая женщина в железнодорожной форме, поддерживая Николая сзади. – Такой молоденький, совсем ведь мальчишечка! А его-то за что?
Пассажиры уже расселись, поэтому Николай без труда прошёл к своему месту и с помощью какого-то мужичка бережно водрузил Ваньку на вторую полку.
- Полежи пока, - он скинул с плеч вещмешок. – Я за коляской схожу да принесу твой сидор.

Он ушел, а Ванька, впервые в жизни оказавшись в вагоне настоящего пассажирского поезда, свесил голову вниз и с нескрываемым любопытством разглядывал попутчиков.
На самом краю, возле прохода по-хозяйски расположились двое мужиков, одетых в одинаковые, мышиного цвета пиджаки, а рядом с ними сидела плотная краснолицая женщина с корзинкой, из которой доносилось недовольное кудахтанье. Возле запылённого окна скромно уселся коренастый морячок в чёрном, на все пуговицы застёгнутом бушлате, из-под которого виднелся треугольник голубовато-застиранной тельняшки. Ушастый и веснушчатый парнишка в военной форме, но без знаков различия и ещё два пожилых бойца, очевидно, возвращающихся из госпиталя, о чём свидетельствовали нашивки о ранениях.

Появился Николай, держа в одной руке уже сложенную коляску, а в другой – два вещевых мешка, и с помощью ушастого паренька закинул их немудреное хозяйство на третью, багажную полку. Едва он уселся на свободное место, как послышался отдаленный свисток, поезд дернулся, и фонари, освещавшие перрон, медленно поплыли назад. Копылов внимательно оглядел попутчиков и бодро произнес:

- Ну, давайте познакомимся, да перекусим, а то путь у нас не близкий. Я – Николай, а это, - он кивком головы указал на верхнюю полку над головой, - это Иван!

Состав постепенно набирал скорость, погромыхивая на рельсовых стыках, и все сразу зашевелились, загомонили, знакомясь и развязывая свои узелки, а женщина после недолгого раздумья вытащила из корзинки промасленный пакет.

- Три курицы сестра дала, - она шлёпнула по корзинке, - здесь  вот - две живые, а эта, - она развернула шелестящую бумагу, и по вагону поплыл дурманящий аромат хорошо прожаренного мяса, - эта глупая курица перед самым отъездом лапку повредила. Пришлось ее… того, - печально пояснила она. На небольшом столике возле окна появилась картошка в мундире, варёные яйца, нарезанный крупными ломтями хлеб и обязательная бутылка водки.
- А что же ты жареную, да к живым положила? – под общий хохот спросил Николай, разливая в кружки водку.
- А куды же я её дену? Ей-то уже все одно, - растеряно ответила Зинаида и неловко улыбнулась.
- Ну, за Победу! – негромко провозгласил Николай. – За то, чтобы никогда не было войны!
Все выпили, кроме Ваньки, который чувствовал необъяснимое, физическое отвращение к спиртному, и с аппетитом принялись закусывать.

- А ты чего не раздеваешься, землячок? – обратился Николай к моряку, который ел одной рукой, а вторую почему-то держал в кармане бушлата.
- Так… это… - пробормотал Трофим, так звали моряка. – Протез у меня, братцы, - и он неловко вытащил из кармана руку в черной перчатке. – В госпитале цельный год строгал, - неловко пробормотал он. – Так, видимость одна… Вроде и есть рука, а всё одно не мое, чужое…

- И что, что протез? Вон, Ванюшка совсем без ног и ничего! Давай, давай, не стесняйся! - Николай помог моряку освободиться от бушлата, а когда Трофим расправил плечи… На груди его матросской робы ярко блеснули ордена Отечественной войны, орден Славы, чуть ниже – три медали «За отвагу», а завершали сверкающую галерею две медали «За боевые заслуги»!

- Ух, ты! – одновременно раздался всеобщий возглас восхищения и все устремили уважительные взгляды на смутившегося Трофима.
- Ну, ты, братишка, даёшь! – восхищенно выдохнул Николай. – А еще стесняется! Этаким иконостасом гордиться надо!
- Так не привык я ещё, - морячок неловко сжался и растерянно захлопал глазами. – А этот орден, - он бережно притронулся рукой к ордену Отечественной войны, - мне только месяц назад как вручили. Как раз на годовщину Победы.
- Рассказал бы, служивый, - обратился к Трофиму один из мужиков, который сидел с краю. – За какой такой подвиг тебе этот орден дали?
- Расскажи, дядя Трофим! – умоляюще протянул Семен, ушастый паренек в мешковато-сидевшей форме.
- Какой я тебе дядя? Племянничек нашёлся! Мне всего тридцать три года! – усмехнулся морячок. – Ну, слушайте, коль охота есть, - тихо проговорил моряк, приступая к рассказу.

- Призвался я в сорок первом, как раз перед войной и попал  служить в Мурманск, на Белое море. А тут и война началась. Ну, определили меня на торпедный катер и стали мы караваны военные сопровождать, охранять их от нападения немецких подлодок. И с самолетов нас бомбили, и горел я, и тонул, но выжил, - Трофим неуверенно улыбнулся и, передёрнув раненным плечом, страдальчески сморщился. – В сорок четвертом наш катер все-таки потопила немецкая лодка, а нашу команду переформировали в батальон морской пехоты и перевели в Белоруссию. Помните, в конце года немцев уже по всем фронтам гнали? – обратился он к слушателям. – Так вот, - продолжал он, - квартировали мы в одной деревеньке. Немцев-то оттуда выбили, а они, гады, ушли в болота и заняли там оборону. А сколько туда этих немцев загнали, никто толком и не знал. Болото-то огромадное было.

- Ну, и что!? – возбужденно вскочил Семен и сбил пилотку на стриженный затылок. – Самолетами бы их! Или пушками!

- Нельзя, - вздохнул Трофим. – По краю болота еще три деревни стояло, а в деревеньки эти начали возвращаться местные жители. А потом – приказ пришёл, чтобы мы немцев, дескать, без дела не уничтожали. В Сибири, на лесоповале от них толку больше будет! Сидим мы неделю, сидим вторую, обживаться стали, с местными познакомились. А я познакомился с девушкой, с Галиной, с маленькой и симпатичной белорусочкой! То, сё и завязалась у нас любовь, да не такая, абы как, да бежать, а настоящая, на всю жизнь.

В отгороженном отсеке вагона, где они ехали, воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь равномерным перестуком колес, а Ванька, свесив голову вниз, внимательно слушал, позабыв про золотистый кусок курицы, который он держал около рта и, не обращая внимания на жир, капавший на столик.

- Но, чтобы что сохальничать с нею, или созоровать? Ни-ни! Целовались, обнимались – это, да! Говорили о том, как я приеду к ней после победы, и как счастливо мы будем жить после войны! Я же детдомовский, - пояснил он. – Целыми ночами про это говорили, строили планы на будущее. Тут, собирает наш батальон комбат, раньше он был командиром нашего катера, здоровенный, абсолютно лысый мужичина двухметрового роста. Построил нас и говорит, что немцы отсюда вряд ли выберутся, потому что у них всего одна дорога из болота, которую удерживать такой оравой нет никакого смысла. Вы, говорит, кильки тухлые, засиделись тут и обабились!

Орал, орал, матерился, на чем свет стоит, а после, ближе к вечеру, оставил полвзвода, человек пятнадцать, а остальных   отправил дальше. Сам остался с этой горсткой бойцов, а батальоном своего политрука назначил командовать. Ну и я, стало быть, при заслоне остался. Фамилия нашего комбата была Семенчук, из хохлов он сам. Вызывает меня Семенчук к себе и отдает приказ, чтобы я выбрал удобную позицию и со своим пулемётом занял оборону. Один-то пулемет у нас был, а я пулеметчиком был, - пояснил Трофим. – А вторым номером у меня был Пашка-черноморец, морячок с Черноморского флота. Черт, я ведь даже фамилию его не успел узнать, - покачав головой, сокрушенно проговорил Трофим, рассеянно смотря, как Николай разливает остатки водки.

- Уже совсем стемнело, как ко мне крадучись пришла моя Галинка. Принесла поесть, кринку молока, да плошку черешни переспелой. Заправился я плотно, и лежим мы с моей зазнобушкой, воркуем о том, о сём, как слышу, что-то чавкает в болотине, будто идёт кто-то. Галина тоже услыхала, перепугалась и тихонько шепчет мне, что это человек, не иначе, да не один, а много народу идёт.

- Я Галку посылаю к комбату, а сам в бинокль на болото смотрю. Туманище – ни черта не видать! Смотрю – батюшки! Метрах в ста от меня шеренга немцев поднимается, да во весь рост! Я Пашку, напарника, толкнул в бок, а он спросонья не поймёт ничего. Слышу, наши бегут, а комбат впереди и фуражку в руке держит, только лысина в лунном свете поблёскивает. Подпустил я немцев чуток и  как врезал длинной очередью! Они, как снопы, вповалуху! Глядь, вторая шеренга поднимается, а после и третья из болотины вылазит! Тут и пошла пальба со всех сторон, а они еще и минометы подтащили! Пашку, моего второго номера сразу убили, и Семенчук сам лег ко мне напарником, ленту подавать. Глядь, а в том месте, где первый пулемет стоял, взрыв!

- Ну, Трошка, держись! – орет мне Семенчук. – Одни мы с тобой остались! Нету у наших братков поддержки пулемётной, окромя нашей!
- Смотрю, а наших морячков все меньше и меньше становится. То один автомат заглохнет, то второй, а немцы, как шли, так и идут, ровными рядами и не сгибаясь. То ли шнапсу они обожрались, то ли таблеток каких? Поговаривали, что у них таблетки появились, которые, как выпьешь, то ни страха, ни боли не чувствуешь. Не знаю – врать не буду! Тут прямо возле меня мина рванула, ну и отхряпало мне руку, почитай, по самое плечо! Кровища хлещет, да кровяные лохмотья болтаются и сразу тишина наступила, только слышно, как немецкие сапоги по траве шелестят, к нам приближаются. А меня еще об валун шандарахнуло, оглушило маленько, да осколками лицо посекло. Сижу я, башкой трясу, кровища во все стороны и гляжу на пулёмет развороченный, а комбат мне руку перетягивает тряпкой, чтобы кровью не истёк и шепчет:

- Хана нам, Трошка! – а сам гимнастерку с меня срывает, да обрубок, что от руки остался, понадежнее перетягивает. - В плен они нас брать не станут, а пристрелят тут, на месте. Кинем мы с тобой якоря на веки вечные!
А немцы всё ближе и ближе и идут. Молча! Семенчук сует мне в руку лимонку, а сам скинул с себя китель с погонами и, оставшись в одной фуражке с крабом да в тельнике полосатом и говорит:
- Зубами с гранаты кольцо вырывай! – и берёт в обе руки две оставшиеся лимонки, а потом… - Трофим замолчал.
- Что, потом? – свистящим шёпотом выдохнул ушастый Сенька.
- А потом комбат встал во весь свой двухметровый рост и, подхватив меня, как пушинку, поставил рядом с собой, придерживая огромной пятерней, с зажатой в ней гранатой. А немцы – хоть бы хны! Идут и идут. Метров пятьдесят уже осталось. Тогда Семенчук рявкнул во все горло:
- Живыми взять хотите, суки! Так получите же за Родину, за товарища Сталина! – и, поддерживая меня, пошатываясь, пошел им навстречу.
- Господи-и! Страх-то какой! – жалобно проскулила Зинаида и прижала ладошку к разинутому рту. – Как же ты живой-то остался, родимый?
- Так, остановились немцы-то, - усмехнулся Трофим. – Видно ошалели от нашей наглости. А комбат, - морячок усмехнулся, - а комбат еще гранатой замахнулся и орет:
- Сейчас мы вам покажем, как умирают советские моряки! – и прет на них, да еще и меня с собой тащит! Тут офицер, который вышагивал впереди, что-то скомандовал и фрицы стали пятиться назад, в болото. А у меня голова кружится, не соображаю ничего, чую, еще маненько и упаду!
- Это шок называется! – авторитетно перебил рассказчика Сенька. – От потери крови. Я в медицинской книге про это читал.
- Сиди уже, медик! - раздраженно перебил Семена пожилой солдат с госпитальной нашивкой. – Дай человека послушать!

- Стоим мы, шатаемся, друг друга поддерживаем и тут, бах! – раздался одинокий выстрел и комбат, схватившись за живот, стал заваливаться на меня, а я и сам-то еле держусь на ногах. Чую, валимся мы оба, а потом мы услышали крики позади нас, выстрелы, глядим, а фашисты лапки кверху поднимают, ну, а нас подхватили и сразу в медсанбат. Вот, так все и было! – закончил Трофим и смущенно опустил глаза. – Уже после, когда меня награждали в госпитале, я узнал, что на нас пёрла отборная эсэсовская часть, более пятисот человек, одни офицеры! – закончил Трофим свое повествование и отвернулся к окну. – Вот так или примерно так всё и было!

- А что же вы не отступили? – впервые за все время подал голос мужичок в кургузом, мышиного цвета пиджаке, сидевший с самого краю.

- А куда? – искренне удивился Трофим. – Сзади – Галинка моя, да родители её престарелые, деревня с жителями… А ежели бы мы немцев пропустили, они бы шквалом пошли, и никому пощады не было бы. А еще… - он повернул голову и неожиданно широко улыбнулся. – Не могли мы отступать, потому, как права у нас такого нету. Русские же мы, а нам не положено!
- И куда ты теперь катишь? – спросил Николай.
- В деревню, к Галке еду! Не знаю, примет ли она меня такого? – он приподнял муляж руки в черной перчатке и растерянно захлопал белесыми глазами.
- Примет! – уверенно заверил его капитан. – Обязательно примет! – твердо добавил он. - Ты – настоящий мужик! Дал слово своей Галине, что вернёшься, вот и возвращаешься. А самое главное для мужика – это сдержать свое слово!
Ванька непроизвольно отыскал висевший под рубашкой на веревочке медальончик в виде сердечка и крепко зажал его в ладони.
«И я сдержу своё слово, - думал он, вспоминая последние слова лейтенанта Горелова. – Обязательно отдам медальон!».
Некоторое время все молчали, обдумывая и осмысливая простой и незамысловатый рассказ морпеха.

- Эх! - вскочил Сенька. – Жаль, меня там с вами не было! Я бы дал этой немчуре! Гранатой – раз! Штыком – два! – он, возбужденно размахивая руками, метался по ограниченному пространству вагонного отсека.

- Сядь уж, вояка! – добродушно пробасил пожилой солдат и шутливо нахлобучил ему пилотку по самые уши. – Конечно, жаль! Немцы, увидавши тебя, сразу бы в плен сдались! Ты своей мамке спасибо скажи, да до самой землицы всю оставшуюся жизнь поклоняйся, что она родила тебя так поздно! Ежели бы Гитлеру показали твою фотографию, то он загодя бы в штаны наложил, и никакой войны бы не было! – его последние слова заглушил взрыв неудержимого хохота, а Сенька покраснел и, плюхнувшись на лавку, подавленно притих.

- А нас подо Львовом ранило, - подождав, пока утихнут раскаты смеха, негромко заговорил пожилой солдат. – Сперва его, Алексея, - он кивнул на своего молчаливого напарника, - а через час и меня зацепило.
- Где вас ранило? – Ванька свесился с полки так низко, что если бы Николай вовремя не поддержал его, то парень свалился бы на головы сидящих внизу людей.
- Подо Львовом, - негромко повторил солдат и удивленно посмотрел на крайне возбужденного Ваньку. – Мы в июне сорок пятого с Праги ехали, ну, значитца, доезжаем до Москвы, а на вокзале наш эшелон окружили энкэвэдэшники и безо всяких объяснений направили на Западную Украину. Бандеровцев добивать, - и поймав на себе удивленные взгляды, пояснил. Кратко и очень доходчиво.
- Фашисты недобитые, в основном из местных, которые считают себя истинными хозяевами Украины! А главарем у них был Степан Бандера! Так вот, этот самый Бандера успел с немцами убежать, а те, что остались! Что они вытворяют? Страсть! – солдат удрученно покачал головой. – Да и развелось их там, как клопов в деревенской избе! Выскочат из леса, постреляют учителей, председателей колхозов  или сельсоветов и обратно в леса, по своим норам! Никого не щадят, ни старых, ни малых! Поезда под откос пускают, мосты взрывают, а попробуй, поймай их! Эх, не скоро ещё у нас мир настоящий наступит! – тяжело вздохнул солдат и безнадежно махнул рукой. – Тонет в крови Украина! А ты говоришь, не успел повоевать! - обратился он к угрюмо-насупившемуся Сеньке.

- А девушку вы там не видели? – нетерпеливо ерзая на полке, спросил Ванька у Василия, у рассказчика. – Молодая, очень красивая, а одета в красное платье с белыми горошинами. Катей зовут!

- Откуда! - отмахнулся Василий. – Там народищу, что в Москве, на вокзале. Поди разберись, Катя это идет или какая-нибудь Ганна, которая пришла из леса бомбу на перроне заложить. Такие вот брат дела, - он сочувственно посмотрел на враз осунувшегося Ваньку и понимающе кивнул головой.

Ванька откинулся на брезентовый сидор, заменивший ему подушку, и, закинув руку за голову, устало прикрыл единственный глаз.

«Катька ты моя, Катюшка, - устало переворачивались мысли в его шумевшей от усталости голове. – Где же ты, родная моя? Что с тобой могло случиться?».
Под негромкий говор, доносившийся снизу, под равномерный стук колес и убаюкивающее укачивание вагона Ванька крепко уснул. И приснилась ему Катерина, которая шла по широкому полю, усыпанному диковинными цветами, и совершенно не обращала внимания на Ваньку, который шёл рядом с ней. У самого края поля, перед тем, как войти в густой лес, Катерина неожиданно повернулась к нему лицом и явственно прошептала:

- Ты не забывай меня, Ванюшка!

Измученный вокзальной суматохой в Москве и утомленный ночными разговорами попутчиков, Ванька проспал весь остаток ночи и почти целый день.

- И силен ты спать, братишка! – восхищенно произнес Трофим, когда Ванька, тягостно потянувшись на жёсткой полке, с любопытством свесил голову вниз. Мужичков в одинаковых пиджаках уже не было, а на их месте сидел благообразный старичок и крепко держал чемодан, стоявший у него в ногах.

- На, попей чайку! – Николай Ваньке дымящуюся кружку, а Трофим протянул варёную картошину и краюху хлеба с солёным огурцом. – Перекуси, да будем потихоньку собираться. Пока ты спал, к нам подцепили два каких-то важных вагона с документацией, и теперь мы чешем без остановок, - пояснил Копылов. – Останавливаемся только на крупных станциях. Недавно проходила проводница и объявила, что через два часа мы прибудем в наш город и, что стоянка будет всего одна минута.

Ванька быстро съел картошку с огурцом и теперь, с наслаждением попивая сладкий чай, с любопытством смотрел в окно на проплывавшие мимо деревеньки с желтыми срубами строящихся домов и на пролетавшие станционные постройки с редкими домиками. Солнышко уже коснулось своим раскалённым боком отдалённой кромки леса, и на небе, неторопливо следуя за спешащим поездом, появился бледный серпик полумесяца.

- Через полчаса прибываем! – послышался издалека певучий женский голос. – Приготовиться к высадке и не забываем свои вещи!
Николай легко снял Ваньку с его жёсткого и неудобного лежака и, усадив его на свое место, стащил с багажной полки инвалидную коляску. Поезд, пронзительно посвистывая, уже грохотал на многочисленных переплетениях железнодорожных путей, приближаясь к крупной узловой станции. Промелькнули потемневшие от времени и копоти станционные пакгаузы и длинный состав начал плавное торможение.

- Счастливого пути вам, братцы! – они сердечно распрощались с попутчиками. – Помогите нам с Ванюшкой выгрузиться, - Николай закинул на плечи оба сидора. Сенька подхватил сложенную коляску, Василий приподнял Ваньку с одной стороны, Николай – с другой и они направились к выходу.

Выйдя на перрон, Семён немного замешкался с раскладкой коляски, но быстро справился с мудрёным изделием, и они осторожно опустили Ваньку в привычное дерматиновое кресло. Едва провожавшие успели вскочить на подножку, как поезд тронулся.

- Спасибо и удачи вам, мужики! – крикнул вслед Николай и повернулся к погрустневшему Ваньке. – Ну, что нос повесил? Скоро дома будешь, а ты загрустил! Нынче мы с тобой уже никуда не уедем, так что пойдем искать ночлег. Завтра с утра найдем попутку и айда – ты в Петровку, а я чуток подале, в свою Кузнечиху!

Он стащил с плеч оба вещмешка, положил их Ваньке на колени и, взявшись за ручки коляски, легко покатил её на привокзальную площадь.
Они пересекли площадь и, въехав в небольшой скверик с полуразрушенным фонтаном, остановились возле приземистой скамейки со спинкой.

- Вот здесь мы и будем ждать утра! – бодро провозгласил Николай и, сняв Ваньку с коляски, усадил его на лавочку. – Поесть не хочешь? Там у нас еще должно кое-что остаться из запасов, что нам с тобой в Кулебаках положили. Хороший там народ! Душевный! - тепло произнёс он, вопросительно глядя на Ваньку. – Так как, насчет  перекусить?
- Что-то не хочется, - лениво ответил парень и, взяв сидор, положил его с краю. – Я лучше прилягу.

- Отдыхай! - Николай присел рядом и с удовольствием вытянул ноги. – А мы всю ночь разговаривали, так и не поспали. Да и некуда было лечь.
Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шуму затихавшего города, свисткам паровозов и надоедливому писку комаров.
- Даже не верится, - нарушил тишину Николай. – Не верится, что мы победили, что остались живы после такой мясорубки и что наконец-то едем домой. О-хо-хо! - сладостно потянулся он. - Через несколько часов я обниму свою любимую жену и расцелую своих деток. Что ты молчишь? – толкнул он Ваньку.

- А что я скажу? – угрюмо ответил тот. – Я ничего не помню, да и не знаю толком. Может от нашей Петровки и камня на камне не осталось, а сеструхи с мамкой в Германии сгинули. Буду тогда разъезжать, как этот, - он кивнул головой на инвалида, который, с трудом отталкиваясь от земли «утюжками», неуверенно катил по покрытой булыжником площади.

- Этого не будет! Никогда! – сжав зубы, процедил Копылов и искоса посмотрел на Ивана. – Мы же поедем через Петровку по большаку?
- Кажется, - неуверенно протянул Ванька.
- Во-от! – удовлетворенно протянул Николай. – Значит, и дом твой, если он целый стоит, то наверняка, с дороги увидим?
- Наверно, - парень недоуменно смотрел на капитана.
- Ежели там люди есть, в твоем доме, если живет кто, то мы остановимся, а если нет, то поедем ко мне, в Кузнечиху! – твердо констатировал Николай. – Жена моя, умница и красавица, все поймёт правильно, и не переживай, примет тебя, как родного! И не спорь! – резко и прямо прервал капитан робкие Ванькины попытки противиться. - Это не обсуждается!
- А как же… - Ванька хотел что-то возразить, но, поняв бесполезность очередной попытки, безнадежно махнул рукой.

- А ты знаешь, почему мы победили? – резко сменив тему разговора, негромко заговорил Копылов, и парень удивленно покосился на него. – А потому что навалились на фашистов всем скопом, всеми республиками, - не дождавшись ответа, который был ему и не особенно нужен, продолжил Николай. – Немцы за полгода завоевали половину Европы, а до Москвы шли четыре месяца! А почему? Когда они подошли к границе Белоруссии со стороны Польши, на их пути непреодолимым заслоном встала Брестская крепость, защитники которой сопротивлялись целый месяц! Ты слышал об этом?

- Нет, - отрицательно покачал головой Ванька и с возрастающим интересом посмотрел на своего умного друга.

- А дальше – ожесточенно-сопротивлявшаяся Украина, где шли кровопролитные бои за каждую пядь советской земли. Не спорю, что наши войска отступали, потому что Гитлер напал на страну внезапно, несмотря на подписанный накануне пакт о ненападении. Но это поначалу, покуда товарищ Сталин не собрал все пятнадцать республик в единый, несокрушимый кулак. У меня в роте воевали бойцы всех пятнадцати национальностей, всех братских республик. Некоторые даже по-русски толком говорить не умели, но шли в бой. Часто в первый и последний бой они шли наравне со всеми, потому что понимали, что если они спрячутся, не станут воевать сейчас, то чуть позже Гитлер переломает их поодиночке. У меня в роте служил гагауз, ну, это такая народность в Молдавии, - пояснил Николай, поглядывая на притихшего Ваньку. – Так он ни слова не понимал по- нашему, а без раздумий бросился под танк со связкой гранат. Вот поэтому мы и победили, друг мой, Ванька!
И освободили всю Европу! – закончил капитан свою пламенную речь.

- Это, как веник в бане? Поодиночке – можно переломать все прутья, а в связке… не получится?

- Ну, примерно так, - Копылов с улыбкой посмотрел на своего младшего товарища. – Давай вздремнем немножко, а то скоро уже утро.
- Давай, - Ванька послушно кивнул головой и, примостив голову на сидор, провалился в тревожный сон.

Ванька проснулся от того, что кто-то тормошил его за плечо. Испуганно распахнув свой единственный здоровый глаз, он непонимающе уставился на молоденького сержантика в милицейской форме.
- Куда следуем? – звонким, мальчишеским фальцетом спросил сержант. – Документики имеются?
- Да я… Да мы… - Ванька торопливо уселся на лавке и испуганно посмотрел на стража порядка.
- Я жду документов! – стараясь казаться строгим, настойчиво повторил милиционер.

- Сержант! Эй, сержант! – послышался негромкий оклик и на дорожке, пересекающей небольшой скверик, показался Николай.
- Вот наши проездные! – он протянул лейтенанту справки и железнодорожные литера. – Следуем из госпиталя к постоянному месту жительства! – чётко, по-военному, отрапортовал капитан Копылов.
- Извините, товарищ капитан! Ошибочка вышла, - сержант внимательно и с уважением посмотрел на боевые награды капитана и, даже не посмотрев документы, вернул их обратно. – Счастливого пути! – он козырнул и отошел.
- Давай собирайся, - Николай помог Ваньке перебраться на коляску. – Я «попутку» нашел, которая идет до Бобровки. Нам по пути, - он подхватил коляску и легко покатил её впереди себя.

Они быстро перешли залитую солнцем улицу, и подошли к устало пофыркивающей полуторке, возле которой нетерпеливо вышагивал шофер.

- Давайте скорее, а то не хочется по жаре трястись. У меня там мешки с зерном, так вы прямо на них и садитесь, - он открыл задний борт и помог Николаю поднять Ваньку в кузов. – А вы к кому в Петровку-то? – спросил он, пристально разглядывая Ваньку. – Там всего-то один целый дом и остался, который был еще до войны построен. Замечательный мужик там жил, Матвейка Петров, а агроном какой! – восторженно воскликнул водитель. – Все колхозные поля знал, как свои пять пальцев! Постой-ка! А ты не сынок ли его? – водитель отступил на шаг назад и теперь смотрел на обескураженного Ваньку с нескрываемым состраданием. – Эка тебя изуродовала война проклятущая!

- А там, в том доме живет кто? – уклончиво, стараясь избежать прямолинейного ответа на вопрос, спросил капитан, закидывая коляску в кузов. – И вообще, люди в деревне есть?
- Так, копошится народец, - словоохотливо и весело балагурил шофер. – Покуда в землянках живут, в каких-то сарайках, сколоченных из подручного хлама, но уже заложили два новых дома. По полю, что за деревней, два тракторишки тарахтят! Жизнь налаживается!
- Я тебя спросил про дом, - настойчиво напомнил капитан.
- Так, я вчера проезжал там после обеда и, какая-то баба в калитку заходила, - пояснил водитель, открывая дверцу кабины. – А живёт она там или так зашла, не знаю, врать не буду! Ну, поехали! – он захлопнул дверцу, с треском включил передачу и старенькая полуторка, возмущенно пальнув сизоватым выхлопом, тронулась с места.

Они немного попетляли по городским улицам, а затем машина выехала на грунтовый большак, где шофер прибавил газу, и за ними сразу потянулся густой столб пыли.


Рецензии