Медальон. Глава третья. Часть четвертая

                                  

Весна наступила бурно и, как всегда, неожиданно. Ещё вчера зима, оскаливая одряхлевшие мартовские клыки, швыряла в окна ледяные пригоршни снега, а сегодня светило яркое солнышко и прямо на глазах вырастали слезоточивые сосульки.

Старик сидел на крыльце, когда его окликнула Марья, расчищавшая дорожку к колодцу.

- Здорово, Ванюшка! Вот и перезимовали! – весело крикнула она. – И ты, словно медведь из берлоги вылез. Еще месяц-другой и травка полезет, цветы распустятся! Красота! Опять молчит! Вот Господь подкинул мне соседа-бирюка! - неизвестно кому пожаловалась она и, воткнув лопату в рыхлый снег, подошла к нему. – Хорошо, что дорогу нет-нет да прочистят, прогонят бульдозер, а так бы беда нам с тобой.

- Поговорить бы мне с тобой, Марья, - невнятно произнес Иван. – Давно хочу, да решиться никак не могу.
- Ты когда это таким скромным стал? – удивилась соседка.
- Стал, - отрешенно произнес старик. – Помнишь наш разговор насчет твоего сына? Ты говорила, что он к себе зовёт, а ты из-за меня поехать не можешь?
- Так, это я просто сказала, к слову-у, - протянула Марья. – Хотя, оно, конечно… - окончательно растерялась она. – Как я тебя здесь одного-то оставлю?
- Оставишь! – твердо и решительно произнес Иван Матвеевич. – Просьба у меня к тебе!
- Говори, сделаю, что в моих силах.
- Съезди в район и поговори с врачихой насчет дома для престарелых! – выпалил старик. - Помнишь, она говорила, что может помочь?
- Я-то помню, - растерянно пролепетала Марья. – А оно тебе надо? Или я тебя хуже Катерины  обихаживаю? Голодом ты сидишь или необстиранный ходишь?

- Я не о том, - настойчиво продолжал старик. – Ты не должна из-за меня страдать, портить отношения со своим сыном. А ну как ты умрёшь? – внезапно выпалил он. – Не молодуха уже! Что я тогда буду делать? Как я тебя схороню?
Марья попыталась что-то возразить, но поняв, что это бесполезно, подавленно молчала.
- Катька – это одно! – воодушевленный её молчанием и уверенный в своей правоте торопливо говорил Иван Матвеевич. – Она моя сестра, моя родная кровь и ей положено!
- И мы с тобой, почитай, уже родными стали, - пробормотала Марья.
- Почти, да не совсем, - резко ответил старик. – То, что мы живём в соседях, это ещё ничего не значит, а быть тебе обузой я не хочу и не могу! Ты скажи, сможешь ты выполнить мою просьбу?
- Хорошо, - сдалась Марья, - завтра пойду в район и поговорю с врачом. Но ты всё-таки ещё раз подумай.
- Я целую зиму думал, - отмахнулся Иван. – Недавно по телевизору про эти дома показывали. Живут такие же старики, как и я, телевизор смотрят, газеты читают, накормленные, ухоженные, чистенькие…  Знать, Машка, судьба у меня такая, остатние дни в казенном доме проживать.
- Ладно, Иван, как скажешь, - дрожащим голосом произнесла соседка и, повернувшись, понуро побрела к своему дому.

Утром Марья ушла в райцентр, а во второй половине дня уже сидела на лавке у окна, напротив Ивана Матвеевича.

- Какие-то парни ездят по деревням и скупают самовары, - стараясь не встречаться взглядом с соседом, пояснила она ему. – Они меня и довезли до Петровки, - Марья искоса взглянула на нетерпеливо ёрзавшего в коляске Ивана и нехотя проронила:

- Была я в этой, как её… - она пощёлкала в воздухе пальцами, вспоминая, - в Управлении социальной защиты! Чёрт! Понапридумывают невесть чего! Говорила там с женщиной, знать, главная  у них. Выслушала она меня, всё про тебя записала и сказала, что обязательно приедут в Петровку, как только дороги маленько наладятся! Доволен?
- А мне с чего довольному быть? – Иван Матвеевич неопределенно пожал плечами. – Поживем – увидим!

В томительном ожидании прошёл апрель, а в первых числах мая…

Иван очень плохо спал в эту ночь, ворочался и кряхтел, слушая, как порывы тёплого ветра забавляются с оторвавшимся листом железа на крыше беседки возле родника.
Накануне Марья, словно предвидя это событие, устроила в доме Петровых генеральную уборку. Выпроводив Ивана из избы, она побелила старенькую печь, вымыла полы, смахнула тенёта с углов и теперь стирала во дворе домотканые половики. Сам хозяин тоже был рядом – укладывал привезенные военкоматом дрова. Послышался нарастающий  шум мотора, и у калитки резко затормозила чёрная машина, на боку которой красовалась надпись «Социальная защита».

- Здравствуйте! – из кабины выскочила длинноногая девушка, которая, несмотря на ярко-светившее солнышко, была одета в кокетливую меховую курточку и высокие сапоги. – Петров, - она заглянула в листок бумаги, - Иван Матвеевич здесь проживает?

- Здесь, - старик повернулся к ожидаемым и в то же время нежданным гостям.
- Ой, - затараторила девица, жеманным жестом поправляя аккуратно-упакованную копну волос. – Замучались, пока вас разыскали! Как вы здесь живёте? Ни дорог, ни супермаркетов, ни удобств! Кстати, меня зовут Елена Петровна!
- Хорошо мы живём! – недружелюбно отозвалась Марья, оторвавшись от стирки. – Вольготно! И удобства у нас всегда под боком.

- А почему вы раньше не сообщили о своем бедственном положении? Знаете, как нас за это наказывают! Даже с работы могут уволить!  Хорошо, что вот, женщина, - она кивнула головой на Марью, - вовремя просигнализировала в районное управление, а уже оттуда нам, в областной центр позвонили!

- Плохо вас ругают, ежели вы не знаете, что у вас в области такие люди проживают! - вытирая руки сухой тряпкой, проворчала Марья. – Пошли в избу, чайку попьём да обговорим, что вам надобно.
- Да нет, - смутилась девушка. – Знать-то мы знали, - неуверенно произнесла она. – А вот навестить…  - Елена Петровна немного замешкалась и снова заглянула в бумажку, - а Иван Матвеевич немой? Он сам не может ответить? Насколько я понимаю, именно его мы будем помещать в областной  дом инвалидов?

- Заходите! – буркнул Иван и первым заехал по мосткам на крыльцо.
- Я постараюсь побыстрее всё сделать, - кивнула девушка водителю, который так и не вышел из машины. Она схватила папку, лежавшую на переднем сиденье, и, обходя подсыхающие лужицы, направилась следом за хозяином. Марья, неодобрительно покачивая головой, вошла последней.
- Господи, какое убожество и антисанитария! – воскликнула Елена Петровна, которая, предусмотрительно пригнув голову, прошла за Иваном. – Газа у вас тоже нет? – растерянно спросила она, изумлённо рассматривая незатейливую обстановку.

- Нет! – горделиво ответила Марья. – И телевизер у Ваньки месяц как не показывает! И готовим мы в печи! И живем, никому не жалуемся!
- Да-а! – протянула Елена Петровна и подошла к столу. – Ну, давайте оформляться.
Иван подъехал к комоду, вытащил шкатулку с документами и поставил перед девушкой.

- Вот, здесь всё, что нужно, - произнес он и, достав из ларчика брошь с медальоном, откатил в сторонку.
- Далеко не отъезжайте, - Елена Петровна углубилась в заполнение многочисленных формуляров.

- А ты того, не из цыган будешь? – неожиданно спросил старик у работницы соцзащиты, изумленно рассматривая ее миниатюрные пальчики, унизанные перстнями и кольцами, и уши, украшенные массивными золотыми серьгами.

- Нет, - девушка оторвалась от своего занятия и удивленно посмотрела на старика. – С чего вы взяли?
- Да железа на тебе понавешано, как на цыганке! - усмехнулся старик.

- Я – русская! – обиженно ответила Елена Петровна. – Чистокровная и настоящая!

- Не-е-ет! - задумчиво протянул старик, а перед его глазами неожиданно возникла Катюша, его первая и единственная любовь, а рядом с ней встала молчаливая и строгая сестра, прошедшая ад фашистского концлагеря. Потом появилась баба Маша из славного и гостеприимного городка Кулебаки, строевым шагом прошли товарищи по госпиталю во главе с капитаном Копыловым, который дружески кивнул ему головой.

- Вот они были русские! Настоящие! – отгоняя явственные, невольно возникшие  видения, раздельно и убежденно произнёс Иван Матвеевич.
Елена Петровна недоуменно посмотрела на него, покачала головой и вновь принялась заполнять бумаги.

- Ну, в принципе, я закончила, - работница соцзащиты с облегчением вздохнула, сложила документы в шкатулку, а исписанные убористым почерком листы – в папку. –

Берите самое необходимое и мы можем ехать. Сейчас мы отвезем вас в областную клинику, где вы пройдёте обследование, которое полагается вам как инвалиду войны, сдадите необходимые анализы, а только потом…

- А нельзя сразу на место? – перебил Иван Матвеевич девушку. – А то я по госпиталям столько намотался, что при воспоминании о больнице мне становится плохо.
- Нельзя! – строго ответила Елена Петровна. – Это обязательная ежегодная процедура, которой подвергаются все инвалиды и участники войны. Жаль, что вы об этом не знали. К сожалению!

- А мы много чего не знаем, дорогуша! – подала голос примолкнувшая на время Марья. – Хулят коммунистов-то, ругают везде, а при них мы и знали всё, что старикам положено, и жили по-человечески. И дороги были исправны, и магазины работали, и колхозы государство худо-бедно, а обеспечивало. Взять хотя бы Ваньку, - она кивнула на молчаливого и угрюмого Ивана Матвеевича. – Каждый год ему продуктовые наборы бесплатные привозили, аж на году-то по три раза, коляску – каждые два года новую выдавали, подарки – на каждый праздник, а теперь? – она удивленно развела руками. – Кукиш с маслицем, дорогие ветераны! Только военкомат дрова привозит и всё! Вся помощь от нынешней власти! Никто, ничего не делает и никто и ни за что не отвечает, а главное – никто и никого не боится! Дармоеды! Развелось их, аж в телевизере на ихние жирные  морды смотреть противно! Получают такие деньжищи, а только и могут, что народ обещаниями кормить! Тьфу! – злобно сплюнула она и замолчала.

- Ладно, - Елена Петровна поднялась. – Собирайтесь, а я подожду на улице.
Когда она вышла, Иван положил обратно в шкатулку брошь с медальоном и растерянно посмотрел на соседку.

- Вроде и всё, - он жалко улыбнулся и погладил кота, который, словно предчувствуя скорую разлуку, тёрся возле коляски и жалобно мяукал. – Кота заберёшь, - обратился к Марье старик. – Да, съестное, крупы там, песок сахарный, - он махнул рукой. – Да забирай всё! Кому оно теперь нужно? – Вот, - он положил ларчик в сумку и протянул её соседке. – Собери,  я даже не знаю, - растерялся старик. – Ложку положи, кружку, полотенце какое-нибудь, ну, как на войну собираешь, - он печально улыбнулся. – Умирать ведь я еду, Машка, не иначе…

- Буровит, пенек старый, а сам не знает, что! - раздражённо проговорила соседка, набивая сумку тем, что, по её мнению, могло понадобиться Ивану в первую очередь. – Давай, выходи! - она застегнула на хозяйственном бауле замок и направилась к двери.

Иван Матвеевич печально обвёл взглядом стены родного дома, натянул на голову старенькую кепку, набросил на плечи потёртую куртку, тяжело вздохнул и выехал на улицу.
- Садитесь, Иван Матвеевич! - девушка гостеприимно распахнула заднюю дверцу. – Николай поможет вам взобраться на сиденье, - она кивнула на водителя, который стоял рядом с ней.

- Погоди маленько! - попросил старик и покатил к роднику.
- Куда это он? – Елена Петровна растерянно посмотрела на Марью.

- Дай ему со своим родником попрощаться, - тихонько пояснила та. – Этот родник ещё с послевоенного времени поил всю округу, а Ванька за ним приглядывал.
Иван Матвеевич подкатил к родничку и остановился, прислушиваясь к серебристому журчанию тоненькой струйки, которая по естественному жёлобу убегала дальше, в петровские поля. Он с сожалением и тоской разглядывал полусгнивший сруб, который местами уже обвалился до половины, на затянутую тиной и зарастающую осокой бочажину, на ковшик, который сиротливо валялся рядом. Затем он перевёл взгляд на покосившуюся беседку и почти лежавший на земле указатель с полустертыми и выцветшими буквами.

«Права Машка, - тоскливо подумал он и, развернувшись, поехал обратно. – Никому и ничего не надо!».

- Простился со своим родничком? Ну, давай теперь с тобой простимся! - Марья подошла к нему вплотную и крепко обняла старика. – Прощай, Ванюшка! – выдохнула она ему в самое ухо. – Знать не увидимся мы больше на этом свете!

- Прощай! Кота не забудь забрать, - старик отстранил руки шофёра и, подкатив вплотную а машине, подтянулся руками, ловко запрыгнул на полик, а потом вскарабкался на пассажирское сиденье. – Кота, говорю, забери! - он оттолкнул лохматого «сибиряка», который, не переставая утробно мяучить, пытался забраться в машину. – Поехали! – старик решительно захлопнул дверцу, но тут же снова отворил ее. – До кладбища дойди и объясни там, Катерине, что да как! Попрощайся за меня. Вот, теперь вроде всё! – Иван Матвеевич откинулся на спинку сиденья и устало прикрыл единственный глаз.

Когда машина тронулась, Иван Матвеевич обернулся. Марья, соседка, растерянно и одиноко стояла возле палисадника, прощально помахивая рукой, другой она вытирала слёзы, а кот, вырвавшись из рук новой хозяйки и  задрав свой пушистый хвост, вприпрыжку бежал за машиной.

- Скорее! –  сдавленно простонал старик и, закрыв лицо руками,  беззвучно зарыдал.

Почти месяц Иван Матвеевич пролежал в гулком коридоре (в палатах не было свободных мест) областного стационара, проходя обследование и сдавая необходимые анализы. Затем его перевезли в областной дом-интернат для инвалидов и участников Великой Отечественной войны, где поместили в отдельный бокс для обязательной медицинской изоляции.



- Иван! Иван! Господи, да очнись ты! – прямо над ухом послышался встревоженный голос, и Иван Матвеевич с трудом поднял набрякшее свинцовое  веко.

-  Напугал ты нас! – облегченно вздохнула Елизавета Никоновна, ночная нянечка. – Спит и спит! Уже и медсестра приходила два раза, и врача вызывали, а он дрыхнет себе! Думали, что помер, ан нет, дышит полегоньку! – она отставила швабру в сторонку и присела на стул возле кровати старика.

- Не дождётесь, - хриплым спросонья голосом пробормотал Иван Матвеевич. – Поживу еще маленько, - он взял с тумбочки шкатулку и, вытащив оттуда медальончик, протянул его нянечке. – Вот! – голос его, внезапно окреп. – Эту штукенцию я берегу с сорок третьего года, - и он вкратце рассказал внимательно слушавшей его Елизавете печальную историю кулона.

– Может родственников этого лейтенанта удастся отыскать, - он немного помолчал, заново переживая события шестидесятилетней давности. – А потом уже и помирать можно!

- Да живи ты! – воскликнула пожилая женщина, у которой с первых дней пребывания старика в доме инвалидов  сложились с ним дружеские и доверительные отношения. – Належишься еще там!

- Плохо мне здесь, Лизавета, - жалобно произнёс старик. – Тесно и воздух здесь тяжелый, какой-то болью наполненный, страданиями людскими!
- Жизнь ему не нравится! – возмущенно фыркнула Елизавета. – Хотя, оно, конечно, после деревенской вольницы тут не рай… А где он, рай-то для стариков? - она уселась поудобнее, настраиваясь на длительную, задушевную беседу. –  Не больно молодежь-то сюда рвётся стариков обихаживать за копеечную зарплату. Сам ведь знаешь, - она усмехнулась и поправила ему подушку, - оно ведь, что старый, что малый, не угадаешь, что он выкинуть сподобится. То ущипнет какой малахольный, аж синяки на руках выскакивают,  другой – пошлёт подальше, да и не просто пошлёт, а трехэтажным обложит, а разве молодежь это стерпит? Это мы, бабы одним словом, ко всему привычные, а ежели какой мужик по заднице шлёпнет, да ещё и покрепче, мы и рады, дерехи! – Елизавета стеснительно хихикнула.

- Не скажи, - прокряхтел старик. – Нынче утром вон какая молодка мне завтрак приносила!

- Так это Ленка, официантка из столовой, - оживилась нянечка. – Умница девочка и красавица! Она да ещё две молоденькие девчушки в столовке трудятся посудомойками. Эти две девочки учатся в институте, а сама Ленка заканчивает архитектурную академию! Во как! Да ещё и на другой работе подрабатывают! Молодцы! Они, все трое, деревенские, сызмальства к труду приученные, а к тому же знают, что, окромя себя, им надеяться не на кого! А остальные – обыкновенные бабы, кто до пенсии дорабатывает, а иные и после пенсии трудятся, чтобы не нуждаться да на шее у своих детей не сидеть…

- Тяжко мне здесь, Лизавета. Тяжко, - горестно выдохнул Иван.

- А мне как тяжко, Иван, - в тон ему вторила нянечка. – Сказали бы мне сейчас, собирайся и иди домой, не поверишь, пешком бы убежала! А куда бежать-то? Я же молоденькой девкой пришла на ферму и до самой пенсии там проработала дояркой. Мужик у меня погиб, утонул в речке по пьяному делу, и дочку свою, Нинку, я одна поднимала. Выучилась Нинка и упорхнула в город, лёгкой жизни ей, видите ли, захотелось. Когда наш совхоз развалился и деревня опустела, Нинка уже замужем была, ну и давай меня к себе звать, заманивать. Терпела я до последнего, покуда в деревне нашей не осталася совсем одна. Нет, - поправилась Елизавета Никоновна. – Одна-то я только зимой была, а летом  дачники приезжали, маленько повеселей жилось. А что они, дачники эти, - она устало махнула рукой. – Временщики! Приехали, отдохнули да назад, в город уехали! Ни забот у них, ни хлопот. А когда последнюю зиму бедовала, какие-то злодеи провода со столбов посрезали и осталась я без света. Волки начали шалить… Раньше-то их отстреливали, а теперь кому это надо! Дожила я кое-как до лета и подалась к дочери в город, - она тяжело вздохнула. – Лучше бы и не приезжала…

- А что так? – заинтересованно спросил старик. - Аль обижали тебя?

- Обижать-то не обижали…  Просто, отношение… непривычное, не нашенское, как к приживалке какой. Поначалу вроде обрадовались, а может  так,  вид сделали, что рады. Комнату мне выделили отдельную, с телевизором, с кроватью деревянной, даже балкон там есть. Пожила я у них маленько, вижу, батюшки, а тут муж её  всем заправляет, а дочка, она так, для видимости да для куражу. Красавица она у меня писаная, дочка-то.  Да ещё внучок, двенадцать годков ему, а весь в папашу своего, толстомордого. Господи, что такое я говорю-то! – она перекрестилась и, невнятно зашевелила губами, очевидно, читая молитву. – Какой-никакой, а внук он мне! Ладно, - Елизавета махнула рукой. – Простит он меня, Господь! За правду обязательно простит!

- Мужик ейный с утра на работу уезжает, а он в банке управляющим работает. Стоит в прихожей в костюмчике отутюженном, с портфелем, морда здоровенная, важная, того и гляди, лопнет от важности, а она вокруг него, как юла крутится, как волчок какой… Стасик, Стасик - и каждую пылинку с него сдувает. Тьфу, аж смотреть противно! Проводит своего Стасика на работу и в другую комнату, а их в квартире целых пять, барчука будить. Волындается с ним, музюкает… Владичек, Владичек! Взяла бы ремень да как всыпала бы этому Владичку, так полетел бы вперёд всех в свою школу! А потом убираться начинает во всех комнатах да ужин своему Стасику готовить, потому как днём её муж в ресторане обедает. Некогда ему, видишь ли, домой приезжать. Занят он! Денежки считает! Меня ни к уборке, ни к готовке не подпускает! Ты, говорит, мама, не так сделаешь, а Стасик ругаться будет! Посля этот барин со школы приходит, и моя Нинка начинает вокруг него фортеля выкручивать. А он портфель в угол швырнёт, наушники наденет да за свой ящик, компьютер называется, и сидит там до глубокой ночи, покуда отец с работы не вернётся. Её, Нинку, он старухой называет, а меня – раритетом. Господи, дожилась до сивых волос, куча грамот, благодарностей, а какой-то сопляк меня нехорошим словом обзывает! – она всхлипнула и вытерла влажные глаза. - Грибков я из деревни привезла, банку литровую, сплошь одни рыжики. Они у меня  с позапрошлой осени в погребе стояли, ну и маленько плесенью покрылись сверху! И что? Что тут такого? Дождалась я, покуда мой зятек с работы вернётся, и заявилась на кухню с этими грибами. Открыла крышку и плесень эту ложкой в раковину счищаю, а Стасик глядит на меня, глаза выпучил, а потом как вскочит! «Вы, - да грубо так, неприветливо говорит, - вы нас этой деревенской отравой уморить хотите?!». Батюшки! Я обомлела от страха, а банка возьми да из рук у меня и выскользнула да на пол шмякнулась! Грибы разлетелись во все стороны, как лягушки склизкие, а он, зятёк, бросился из кухни, да на этих грибах  подскользнулся, да  как грохнется! Ой-ой-ой! Ползает по полу, мычит что-то, я стою ни жива, ни мертва, а Нинка побелела от страха, трясётся вся! А он ничего, Стасик-то, - облегченно улыбнулась. – Встал, отряхнул с себя эти чёртовые рыжики и говорит  спокойно так:

- Вы, Елизавета Никоновна, больше эту гадость к нам в дом не привозите!
А потом усмехнулся и вышел. Собрали мы с Нинкой грибы да как взялись хохотать! Как две дуры, ей Богу! Слушай-ка, Иван, а я тебе сейчас принесу грибков, - спохватилась нянечка. – Я и картошки отварила да с собой принесла. Погоди, - она поднялась и торопливо вышла.

Вернувшись через некоторое время, она снова уселась на стул и теперь с удовольствием наблюдала, как Иван Матвеевич уплетает картошку с хрустящими рыжиками.

- Соскучился, поди, по домашней пище?
- Соскучился, - утвердительно кивнул старик. – Оно и здесь неплохо кормят, похлёбку дают, каши разные, да и мясушка, хоть и помаленьку, но кладут. Только капустой закормили, - пожаловался старик собеседнице. – Почти каждый день, если не в обед, то вечером приносят! А у меня с неё живот болит, спасу нет!

- О-ох, - протяжно выдавила нянечка. – Могли бы и побольше мяса давать, да воруют, сволочи!
- Да ты что? – удивился Иван. – Неужели воруют?

- А ты, как думал? – Елизавета сурово поджала губы. – Нынче везде воруют, а здесь, у безответных стариков, которым пожаловаться некому и некуда, и подавно! Сама видела – сумищами прут! Аж перегибаются, а волокут, да днём, и не боятся никого, сволочи!  Думают, дураки они, простые-то люди, и не видят ничего. Грех ведь это, да непрошённый грех у сирых да убогих кусок забирать!

- А почему не пожалуетесь? – тихонько перебил старик разошедшуюся нянечку.

- А кому? У них в каждом кабинете родня да знакомые, с коими они за одним столом жируют! Пожалуешься куда повыше, а эта бумага по кругу пройдет и обратно вернётся! Палка-то, она ведь о двух концах, а вторым концом нам по хребтине и достанется! Сразу на улице окажешься и последних грошей лишишься! Вот такие дела, Ванюша! - она замолчала, переводя участившееся дыхание. – Придёт время и за все ихние грехи им же и отвечать придется! Не нынче, так чуток попозже, а всё одно спросится! – Елизавета Никоновна неизвестно кому погрозила сухоньким кулачком.

- А на девчат, на санитарок и медсестер ты не обижайся, что они ругаются. От безысходности это, да от неопределенности всяческой. Вон, Вальку возьми, которая нынче ночью тебя с пола поднимала. Получает бабенка кукиш с маслом, а у ней трое детишек да мужик-алкоголик, который нигде не работает. А они, девки-то, дежурят по двенадцать часов, а стариков-то обихаживать надо и угодить каждому, вот они и срываются! Ну, поругаются маленько, пар выпустят, а потом плачут, вас же и жалеют. Вы-то, бедолаги, не виноватые ни в чем!  Эх! - Елизавета смущённо улыбнулась. – Бабы ведь мы и есть бабы! Сперва орём, а потом жалеем!

- Ладно, Иван, - она поднялась со стула. – Пойду я, отдохну маленько. Тут я разговор слышала, что твой карантин заканчивается, и денька через три тебя переведут в палату к бывшему лётчику. Его тоже недавно, месяц как, привезли. Сын привёз. Родный. Дожились! - она печально вздохнула, направляясь к двери. – Здесь, в доме инвалидов сорок человек и, почитай, всех дети сюда определили. Правильно, - Елизавета взялась за ручку двери и обернулась.

 – Мы, старики, нужны детям, покуда здоровые, да польза от нас есть, а так… Ладно, отдыхай! Нынче волонтёры хотели прийти, да что-то у них не получилось. Обещались завтра, с утра, - она вышла из комнаты, но тут же её голова снова просунулась в дверь:

- Я ведь и работаю здесь, потому что знаю, что стоит мне приболеть да слечь, не дай Бог, конечно, как я мигом тут окажусь, рядом с тобой, в соседях. Ежели Стасик не определит, так Владик точно сдаст сюда! А так, работаю, шевелюсь, значит живая пока. Ну, спокойной ночи! - она тихонько прикрыла дверь.


Рецензии