Всемство, все мы...

Главы из 9 тома 10-томника Игоря Гарина "Мудрость веков". Цитирования и примечания указаны в тексте тома

Покровительство массам во все времена было прологом к насилию.
Это покровительство, которое человек оказывает скотине.
Он покровительствует ей, дабы воспользоваться затем ее силой и мясом.
Г. Джордж

О, большинство,
             о, большинство,
ты столько раз неправо было.
Ты растлевало и губило
и ты теперь —
               не божество.
Еще за все мы не спросили,
неблизко время торжества,
но в слове большинства —
                   бессилье,
и сила —
        в слове меньшинства.

Важнейшая мысль, без которой нам не понять взаимоотношений героев и масс;  мысль, не осознанная героями; мысль, не доведенная до масс; мысль, объясняющая наше обыдливание; мысль, расставляющая всё по своим местам, — вот эта мысль! —
Разделение на аристократов и на быдло происходит не между нами, а в нас самих. Герой и масса — это не пастырь и стадо, но компоненты героического и плебейского в каждом из нас. Еще Ортега сказал: массы высшего класса. Странно, что метафизически мыслящий Ницше расселил Заратустру и недочеловека, льва и червя; кому, как не ему, было ясно, что оба жили в нем, не потому ли — сикофант?..
Не потому ли мы сильнее всего гневаемся на того, кого прячем в себе? Все оскорбления всех мудрецов, брошенные быдлу, — это осуждение не черни — обыдлевающей компоненте бытия, живущей в них самих.
Чернь — не общественный статус, а состояние души, часть личности каждого. Аристократ может быть чернью, раб — аристократом. В одной душе может уживаться 99% раба и 1% героя. Все мы занимаем свое место в иерархии скотства и последние — те, кто твердо уверен, что хозяева жизни — они.
Массовость — торжество инстинктивного в нас. Безотчетное стремление к стадности — вот как определяется масса. Масса не безумна, а безотчетна. В результате манипуляция штампами (вроде «свобода», «братство», «демократия», «прогресс») может побудить толпу на всё, что угодно, — от душевного подъема до еврейского погрома.
Не толпу отвергал Ницше, а универсалию толпы, гнездящуюся в каждом. Я знаю, он этого не говорил, но это правда, которую бы он принял. Ницше страшился не конкретной массы, не Фрицев, Джонов или Иванов, он боялся обществ, где универсалия эвримена, живущая в любом, подавляла бы универсалию Человека, где компонента стада побеждала бы компоненту поводыря, где волчья стая загрызла бы матерого, а обезумевшее стадо — растоптало упавшего трубача.
Все гении во все времена предостерегали: человек, не выпускай на волю свою толпу, берегись затаившегося в тебе скотства, надень намордник на свой звериный оскал.
Прислушались ль?
Тоталитаризм — это стадное в нас, выпущенное на волю.
Нет, не в том дело, что народ захватил власть, идиоту ясно, что власть захватывает не народ, а конкретные люди. Дело в другом: в тоталитарных обществах захватившие власть эксплуатируют не наше величие, а нашу низость.
Что — в нашем обществе стало меньше гениев, талантов, героев? Но где же они? Где наша мудрость? — Она погребена в каждом под тем, чего требует от нас и в нас быдло — изнутри и извне. Пекус во мне рождает страх, лесть, мимикрию. Я — мудрец, но подчиняясь выпущенному на волю и торжествующему быдлу — в себе и везде, — я серею, становлюсь как все, лезу в свою нору. Общество нор. Все — в катакомбах... Сверхчеловеки, рассаженные по улиточным скорлупкам, расставленные по стойлам. Нет, не расставленные — добровольно, с криками «ура!» принявшие норы и стойла под влиянием пекуса, взыгравшего в душах.
Народ нет надобности славить — он славен тем, что — народ, все мы. Народ не надо любить, ибо любить можно лишь конкретных людей. Народу не надо льстить, ибо лесть разлагает, превращает народ в массу. К народу надо относиться как к народу — без сантиментов и императивов: народу надо отдавать должное — то, что он заслужил.
В этом я согласен с автором  Н е с в о е в р е м е н н ы х  м ы с л е й.
Порицая наш народ за его склонность к анархизму, нелюбовь к труду, за всяческую его дикость и невежество, я помню: иным он не мог быть. Условия, среди которых он жил, не могли воспитать в нем ни уважения к личности, ни сознания прав гражданина, ни чувства справедливости...
Любой народ талантлив, своеобычен, неповторим. Но в любом народе, как и в любом человеке, добро и зло — сосуществуют, в каждом — своя мера. И когда этот талантливый, своеобразный, великий народ дает волю скотству, то... получаемся мы. И тогда случается так, что многие «сверхчеловеки» первыми начинают реветь как носороги Ионеско. Заревел — получи, не дорос до рева — таись.
В революции масс победил не народ — победило скотское в народе, плебейское в каждом из нас. Вопреки всем усилиям мы скатываемся ко все большему скотству и другого не дано: это справляет свою тризну торжествующий зверь Джордано Бруно.
Масса не народа, а человеческого состояния, говорил Ясперс.
Выполнять какую-либо функцию, которую можно рассматривать как полезную для масс, считается в настоящее время обязательным... Массы — наш властелин; и каждому, кто не боится признать факты, понятно, что его существование стало зависеть от массы и что мысль о ней неизбежно определяет его дела, заботы и обязанности... Масса, даже если она умеет членораздельно выражать свои мысли, всегда стремится к уничтожению духовного начала и человечности. Это жизнь без экзистенции, предрассудок без веры. Масса может подавить всё; она не терпит независимости и величия, она имеет тенденцию превращать людей в автоматически действующих муравьев... Власть масс порождает универсальный жизненный механизм, который оказывается разрушительным для подлинно человеческой жизни.
Когда Марсель писал, что Киркегор и Ницше доказали не только логическими доводами, но и испытаниями своей жизни, что настоящий философ не может быть общественным человеком и что он сбивается с пути каждый раз, как позволяет вырвать себя из одиночества, являющегося его призванием, когда Марсель писал это, он имел в виду даже не антагонизм между личностью и обществом, а само наличие этих двух универсалий, равно имеющих право на существование и подавление которых чревато опасностью и для индивида, и для общества. Мы подавили всех этих одиночек — и что?..
Самая большая клевета на гениев боли — приписанное им презрение к «черни». Но гении потому и презирают чернь, что носят ее в своей душе. Когда мы говорим, что отличие Достоевского от Киркегора в том, что первый был убежден в природной порядочности простого человека, а второй презирал его, мы нагло лжем. Суть Достоевского — в значительно большей — по сравнению с Датским Сократом — силе выдавливания черни из собственной души. Свидетельство тому —  З а п и с к и  и з  п о д п о л ь я. Презрение к черни, как вытравливание ее из себя. Судя по Достоевскому — безрезультатное. Судя по Киркегору — возможное...
Это надо знать: любое утверждение имеет ограниченную общность. Говоря о массе и элите, я не определяю их, ибо определения сделают эти понятия антонимами, тогда как на самом деле они во многом совпадают. В век масс элита — пекус; главная особенность тоталитаризма — вульгаризация элиты. Так что важны не определения, а ощущения, солидарность с аристократической концепцией человека или вера в «передовой класс».
Так начнем же с того, чего не существует, чего почти не существует, что своим существованием отрицает свое существование, — с массы.
Майрена, демократизм которого находится вне подозрений, говорил:
Мы не притязаем на роль учителей масс: Да пропади они пропадом — массы. Мы обращаемся к человеку, и это единственное, что нас интересует; к человеку во всех значениях этого слова; к человеку in genere, как представителю рода, и к отдельному человеку, к человеку в его основной человеческой сути... В наши дни надо говорить всё. Поэтому те самые люди, которые защищают человеческие толпы от посягательств самых гнусных эксплуататоров, превратили понятие «масса» в категорию социальную, этическую и даже эстетическую. А это уже явный абсурд. Представьте себе, чем могла бы быть педагогика для масс. Обучение ребенка-массы. По сути она была бы педагогикой самого Ирода — чем-то чудовищным.
Масса — всего лишь сатанинский платоновский эйдос, универсалия номиналистов. Она сродни фундаментальным квазиявлениям науки, которые обладают свойствами, не существуя, и несуществованием объясняя существующий мир.
Да, масса — абстрактнейшая из абстракций, квазимир, будто бы и вообще не существующий, но ежеминутно вторгающийся в реальность каждого, чтобы распять, уничтожить, просто лишить спокойствия.
Масса — часть нашего «я», и ненавидящий массу, если он честен, должен прежде всего проклясть ее в себе самом, как это делали величайшие мудрецы, обнажавшие свое подполье, тот же Киркегор — своей экзистенцией, тот же Ницше — своим сверхчеловеком.
В мире, ориентированном на борьбу противоположностей, питаемом насилием, в мире двух красок, в мире, допускающем только добро и зло, да и нет, в этом мире больше ничего и не существует, кроме двух люто ненавидящих друг друга экстремизмов: масса — это всё и масса — это ничто. Первый мнит себя гуманизмом, второй аристократизмом, но то и другое — разновидности скотства.
Скотство №1: масса — это конец всего, радикальное Ничто.
Скотство №2: народ — мудр и велик, ибо он мудр и велик настолько, насколько нужно.
«Я люблю мужиков: они недостаточно учены, чтобы рассуждать превратно». «Народ никогда не бывает виноват». «Где народ, там и правда». «Народ не ошибается». «Народ не обманешь». «Народ не дрогнет». Народ... — Нам еще предстоит научиться не льстить народу. Ибо сделка с толпой так же дурно пахнет, как и она сама... Но и снисходительно-презрительный тон по отношению к маленьким людям за то только, что они маленькие люди, не делает чести человеческому сердцу. Не делает потому, что мы слишком хорошо знаем «больших»...
В недрах народа, в еще не отделенном от него персонифицированном гении рождаются мифологические первоосновы творчества, народная лирика, музыка, гармония. За народностью кроются огромные пласты культуры, дающие Глинку, де Фалью или Лорку. И если после Киркегора, Лебона, Ницше, Ортеги массовое — синоним стадного, то не потому, что плебейское, а потому, что искусственно нивелированное, уравнявшее выдающееся и идиотское, растворившее личностное, убившее индивидуальное. Страшен не народ, страшна податливость народа тарантулам, то есть тем, кому выгодно принизить народ до своего плебейства. Страшны утопия, рационализация, большевизм, фашизм, обманутый ими «передовой класс», страшна ориентация массы на ту дурную общественность, диагноз которой поставил Киркегор.
Не видеть привлекательных сторон народа — колоритности, мощи, самобытности, изобретательности, загадочности, ярмарочности, простоты, открытости, великодушного чуда присутствия людского — нельзя. Но стоит этому щедрому дару культуры и природы приобрести какую-то одну социальную окраску — красную ли, коричневую ли — и мы уже слышим чеканный шаг, видим перекошенные злобой лица, лес вздернутых рук и... до нас доносятся проклятия миллионов жертв.
Величайшая из трагедий: народ, обращаемый дьяволами в чудовищную организованную массу. Опыт показывает: это несложно...
И вот рожденные в мире этикеток, воспитанные штампами и кличами, вскормленные «гуманизмом», мы начинаем пускать слюни от одного слова «народ». Значит: уже успели растлить.
Народ — двуликий Янус: одно лицо мудрое, естественное, другое — грубое и жестокое, и этих двух лиц — миллионы. Не удивительно, что Фернан Жирарден восхищался величием духа и добросердечием народа и ненавидел его переменчивость.
Нет, народ — вселикий Янус. И только расстояние скрывает эту многоликость за бесформенным пятном. Но серая масса, к которой издали можно относиться как угодно, по мере приближения обретает черты, формы, характеры, и вот тут-то необходимо освободиться от штампов.
Единое тело массы — наглый обман. Это кажущееся тело, масса — ложь. Только человек — правда, какой бы она ни была.
«Я ненавижу и презираю это животное, именуемое человеком, хотя сердечно люблю Джона, Питера, Томаса и так далее», — вот искренность, вот гуманизм, вот человечность. Мой любимый афоризм, после которого я прекрасно понимаю Мережковского с его «враг народа — вот кто его единственный друг».
Существуют низшие и высшие инстинкты. Низшие — от эволюции, высшие — от культуры. Низшие — жажда господства, насилие, подавление, высшие — жажда творчества, созидание, милосердие, любовь.
В любой период истории у огромного большинства людей господствуют низшие инстинкты, но безудержность их проявления обуздывается моралью. Мораль связана с высшим инстинктом.
У иных людей господство низших инстинктов сменяется господством высшего.
Низшие инстинкты, сообразно своему назначению, стремятся сохранить жизнь биологической особи. Высший инстинкт жертвует реальной жизнью особи во имя воображаемо-реальной жизни.
Это значит — во имя вечной, потусторонней жизни, или во имя бессмертия души, или во имя своего учения: так у натур религиозных. Во имя нравственности, т. е. торжества добродетели: так у натур моральных. Во имя совершенства художественного творения или полного выражения в нем своего художественного гения: так у поэтов-художников. Во имя торжества истины, своей системы философии или своего учения: так у мыслителей, философов. Во имя научной истины: так у ученых и т. д.
Презирать массу — почти всегда презирать в ней себя, ибо масса суть множество, к которому принадлежит каждый. Льстить массе — льстить себе, ибо она лишь гигантский умножитель моего порока или греха. В конце концов, в каждом человеке живет тот же дух, что и во мне.
Никто не больше никого.
«Ни один человек не существует изолировано, все мы глубоко погружены в человеческую массу. Индивид — фикция».
Народ, писал Пришвин, — вовсе не  в и д и м ы й  народ, а  с о к р о в е н н о е  в нас, подземное, закрытое тяжелыми пластами земли.
У просветителей мы заимствовали покровительственный аристократизм в отношении к массе: народ-де нуждается в отеческом воспитании, способном облагородить необузданные порывы. Мы и ощущаем себя благодетелями-наставниками, указующими смысл и путь. Правда, на сам народ нам наплевать — отсюда эти черствость, высокомерие, хамство. Воспитанный в атмосфере реального пренебрежения и всенаплевательства, я особенно остро реагирую на ложь, на всю эту фразеологию «во благо народу».
Даже самым фанатичным поклонникам масс не придет в голову писать историю безликости. Даже если бы история была только историей толп, а не героев, рвущихся на ее страницы, толпы все равно остались бы за кулисами, даже статисты имеют имена. Даже войны, эпидемии, кризисы, страдания и радости миллионов, горе и торжество народа становятся реальностью не вообще, а будучи отнесенными к каждому, к тебе, и тебе, и тебе.
Народ поймет! — горделиво глаголет народный хам, но понимает не народ, а человек. И когда хам говорит: народ требует, народ согласен, народ верит, каждый задается вопросом: а я?
Поздний Достоевский, Николай Успенский резко выпячивали темные стороны жизни и психики масс. Это было как бы предупреждение нивелляторам: если хочешь облагодетельствовать народ, принимай его таким, каков он есть — марейским, то есть и злобным, и мстительным, и недалеким. «Тут надо поступать, как поступает сам народ, который «не отрицает преступления», однако твердо знает, «что и сам он виновен с каждым преступником».
К массе и относиться надо, как Достоевский: чем больше грехов открывать, тем крепче верить в Ивана и Петра.

ВЛАС

Богатырь проснулся и расправляет члены; может, захочет кутнуть, махнуть через край. Говорят, уж закутил. Рассказывают и печатают ужасы: пьянство, разбой, пьяные дети, пьяные матери, цинизм, нищета, бесчестность, безбожие. Но вспомним «Власа» и успокоимся: в последний момент вся ложь, если только есть ложь, выскочит из сердца народного и станет перед ним с неимоверною силою обличения. Очнется Влас и возьмется за дело божие.
Вот только вопрос: сбудется ли пророчество нашего гениального Власа?
Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи бриллианты. А ведь не все же в народе мерзавцы, есть прямо святые...
Зная массу, как ее знали Ницше и Достоевский, можно проникнуться презрением к ней, а можно увидеть в ней спасение. Нет ничего легче, чем осудить стадо, ибо — быдло. А вот разглядеть в толпе — лица, понять их единокровие с пастырями, тождественность героев и толп — вот задача! Знать массу и любить — вот гуманизм!
Самый забитый, последний человек есть тоже человек и называется брат мой!
Эта сфера — не просто сфера поляризации, а экстремальный случай почти абсолютною несовместимости: либо масса — чудовищна, либо — великолепна. Сущностью марксизма является даже не учение о революции или доктрина Прекрасного Нового Мира, а отношение к массе как к высшей созидательной силе. С одной стороны — мудрецы, видящие в массе страшную, бездумную, разрушительную стихию, с другой — утописты, столь щедрые на неуемную и ненужную лесть.
Но нет ни героической личности, ни безликого человека массы — есть спектр с бесчисленностью переходов и состояний. Масса не антипод элите, ибо в каждом — и то, и другое. Важны пропорции.
Шарахаться от охлофобии к элитаризму неумно. Коли на то пошло, то, при всех отрицательных качествах человеческих толп, реальное зло — от жестокостей тирании до чудовищности атомных бомб — коренится не в скотстве масс, а в необузданности «сверхчеловеков».
У меня такое же отношение к аристократии, как у Фонтане: понимание ее необходимости и ее... бездушия.
Народ не имеет разума, но аристократы не имеют души.
Отсюда — плюрализм Марселя и Франкфуртской школы, выступающих и против массового общества, и против гипертрофированного индивидуализма.
Нет, что-то не так: нет элиты — нет культуры. Неразвитость элит — причина отсталости. Народ не может быть богоносцем, если элита — неврастеники и нигилисты... Потому-то и остались только следы народа, что не было станового хребта культуры. Источник вдохновения для поэтов — был, а самих поэтов — к стенке... Вот и результат...

НЕ ИЗ КОГО ВЫБИРАТЬ...

Нет, не стоит бранить интеллигенцию — просто она в условиях рабства не успела трансформироваться в элиту. Но не стоит бранить и чернь.
Мы постоянно забываем о том, что бранить чернь — значит опускаться до ее уровня.
Человеческое достоинство — без него мы остаемся животными. Но что есть человеческое достоинство? Не будем, уподобляясь утопистам, пророчествовать о немедленном или скором очеловечивании. Но поймем: мыслить массу как человеческий материал — это и есть высшая стадность.
Стремительно развивающееся движение масс переполошило интеллектуалов: «Посредственность берет перевес; наш век теряет величие». Во взрыве массового энтузиазма они почувствовали угрозу. Чему? Культуре, разрушению башен из слоновой кости, дурному прогрессу хамства, собственному бытию? Но была ли угроза? Страшна не масса, ибо именно в ней — весь потенциал человечности, страшно использование массы в корыстных целях, страшна игра на отрицательных качествах массы.
Массой нельзя пренебречь, ибо история — это не история человека значительного, а явно история среднего человека, «чей смущенный и двусмысленный лик накладывает на мир свой отпечаток».
Ведь среднее есть всегда и что-то вероятное, и эвримен — это сгусток всяческой вероятности.
Статистика говорит чуть иначе: максвелловское распределение.
Беда в другом: в том, что нашими усилиями «вероятный человек» все выше поднимается на место «истинного человека», делает пустыми фантазиями все разновидности — ницшеанства, марксизма, ленинизма.
Чудовищное преувеличение — сакрализация массы. Но еще большее заблуждение — фетишизация сверхчеловека. Чернь — снобизм, филистерство, конформизм, стихийность, забрасывание микельанджеловского Давида камнями. Но и шаман, мессия, вождь — квинтэссенция черни.
Даже гений — экстракт толпы: раствори его в пропорции 1:1000 — и получай эвримена. Гениальность тем и опасна, что экстрагирует всё слишком человеческое: ум — в такой же мере, как насильственность, откровение — в такой же мере, как заблуждение.
Видеть в массе только противника духа, как видели Шопенгауэр и Ницше, — такая же крайность, как и находить в ней его воплощение. Но «на текущий момент» первая крайность куда ближе к истине, нежели одухотворение массы, ибо прогнозы Киркегора, романтиков, Бруно Бауэра, Буркхардта, Ницше, Лебона, Сантаяны, Бердяева, Мережковского, веховцев, Ортеги — сбылись, а Руссо и Мавра — нет.
Поскольку все идеи, так или иначе обожествлявшие массу — утопией, Просвещением, марксизмом, сверхчеловечеством, свободой, равенством, братством, единением и т. д., — оказались ложными, возникает вопрос: как быть? Как, не разобщая массу на атомы, сохранить коллективизм, как, сохранив коллективизм, устранить конформизм, как, устранив конформизм, обеспечить человечность?
Работать! Веками! Тысячелетиями! Вечно! Лучшие из лучших, выделившиеся из массы, должны рекрутироваться на эту службу и не эпизодически, не компаниями, не от случая к случаю — всегда!
Очередная утопия? Очень похоже... Причем самая утопичная из утопий.
Но другого пути нет! Фокусы йехуизма, фашизма, всех разновидностей тоталитаризма показали — нет! Но и сил на эту утопию у нас тоже нет... Нам вынь да положь... Нам — сверхчеловека, сверхчеловечество, сверхразум — и немедленно!
Высшая, единственная из утопий: уединенные всех времен, объединяйтесь! Уединенные — порознь и ничего друг о друге не знающие, но творящие одно.

ПЛЭТ И ЧЕРНЬ

Procul este, profani *.

П о э т
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий.
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы всё — на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нем не зришь.
Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?
Печной горшок тебе дороже:
Ты пищу в нем себе варишь.

Ч е р н ь
Нет, если ты небес избранник,
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй:
Сердца собратьев исправляй.
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы;
Гнездятся клубом в нас пороки:
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.

П о э т
Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело:
Не оживит вас лиры глас!
Душе противны вы, как гробы.
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, топоры; —
Довольно с вас, рабов безумных!
...........................
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

А. С. Пушкин не скрывал своего отрицательного отношения к черни и раз за разом возвращался к больной теме. Лермонтов бросал в глаза пестрой толпе «железный стих, облитый горечью и злостью»:

С тех пор, как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья,
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья...
С. Городецкий:
А там внизу стооко, лихо
Вопит и плещет зверь-толпа:
«Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами,
Ты поднят нами из низин,
Ты вспоен нашими страстями,
Ты там не смеешь быть один!».
И. Северянин:
Гниет, смердит от движущихся
                          трупов
Неразрушимо вечно город Глупов —
Прорусенный, повсюдный, озорной.
Иудушки из каждой лезут щели.
Страну одолевают. Одолели.
И нет надежд. И где удел иной?
Так мы подходим к нашему времени и современному поэту:
Подавляющее большинство,
пахнешь ты, как навозная роза,
и всегда подавляешь того,
кто высовывается из навоза.
Удивляющее меньшинство,
сколько раз тебя брали на вилы!
Подавляющее большинство,
скольких гениев ты раздавило!
В подавляющем большинстве
есть невинность преступная стада,
и козлы-пастухи во главе,
и тупое козлиное: «надо!».

А что на сей счет думали древние греки? Рабство отнимает у человека лучшую часть его доблестей, считал Гомер. Древние философы давали клятву олигарха: «Я буду врагом народа и сделаю ему все то зло, на которое буду способен». Ни в  Г о с у д а р с т в е Платона, ни в  П о л и т и к е  Аристотеля смердам места нет. Аристокл не просто лишал чернь прав, но даже дара речи — запрещал в своем государстве олигархам говорить с ущербными и убогими.
Первое, что Рим заимствует у побежденных греков — их аристократизм. Когда Цицерон восклицает, что вещь, сама по себе не постыдная, становится таковой, когда ее прославляет плебс, а Деметрий сравнивает глас народный, исходящий у толпы верхом, не отличающимся от того, который выходит низом, то это все еще отголоски гомеровского  У л и с с а .
Ладно, то была эпоха рабства... Стоило наступить Ренессансу, и... Стоило наступить Ренессансу и Джордано Бруно, великий Бруно, уже пишет своего L a  b e s t i a  t r i o n f a n t e *. Толпа, пишет он, — это торжествующий зверь. Единственное деяние, достойное человека, — это изгнание торжествующего зверя. Человек, пишет он, не может по-настоящему любить красоту и истину, если он не питает отвращения к толпе. Потворствование ее вкусам влечет к невосполнимым потерям, заявляет отважный Ноланц.
Писать книги для idiotae?
Масса — «ничтожнейшая пыль под ногами выдающихся людей».
Если художник ищет благосклонности толпы, он не может не заразиться от нее присущим ей фетишизмом и самообманом. До тех пор, пока он не освободится от дурного внешнего воздействия, он не станет большим художником. Истина зависит исключительно от нас самих.
В сущности, весь английский гений — от Потрясающего Копьем, от Донна и Драйдена до Уэллса и Хаксли — не просто презирал плебс, но создавал великие творения, изобличающие непоследовательность и произвольность калибанов. Драйденовский Неандр говорил:
Если под народом вы разумеете толпу, чернь, то безразлично, что она думает. Иногда она права, иногда заблуждается. Ее суждения — не больше как лотерея.
Мистер Блетсуорти и мистер Парэм, Бэлпингтон Блэпский, тьюперы, илиджи, пруфроки, премудрые пескари, man in the street, common man, опора нации и выразители ее духа — все они только питательная среда тоталитаризма. Об этом — Ш у т о в с к о й х о р о в о д и П р е к р а с н ы й  н о в ы й м и р. Об этом искусство боли, драма абсурда, Джойс, Пинтер, Симпсон, Беккет, Элиот.
Масса чудовищна — видим мы на картинах Босха и Брейгеля; масса ужасна, вторят картинам фильмы Феллини, Бунюэля, Бергмана: ущербный жалкий, калечный сброд, уродливые, рахитичные ублюдки, вырождающееся племя.
Масса чудовищна — читаем мы в стихах Бертрана, Бодлера, Верлена, Лотреамона. Масса животна, ее идеал — совокупление и жратва — не таков ли смысл  Ц в е т о в  З л а ?
Масса чудовищна — слышим мы от разноязычных мудрецов... Паскаль, Киркегор, Шопенгауэр, Карлейль, Ницше, Лебон, Тард, Ибсен, Вебер, Сигеле, Хайдеггер, Ортега-и-Гассетт, Камю, Ануй, Флюеллинг...
Если даже у Брехта — О р л е а н с к а я  Д е в а  с к о т о б о е н... Если даже у Эмерсона — «Толпа груба, глупа, необразованна. Мне не по нраву толпа!».
«Я не люблю миллионы неотесанных, ограниченных, пьющих бездельников. Долой это преклонение перед толпой, и пусть лучше будет достойное голосование отдельных людей, руководствующихся своей честью и совестью».
Существует от века две породы людей: «Одна — многочисленная, плодовитая, счастливая, тесто грубого замеса; это она жует свою колбасу, рожает детей, трудится, не покладая рук, считает гроши, в счастье и несчастье, в мор и в войну, и так до скончания веков; люди, созданные для жизни, люди на каждый день, люди, которых трудно представить себе мертвыми. И есть другие — благородные, герои. Те, кого легко вообразить с кровавой дырой на голове, в сопровождении почетного эскорта в минуту триумфа или под охраной двух жандармов: это хрупкая корочка».
Правитель Креон и принцесса Антигона противостоят народу, представленному стражами, «неплохими парнями». «От них пахнет чесноком, кожей и красным вином, и они лишены всякого воображения. Это всегда невинные и довольные собой помощники правосудия».
Мы могли бы детально, шаг за шагом, страна за страной, эпоха за эпохой, проследить, как происходил этот непрекращающийся поход против la bestia trionfante, но надо ли это делать?
Много тысяч плебеев — на одного аристократа, много миллионов — на одного князя; и большинство — это толпа, стадо, быдло, сволочь, писал Шопенгауэр, предвосхищая Милля, Токвиля, Буркхардта, Сантаяну, Ортегу, Адорно, Питера Виррекка.
Сложные и через самое удовлетворение их постоянно осложняющиеся потребности человеческого рода делают необходимым, чтобы бесконечно большая часть его проводила свою жизнь за грубыми, физическими и вполне механическими работами. Какую бы пользу принес таким людям живой ум, пылкая фантазия, тонкое мышление и глубоко проникающая изобретательность? Эти свойства сделали бы таких людей только несчастными и непригодными к жизни. Именно поэтому-то природа и была так бережлива и скупа в раздаче самого драгоценного из всех своих продуктов.
Что это? Гордая правда? мизантропический страх? аристократическое презрение? проклятье изгоняемого? реальность факта?
Не будем отвечать... Обратимся к свойствам этого торжествующего зверя — толпы.

ДУША МАССЫ, ИЛИ КАЛИБАН ГОВОРИТ

Я спросил, каково имя деспота-узурпатора. Он ответил, что, насколько помнит, имя ему — Толпа.
Э. По

Человек-масса — это примитив, проскользнувший через кулисы на сцену цивилизации.
Х. Ортега-и-Гассетт

С чем боги в королях мирятся,
                      что приемлют,
То в низкой черни отвергают.

Народ, во имя народа, именем народа. А что такое народ? Сколько убийц и живодеров действовали от его имени? Сколько — во имя народа — народ уничтожали?
Ссылками на свойства народного духа слишком много злоупотребляли. А сколько его, этот дух, эксплуатировали — друзья и враги? Сколько раз, славя, пытались уничтожить — национальный колорит, многообразие, инициативу, конкуренцию, лучшие устремления?
Два компонента личности: индивидуальность и массовость. Одна повернута к обществу, другая — от него, одна социализирована, другая — асоциальна, одна растворяется в толпе, другая — толпу не приемлет, одна — признак силы, другая — удел слабости. Всё, что человек производит — от предметов потребления до элитарной культуры, есть отражение этих двух компонентов личности.
Масса неуничтожима потому, что находится в душе каждого. Когда Э. Фромм говорит, что элите присущи садистские наклонности господства, а массе мазохистские наклонности подчинения, это — от сосуществования одного и другого. Бегство миллионов от свободы к авторитарным диктатурам, готовность подчиняться им и даже получение удовольствия от такого подчинения — результат торжества массового над индивидуальным.
Чувство неполноценности и воля к власти — вот те доминанты личности, считает Адлер, которые делят людей на массу и элиту.
Говорят: глас народа — глас Божий. Но это не так. Народ переменчив, подвержен волнениям, он редко судит правильно. Дайте волю многим, и они будут подавлять немногих.
Не будем же следовать Августину Нифусу — мыслить, как ученые, а говорить, как толпа. Будем говорить толпе то, что мыслим, как ученые.
Плюральность требует уравновешенности. Как бы мы ни пытались уравновесить свойства массы привлекательными качествами народа, есть одно обстоятельство, которое нарушает любое равновесие: поведение масс и народов при тоталитарных режимах, имманентный макиавеллизм масс. Как нам не пытаются внушить, что за фюрером шли гомосексуалисты, педерасты и уголовники, мы-то знаем... Показатель поведения масс при тоталитаризме: количество активных функционеров плюс молчаливое большинство плюс «перекованная интеллигенция» — и всё это, деленное на число диссидентов — это и будет индекс черни. А сколько этих диссидентов? Процент? Два? И процента не наберется... Даже тысячной процента... Значит, нужно знать те свойства масс, которые объясняют этот далеко не экстремальный феномен: черную, коричневую, красную, желтую и иную чуму.
Человек-масса — это естественный, природный тоталитарист, плодородная почва для демагогии и растления малолетних. Сила, которую он собой представляет, массовость, которой он славен, открывают демагогу, провокатору и некрофилу прямую дорогу к захвату тоталитарной власти. Под этим углом зрения тоталитаризм есть восстание человека-массы против цивилизованного общества; оно господствует над ним, предписывает ему нормы поведения, которые он не может или не хочет выполнять.
Не зная этого, нельзя понять собственную революцию.
Итак, свойство номер один — безмыслие. Еще Аристофан восклицал:
О Демос, ты имеешь большую силу! Пред тобой всё склоняется, пред тобой всё содрогается от страха, как перед тираном. Но ты способен поддаваться искушениям, любишь лесть, и обдурить тебя очень легко. Тех, кто красиво говорит, ты слушаешь, восторженно открыв рот, а разум твой тем временем гуляет где-то далеко.
Вот свидетельства, более близкие нам по времени.
Г.Лебон:
Главные отличительные признаки находящегося в массе индивида таковы: исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательной личности, ориентация мыслей и чувств в одном и том же направлении вследствие внушения и заражения, тенденция к безотлагательному осуществлению внушенных идей. Индивид не является больше самим собой, он стал безвольным индивидом.
З. Фрейд:
Масса импульсивна, изменчива и возбудима. Ею почти исключительно руководит бессознательное.
Дж. Оруэлл:
В некотором смысле мировоззрение партии успешнее всего прививалось людям, не способным его понять. Они соглашаются с самыми вопиющими искажениями действительности, ибо не понимают всего безобразия подмены и, мало интересуясь общественными событиями, не замечают, что происходит вокруг. Непонятливость спасает их от безумия. Они глотают все подряд, и то, что они глотают, не причиняет им вреда — не оставляет осадка, подобно тому как кукурузное зерно проходит непереваренным через кишечник птицы.
Душа массы первобытна и дремуча, мысль заторможена. Люди готовы забыться в труде, лишь бы избавиться от необходимости думать (не потому ли в  Ц а р ь - Г о л о д е  рабочий мускулист, но безумен?). Впрочем, мы пошли дальше: ничего не делать и ни о чем не думать еще лучше...
Дух не аддитивен, интеллект толпы всегда ниже интеллекта ее членов. Когда же от толпы требуют единого порыва, то вовсе сводят его к нулю.
У толпы мало мыслей, но они в ней крепко держатся, и ей не надоедает их повторять.
(Ассоциация: наши вожди были людьми нескольких мыслей толпы, в этом крылся залог их успеха, и в этом же — причина поражения).
Толпа не рассуждает, ею движет инстинкт. Поэтому, чтобы овладеть толпою, достаточно заставить ее полюбить себя или возбудить ее страх к себе. — Говорит имярек.
Масса, писал Фрейд, ленива и не сознательна, она не любит отказа от инстинктов. Только принуждение или игра на этих инстинктах позволяют управлять ею.
Но вместе с тем толпа альтруистична и самозабвенна. Размышление ведет к эгоизму, инстинкт — к великодушию.
Одна из основных особенностей, отличающих личность от толпы, состоит в том, что первая всегда руководствуется личным интересом, тогда как толпа редко подчиняется эгоистическим побуждениям, а чаще всего повинуется интересам общественным и бескорыстным.
Лебон говорил, что даже жестокие эгоисты и эготисты, собираясь воедино, становятся сентиментальными и милосердными в своем едином порыве, который, однако, рассеивается вместе с толпой.
Мне представляется, что в данном случае Лебон привнес в психологию социализма пережитки капитализма. Наша масса никогда не была милосердной. Никогда после 1917 года. Во всяком случае, всех «бешеных псов» псы здоровые терзали с упоением...
А вот критерий массовости, данный Хаякава:
Если в каждой данной ситуации вы усматриваете лишь то, что и другие, вы — человек массы.
Массовость — удел копирующих, слабых собственным умом. Поступая как другие, мы поступаем как стадо.
Для Киркегора и Ницше господство масс еще было предчувствием, Ортега и Лебон были свидетелями зарождающегося массового общества и массового сознания, мы жили в нем. Но именно они описали главную особенность массового общества: добровольный отказ миллионов от самостоятельного мышления, от ответственности, от собственных «я». В тоталитарном государстве ответственность за действие перепоручается вождям, человек же покорно соглашается стать винтиком государственной машины, смиряется с правом никогда не быть правым, отказывается от культуры и от самого себя.
Масса — это то, что чувствует себя «как и весь мир», и, однако, не страдает от этого, а испытывает удовлетворение от чувства идентичности с другими.
Vulgus vult clecipi. Народ хочет быть обманутым. Масса нуждается в Кокейнах и в вымышленных объектах ненависти.
«Какое счастье для правительства, откровенно признавался преступник №1, что люди не думают. Если бы это было иначе, общество не могло бы существовать», — Гитлер часто возвращался к этой мысли, выражая свое восхищение и благодарность немцам за ту вдохновенную безропотность, с которой они терпели режим.
Никогда, почти никогда эти маленькие люди не спрашивают, почему, — почему происходит всё, что они должны вытерпеть. Они ненавидят друг друга, этого им довольно.
На человека массы действуют не политические учения, а гипноз учителей, не политические реалии, а фантазии вождей, не дела, а мифы.
Массы не рассуждают, пишет Г.Лярдо в  З о л о т о й  о б е з ь я н е,  они способны только к слепой борьбе, воодушевленные желанием, обидой, памятью несведущих. Система угнетения побуждает их не рассуждать.
Масса ненавидит сомнение, ее логика примитивна. Она принимает лишь энергичное утверждение или отрицание.
Нацисты, отличавшиеся прямолинейностью и умением играть на низких чувствах толпы, хорошо овладевшие психологией масс, не скрывали:
Большинство народа всегда было глупым и грубым и никогда не имело цели. Оно охотно дает обманывать себя фантазерам и политическим жонглерам.
Фашизм, коммунизм, шовинизм страшны не психопатологией, а нормой — нормой «соблазнения масс» человеконенавистническими идеями. Буйнопомешанного можно «смирить» специальной рубашкой, но как сдержать одураченную толпу вполне нормальных «средних» людей?
Действуя умело, твердо, целенаправленно, обладая средствами информации и средствами насилия, можно превратить средних, обыкновенных людей в совершенных чудовищ. Ведь средний человек слаб, пластичен, лабилен, его способность противостоять угрозе, насилию, боли совершенно незначительна...
Йехуизм опасен именно своей обыденностью, этой чудовищностью середины...
Кстати, сами вожди толп — их детища. Вот почему толпы столь снисходительны к ним.
Все великие революционеры — провокаторы толп.
Сущность власти — умелая манипуляция толпой.
Толпа — стихия для осуществления власти. Понять власть, не поняв толпу, нельзя. Власть — умение владеть толпой, располагать ее к себе, запугивать, натравливать на неугодных...
Определение эвримена, в сущности, просто: индивид, которому чуждо интеллектуальное усилие. И чем более чуждо — тем в большей мере man. Феноменальные успехи тоталитаризма, идеологии, пропаганды, газет, телевидения, поп-музыки, бульварного чтива зиждятся на примитивизме человека-массы. Широкой публике, считал Дебюсси, нравятся произведения, отличающиеся дурным вкусом.
Но это не просто неприятие Высокого и Прекрасного — это воинствующее невежество. Оно не просто не желает знать — оно жаждет осквернять. Наша синяя энциклопедия — потрясающий словарь таких осквернений. Сумма вандализма. И — не только духовного...
Известный советский историк Петр Андреевич Зайончковский говорил, что пытался составить списки оскверненных захоронений.
Гробница первого гражданина России Кузьмы Минина разрушена и уничтожена, и даже на месте Спасо-Преображенского собора, в крипте которого благодарная Родина определила некогда ему последний приют, снесенного в 1929 году, выстроен Дом Советов. Характерно, что в «Путеводителе по Волге» за 1937 год в разделе «Город Горький» нет даже упоминания о Кузьме Минине.
Могила любимца А. В. Суворова героя Отечественной войны 1812 г. князя П. И. Багратиона на Бородинском поле была не только ограблена, но и взорвана, дабы и костей легендарного полководца не осталось нам в наследство.
И т. д., и т. п. Без конца...
Это — при том, что труп главного осквернителя до сих пор хранится как святыня...
Множество упивается своей множественностью: эти люди довольны, когда придерживаются единообразных до неразличимости, взглядов; они чувствуют себя подобными и ободренными взаимностью; и они утверждаются, набираясь уверенности в общей «истине», подобно тому как животные в стаде трутся телами и разогреваются, обмениваясь своим равномерно разлитым теплом, говорит имярек.
Место личного суждения у них занимает или предрассудок, или чужое мнение... Своей мысли у них, конечно, нет, так как даже о себе они высказывают свои суждения только для виду — и при этом всегда искоса оглядываются на мнение других, которое, в сущности, всегда и бывает их тайным углом зрения... Почти все не носят других мнений, кроме краденых; они жадно пожирают чужие мнения, раз только до них доберутся, и потому гордо щеголяют в них, выдавая их за собственные мнения.
Масса и организуется по законам, сокрушающим личность.
Глубокие идеи никогда не воодушевляли массы. Народ можно принудить к послушанию, но его нельзя принудить к знанию. Даже в основу религии св. Фома кладет Стагирита, а не Аристокла, хотя последний гораздо более духовен. Фома Аквинский знал, что делал. Идеолог не может себе позволить такую малость, как углубленность. Пророчества тоже должны быть примитивны — все демиурги и бесноватые хорошо это знают.
Распространяется ли идея прогресса на культурный уровень массы? Есть ли основания ожидать, что в век телевизора и масс-искусства массы устремятся к интеллектуальным и духовным поискам? Можно ли к вершинам культуры подняться из уличной толпы?
Даже на примере передовых, культурных, демократических, богатых обществ мы знаем, что высокий уровень жизни слишком часто это пустой образ жизни.
Ясперовское определение массы: сама себя не сознает; не знает, чего хочет; однообразная и количественная; не имеющая традиций; беспочвенная и пустая; бездушная и бесчеловечная.
Ф. Кафка — Г. Яноуху:
Массы спешат, бегут по жизни, будто идут на штурм. Куда спешат? Откуда идут? Никто не знает. Чем ретивей они маршируют, тем недостижимей цель. Они только даром расходуют силы. И думают, что идут. На самом деле они — маршируя на месте — стремглав летят в пустоту...
Массе свойственна и очень импонирует фикция равенства, то есть всяческого — материального, духовного, умственного — уравнивания: каков ты, таков и я; чем я хуже других; что имеет другой, я тоже хочу иметь. Масса не терпит «величины и самостоятельности». Ее интерес поверхностен и не затрагивает основ. Масса не терпит выделения и требует типичности. Язык, мода, жест, нормы поведения, интересы — всё должно быть одинаковым.
Социальное нивелирует любое своеобразие, превращая его в необходимое однообразие.
Господство массы выражается в том, что она стремится всех подчинить себе. Это господство тоталитарно и осуществляется посредством организации, создания общественного мнения и фактического поведения большинства. Но не осознавая себя, масса не осознает и своего господина — того, кто знает, чего она хочет, и кто ей дирижирует.
Человеческая совесть, которая только и могла бы разобраться в том, что есть хорошо, а что дурно, была извлечена из человека, изъята, препарирована, превращена из субъективной принадлежности в государственную объективность. Ведь призывы: «СМЕРТЬ!», «РАССТРЕЛЯТЬ!», «УНИЧТОЖИТЬ, КАК БЕШЕНЫХ СОБАК!» и тому подобные провозглашались не только на собраниях, митингах да демонстрациях, но и в газетах, фильмах, журналах: сам воздух, которым дышали, был пропитан ненавистью, злобой и жестокостью. Люди моего поколения помнят безумие тех лет: мы сами вращали маховик Великого Террора.
13 января 1953 года на основании доноса провокатора были арестованы виднейшие медики по обвинению в умышленных убийствах ряда партийных деятелей. У меня сохранилась статья Ольги Чечеткиной («Правда» от 20.02.53) под названием «Почта Лидии Тимашук»:
«...имя врача Лидии Феодосьевны Тимашук стало символом советского патриотизма, высокой бдительности, непримиримой, мужественной борьбы с врагами нашей родины. (Когда провокатор или агент охранки такой символ, это тоже символично...).
...Старая пенсионерка Л. Козачук начинает свое письмо простыми материнскими словами: «Дорогая дочка нашей Родины!..».
«...Ученики Сочинской школы № 10 выразили свои чувства стихами:

Позор вам, общества обломки,
За ваши черные дела,
А славной русской патриотке
На веки вечные — хвала!».

Карл Ясперс не считал массу тождественной народу, но как быть с народом, который на любой клич отвечал «единством и монолитной сплоченностью вокруг родной партии и ее великого вождя»?
«Холуй буржуазии» К. Ясперс считал, что недоверие к народу представляет не меньшую угрозу, чем тоталитарность. Он считал, что как масса человек стремится к универсальному, как народ — к живому и незаменимому; как масса — мыслит в числах, уравнивает, как народ — видит иерархию ценностей и членение. Масса — результат деградации народа, у которого выпущен на свободу «торжествующий зверь». И вот тогда-то анонимное тело человека-массы погружается в космическое единое, реализуя всю жуть  М ы  или  П р е к р а с н о г о  н о в о г о  м и р а.
Носить в процессиях флаги и знамена и иногда отрубленные головы, насаженные на пики, оглашать воздух виватами или проклятьями, петь гимны или песни — вот почти всё, что толпы могли изобрести для выражения своих чувств.
Для толпы нет середины между проклятием и благоговением, между криками «да здравствует!» и «на виселицу!».
Воле силы противостоит воля бессилия, рождающая зависть, ненависть, злопамятство и месть. Но бессилие тоже имеет свою силу — массовость.
Масса — это те, кто сегодня истово верит в Бога, а завтра уничтожает иконы, храмы и монастыри, верит и уничтожает потому, что... как все.

Легковерие толп сродни их безумию.
                            Настроения у людей
Таковы, какие в душу в этот день вселит им Зевс;
И как сложатся условья, таковы и мысли их.

Человек был омассовлен всегда, но прогресс придал массовому в нас зловещность. Ни на что в прошлом не претендующее бесформенное человеческое множество вдруг похерило индивидуальность каждого и двинуло вверх человека, ничего собой не представляющего, но претендующего на всё. Конечно же, это удобно: человеку без индивидуальности хорошо в массе, здесь он может даже выдать себя за личность. Такой человек страдает, правда, некой раздвоенностью: он видит свою добродетель в том, чтобы думать и поступать «как все», и одновременно наделен тщеславием полуобразованности, толкающим его к управлению другими. Впрочем, раздвоение его не отягощает.
Тоталитаризм превратил массу, состоящую из личностей и судеб, из единиц, имеющих свою историю, своего Бога, свой характер, свой талант или порок, в массу, которая является лавиной частиц, тождественных и безликих, частиц в поле, направленных единым порывом — порывом к безрассудству.
Врожденное невежество, которое в «высокомерном дендизме» прозрел О. Уайльд, суть необоримая приверженность усвоенному с таким трудом. Масса всегда враждебна новому, она цепляется за свои предрассудки, противится всякому нежданному вторжению, всему непохожему на принятые нормы.
Среда умеренности и аккуратности. Всегда современная идиллия Молчалиных-Глумовых. Шаблонность, усредненность, обкатанность, уравновешенность.
Стадный инстинкт понуждает толпу с отвращением и ненавистью относиться к отклоняющимся с проторенного пути с той разницей, что в стаде возврат инстинктивен, тогда как в толпе эти гонения организуются — сверху и изнутри.
При всем своем безмыслии масса имеет множество имитаторов разума: инстинкт, чутье, самоцензура, прагматическая сметка, воля к жизни. Ими она всегда безошибочно распознает направление ветра. Санкции не нужны: с Барнабами всегда поступят так, как желательно Замку. А вот немногие действительно разумные, этих имитаторов не имеющие, — во все времена готовые жертвы. Ум Бруно всегда расшибается о великое безмыслие торжествующего зверя. Вот почему дураки не только выбирают дураков, но умеют склонить на свою сторону и умных, и деятельных.

*     *     *

Пел в священном безумьи народ.
М. Волошин

Свойство номер два — стадность, внутреннее рабство, глубинная тяга к тоталитарности.
Кафкианское постижение массы как тесно спаянных жителей деревни, обслуживающей Замок, всегда готовых осудить, кого следует, всегда единых, бессловесных и неотличимых друг от друга.
Барух Спиноза обнаружил, что масса — это лишенные свободы воли, всецело находящиеся во власти собственных аффектов, вожделений, страстей. Иными словами, масса — это неизжитая человеческая животность. Неразумие массы представлялось Спинозе ее главным свойством: «избавить толпу от суеверия так же невозможно, как и от страха».
Толпа разрушает, а не созидает.
Как там у Гегеля? — «Масса суть то, чем оказывается ее действие».
Масса аморальна.
Отдадим должное прямолинейности бесноватого из Линца, который прекрасно знал и виртуозно пользовался свойствами толп. Вот несколько выдержек из  М а й н  к а м п ф, положенных в основу практики тоталитарных систем:
Движущей силой всех гигантских переворотов являлись не научные открытия — они не воодушевляли массы, — а овладевавший массами фанатизм и иногда также подстегивавшая их истерия.
Восприимчивость масс очень ограничена, понимание — незначительно, зато забывчивость велика. Только того, кто будет повторять тысячи раз простейшие понятия, масса захочет запомнить.
Если уж врать, то врать беззастенчиво; крупной лжи поверят скорее, чем мелкой. Люди и сами иногда лгут в мелочах, но чересчур большой лжи они стыдятся. Поэтому им не придет в голову, что их так нагло обманывают.
Масса всегда к кому-нибудь примыкает, ибо, примкнув к клике, она чувствует себя сильнее и начинает из себя нечто представлять, говорил Гёте. Таков секрет массовых движений: отсутствие индивидуальности — причина партийности. Кому не хватает своей внутренней жизни, тот ищет ее смысл в массовом движении.
Масса всегда готова поддаться любому кликушествующему негодяю, который взывает к самому низменному в ней, поощряет ее пороки и грубость. История свидетельствует: масса, армия, толпа пойдут за кем-угодно и куда-угодно. Нужны клич и кнут. Так что дело за негодяем, кликушей, поводырем, вождем, полководцем...
Именно свойство стадности облегчит ему задачу: вести на убой. Откровенные фюреры в своих Библиях не скрывают это.
Почему масса благоволит своим палачам — Калигулам, Наполеонам, Бесноватым, Кобам, Мао, Пол Потам? Они сулят ей то, к чему она внутренне тяготеет.
Масса тяготеет к крутым вождям, а не к болтунам. Ей необходимы кнут и твердая рука, она теряется без узды. Тираны — любимцы масс, они так же необходимы толпе, как толпа тиранам.
Нахальство, кулак, наглость, бесцеремонность, плеть — вот что ценит масса. Обухом по голове — только решительно, всякий посторонится и еще почувствует себя виноватым.
Масса желает повиноваться и жаждет повиновения. Она ненавидит своих тиранов и благоговеет пред ними. Воскресающий время от времени культ Кобы, его портреты в домах и автомобилях — не только протест дня сегодняшнего против аморфных ничтожеств, это глубинное желание дня вчерашнего с его кровью, звериным страхом и раболепным пресмыканием.
Рожденный для господства может использовать массу, но он презирает ее.
Телепатическая вибрация, исходящая от вожака, эксплуатация националистических инстинктов мщения, обещание вседозволенности, раскрепощение агрессивных импульсов, слишком долго скованных законом и моралью, — таковы истоки терроризма и экстремизма масс. Ненависть, бомбометательная экспрессия нуждаются в анонимности и числе.
Масса удобна тем, что растормаживает мазохистские и садистские инстинкты и делает насилие анонимным. Безумие, разрушение, экстаз, жестокость свойственны больной личности и здоровой толпе. Когда масса пришла в движение, устоять не может никто: или двигаться вместе или быть раздавленным. Соучастие или мученическая смерть — такова альтернатива.
Тоталитарная «демократия» так же кастова и иерархична, как аристократия с тем, быть может, отличием, что это плебейские кастовость и иерархичность. Такая демократия плодит посредственность у власти. Она самая продажная из всех видов власти.
«Демократизм» — свойство массы. Он необходим массе для защиты от природного неравенства.
Существа слабые, лишенные мужества, могут найти в демократических учреждениях ту опору, которой не могут найти в себе.
Впрочем, привязка понятия «демократия» к понятию «масса» указывает на незнание природы массовых движений. Доказательства? — Фашизм и мы. Массы привлекают не абстрактные принципы демократии и свободы, а реалии экспансии, хлеба, манны небесной.
Отсюда — тоталитарные режимы, организационная форма, использующая «демократизм» масс. Отсюда плебейство «передовых» партий, этих организаторов группового сознания, регуляторов агрессивности, эксплуататоров фанатизма, нетерпимости и массового психоза.
Держать массы в узде испокон века удавалось только путем подчинения их светской или духовной власти, и попытку достичь такого результата без помощи этих всемирных тюремщиков следует счесть неудачной. Думали, что заменою им станет «образование», восхваляли «обязательное посещение школы» и «воинскую повинность». Как бы ни так! Обоими этими установлениями государство — более того, общество — пребольно себя бьет: обязательное посещение школы научило всех и каждого читать, и самомнение, сопутствующее полуобразованности, уничтожило последний остаток авторитета; воинская повинность всех научила стрелять и беспорядочную массу сплотила в рабочие отряды.
В массе нет подлинной солидарности и близости, как нет личностности. Масса кишит, непрерывно меняется. Ее нельзя зафиксировать, ее закон — броуново движение. Она то слипается, то рассыпается на элементы. Масса остро чувствительна к раздражителям: то грозовая туча, от которой нет укрытия, то отдельные капли дождя, то ручьи, собирающиеся из капель, то ревущая река, вобравшая ручьи. Ее метеорология не развита: непредсказуема солидарность, непредсказуем распад. Модель массы — саранча: никто не знает, что собирает ее в тучу, что понуждает полчища на самоубийство. Стихия. Сегодня она неистовствует в разрушении, завтра обуздана невесть чем, тиха, пассивна, апатична.
Всякая стадность — прибежище неодаренности, все равно верность ли это Соловьеву, или Канту, или Марксу. Истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно.
...именно частности делают нас добродетельными и счастливыми, тогда как обобщения — лишь интеллектуально — неизбежное зло. Становой хребет общества — не философы, а любители ручного труда и собиратели марок.
Легко удовлетворяемая, но ненасытная потребность в банальных развлечениях, жажда грубых сенсаций, массовых зрелищ, отсутствие чувства юмора, преувеличенная реакция на слова, выражающие симпатию и антипатия, подозрительность и недоброжелательность к людям, нетерпимость к инакомыслящим, крайние суждения в выражении похвалы или порицания, склонность ко всяким иллюзиям...
Узнаете Homo Ludens?.. Себя?..
И как в любых стаях, на первое место выступает это универсальное разделение на «мы» и «они». На профессиональном языке: возникают внутренние и внешние группы. Моя партия, моя нация, моя подворотня — мы-группа, остальное — они-группа. Этноцентризм, местечковая солидарность, классовость, кастовость, групповой нарциссизм и эгоизм — результаты такого деления. Этой многоэшелонированной, всепронизывающей групповой враждебности вполне хватит для подпитки тотальной агрессии: войны всех против всех. Многоуровневая враждебность не позволяет культуре выйти из состояния примитива, взаимное притяжение настороженно и слабо, вражда же укоренена и вспыхивает по самым ничтожным поводам. Потуги объяснить это экономическими и социальными факторами жалки: где наше классовое братство с китайцами, о котором мы бездумно распевали вчера? почему воюют и убивают друг друга эти самые братья? где любовь к голодным чернокожим? где наше внутреннее единство? сопереживание? милосердие? просто приятие друг друга? Почему вражда неизмеримо сильнее миролюбия, терпимости, взаимоприятия?
Даже в нынешнем нашем садомазохизме и самобичевании мы стараемся бичевать все-таки не себя, а других. Даже в самоуничижении мы ищем и находим все новые и новые образы врагов. Сталин с нами! Да, Сталин с нами! Он хоть и грузин, а — лучший выразитель русской души... Вот она — ее широта: от любви ко всему человечеству до «везде враги»... Малые народы... Большие народы...
Даже сегодня, когда мы оплакиваем миллионы и миллионы загубленных душ, мы стараемся замалчивать куда более страшное: загубленную душу народа — загубленную им самим...
А это самое страшное — народ без души... Вот и приходится в конце XX века начинать с самого начала — с неолита. Это самый страшный результат дьявольского совокупления русского мессианства с русским коммунизмом...

*     *     *

Свойство номер три: масса инертна, анонимна, безлична, аморфна, маргинальна, безответственна. Она всегда готова примкнуть к зовущему, к любой клике, сулящей ей молочные реки в кисельных берегах. Ее философия — даешь! один как все! Даже самой активной массой движет пассивность: она следует за тем, кто ведет. За кем? За тем, кто не скупится на обещания, кто щедр на ложь.
Конечно, очень трудно не делать того, что делают все.
Массы существуют и развиваются в принципе, следуя механическим законам, лишь далеко по ту сторону уровня, на котором возможны рассудок и любовь. Почему так? Потому что массы нечто деградированно человеческое; они суть деградированное состояние человечества.
Инертность масс страшна не сама по себе, она страшна как почва, на которой произрастают все сорта экстремизма. Китайские стены, вавилонские башни, большие скачки и прочее — это использование человека в чуждых ему целях, говорят своим творчеством Кафка, Краус, Фриш, Дюрренматт, Голдинг и другие.
Инертность — свойство сериальности. То, что в группы людей собирает общая нужда, вовсе не свидетельствует о сплоченности. Даже общая цель — цемент ненадежный: устойчивость теряется по достижении цели. Кроме того, устойчивость толпы — в ее пассивности. Ибо активность, способствует ли она достижению цели или уходу от нее, ведет к дифференциации и персонализации. Среди немногих способов сплочения на первом месте бесспорно стоит насилие или опасность насилия. Здесь черпает силы любая революционная деятельность. Террор и насилие — цемент бунта. Есть другой способ солидаризации — интеллектуальная общность, но к массе это неприменимо.
Множественность чужда множеству, ибо плюрализм связан с индивидуальным, личностным, страстным. Народ перестает быть стадом ровно в той мере, сколько личностей из него получилось. Он тем более стадо, чем больше личностей уничтожил, подавил, «перевоспитал». Конечно, пасти стадо просто и удобно, только и результат налицо: солдатские добродетели, казарменный дух, деградация, убогость.
Масса легко переходит за черту, отдаваясь стихии и порыву. Этот захлеб в эмоциях, эта чрезмерность особенно присущи нашему национальному характеру, о котором Митя Карамазов говорил: «широк, слишком широк. Надо бы сузить».
Масса импульсивна, восприимчива к дурному влиянию, нетерпима, переменчива, бесчеловечна. Она — существование без экзистенции, суеверие без веры. Фанатизм и изуверство присущи массе в еще большей степени, чем ее вождям. Там могут быть вариации, здесь — нет. Может быть, поэтому во все времена великие искали защиты у тиранов или у монархов. Только революционеры поступали наоборот.
История тоталитаризма — это история непрерывных «прозрений» холопов по указанию сеньоров: смена сеньора — прозрение, достижение великих высот — прозрение, завал пятилетки — прозрение, новый закон — прозрение, новая компания — прозрение, тотальная коррупция — прозрение, всеобщее беззаконие — прозрение. И... по новому кругу... Новый порядок, новое мышление, новая установка, очередная перестройка, что там дальше?
Масса как страдальческая и как деструктивная проекция истории. Послушание и смирение на одном полюсе, разрушение — на другом.
Вся история тоталитарных режимов — прекрасная иллюстрация риттеровской теории элитизма, согласно которой манипуляционные возможности правящей элиты безмерны. Не столь важно, связано ли это с потребностью в руководстве или с чем-то иным, но масса сколь-угодно долго позволяет вводить себя в заблуждение и, если уметь ее обманывать, то в моральном отношении ею можно пренебречь.
Недавняя наша «перестройка» — еще одно доказательство безмерной терпимости масс.
Массы существуют не ради масс, с их помощью осуществляются цели элит и «гвардий». Массы — не движущая сила, а средство для нее. Век масс — это век Massengesellschaft: массовых обществ, находящихся в состоянии массовой эйфории.
Свойства четыре, пять, шесть, семь...
Кокейн, по щучьему веленью, жажда наживы, «не прикладая рук», «кто был ничем, тот станет всем», дворцы — нищим, бей жидов, спасай Россию. Фантазия массы не идет дальше влетающих в рот жареных рябчиков и кисельных рек, сотворенных другими. За это можно и пострадать...
Бюхнер говорил: массой движут лишь два рычага — материализм и религиозный фанатизм.
Масса буржуазна, писал Лебон в  П с и х о л о г и и  с о ц и а л и з м а. Ее главные свойства — консерватизм и склонность к собственности. Идеал рабочего — домик вблизи винной лавки. Винные лавки — настоящие народные клубы. Став хозяином, рабочий ведет себя как неограниченный монарх. Рабочий может увлечься политической идеей, но не способен проникнуться ею. Фанатиком идеи ему быть не дано. Он всегда приветствовал тех, кто разрушал алтари и троны, но еще одушевленнее тех, кто их восстанавливал.
Массе нужен Прекрасный новый мир и ощущалка. Они и организованы во имя масс и для их счастья; никакого иного мира массы не хотят, никакого другого не заслуживают.
Именно беспомощность массы принуждает ее вождей утверждать, будто она не беспомощна, а революционеров — заявлять, будто она всемогуща. На самом деле и то, и другое — дешевая демагогия, черпающая свои доказательства из реквизита мелодрамы, пишет Б. Шоу.
Свойства восемь, десять, двенадцать... Импульсивность, восприимчивость влияниям, нетерпимость, изменчивость...
Самый страшный грех массы — скука, которую она распространяет. Это единственный грех, которому нет прощения. — Уайльд.
Общественность — это одиночество вовне. — М.Фриш.
Масса остро ощущает угрозу, особенно остро — когда сбрасывают маски и начинают говорить правду.
Легкость смены эмоций толпы: от гнева к веселью и обратно. Толпа порывиста: беспощадна и милосердна одновременно. Масса подражательна. Все зрители кашляли, когда кашляла Сара Бернар, играя в  Д а м е  с  к а м е л и я м и. Самая изысканная публика может стать толпой в театре или на площади.
Масса — не просто безликость, безразличие, анонимность, но еще и численность, превращающая людей в тараканов, в муравьев, в тлей. Раздавили — и забыли...
Масса бесчеловечна. Она способна все растоптать, в ней наблюдается тенденция нетерпимого отношения к величию и самостоятельности, но она способна держать людей в такой строгости, что они становятся муравьями...
Погром — выражение комплекса неполноценности, компенсируемого агрессией. Везде, где у народа наличествует комплекс неполноценности, налицо мания величия и... погром.
Свойства двадцатое, тридцатое, сотое...
Нетерпимость, доверчивость, недоброжелательность, услужливость, алчность, ненасытность, неумолимость, спесь, властность, мстительность, агрессивность, циничность, беспощадность, настороженность...

СИНДРОМ ОМАССОВЛЕНИЯ, ИЛИ ОРГАНИЗОВАННОЕ ОБЩЕСТВО

Города переполнены людьми, дома — жильцами, поезда — пассажирами, клиники — пациентами, кино — зрителями, курорты — отдыхающими. То, что ранее не составляло проблемы, то ныне непрестанно волнует людей: найти место.
Х. Ортега-и-Гассетт

Бредет народ со всех сторон
Сквозь сумрак судеб и времен,
Вдоль нив, лугов, селений нищих,
Спокойно спит лишь на кладбищах,
Спускается из лога в лог
По петлям траурных дорог,
Зимою, осенью, весной,
Без отдыха, в мороз и зной
Из никуда и в никуда.
А там, вдали,
Где дымный небосвод спустился до земли,
Там, величавый как фавор,
Днем серый, вечером багряней, чем костер,
Далеко щупальца-присоски простирая,
Людей из деревень приманивая и вбирая,
Одетый в мрамор, в гипс, и в сталь, и в копоть,
                                     и в мазут,
Ждет город-спрут.

Свободное бытие в «man» вовсе не является замкнутым, равнодушным бытием друг возле друга, а напряженным, двусмысленным наблюдением друг за другом, слежкой, тайным взаимным подслушиванием. Под маской «друг для друга» скрывается «друг против друга».
Да: солидарность массы иллюзорна. В объединении — главное: «против кого». Когда омассовляются двое, это означает, что их враждебность третьему превышает их враждебность друг другу.
Он никогда и ни в чем не может отрешиться и стать выше самого себя, ибо не может подняться над уровнем повседневно окружающей его среды. Он не имеет истинного представления о сущности своего собственного повседневного опыта; он плывет по течению, следует обычаям, и все его поведение — это результат беспорядочного смещения расплывчатых норм и принятых на веру ожиданий, заимствованных у людей, которых он не знает. Он перестает быть самостоятельной личностью, и, что еще важнее, теряет желание иметь свою индивидуальность. Дело не в том, что ему нравится или не нравится такая жизнь, а в том, что подобный вопрос вообще не встает перед ним, так что он не терзает себя размышлениями и оценками. Он стремится лишь заполучить свою долю благ, затратив на это возможно меньше усилий и получив взамен возможно больше удовольствий.
Так как деятельность обывателя не посвящена высоким целям, то он постепенно начинает ощущать ее бессмысленность.
Предвосхитив Фрейда, Лебон предложил идею «коллективного зверя» — растворения индивидуальной души в темной, демонической и могущественной душе массы. Дюркгейм добавил сюда идею общества-божества с его мистическим единодушием, возвышающимся над индивидуумом, над личностностью каждого члена толпы.
Цивилизация меняет толпу. Киркегор, Ницше, Гвардини, Лебон, Гартман, Шпенглер, Ортега-и-Гассетт, Марсель предсказали новые свойства толп: превращение народов в бесформенные, лишенные корней массы, переливающиеся в чернь городов и — одновременно — трансформирующиеся в тоталитарные режимы и диктатуры.
Ни на что не претендующее в прошлом множество преобразуется в ничего собой не представляющую одномерность, претендующую на всё. Масса уже не желает быть массой, она заявляет свои права на то, чтобы стать сверхчеловечеством. Масса становится надежной защитой для человека с ничтожной индивидуальностью, которому в толпе легче выдать себя за личность. И вот тотализированный человек уже видит высшую добродетель в том, чтобы думать и поступать «как все», он не желает выделиться, оставаясь анонимным носителем массового духа, но он наделен тщеславием четверть образованности и квазикультуры, которые толкают его навязывать массе свою ни на что не способную волю.
Знание, на которое уповало Просвещение, привело к образованцам и кретинизации масс в тоталитарных сообществах. Одно дело оболванить чернь, другое — полуобразованную, но уже нечто мнящую о себе массу. Главный плод «просвещения» — в том, что оно существенно упростило манипуляцию массами. Вместо расширения границ разума, вместо укрепления его независимости, «просвещение» превратило народ во «всеядное чрево» для «идеологической похлебки». В результате «промывки мозгов» возник новый, неведомый прежде вид невежества — полуобразованные, скрепленные общей ложью антикультурные сообщества, в которых человек от человека отличается лишь профессиональными навыками и производственной функцией.
Страшны не роботы как люди, а люди как роботы.
В массовом обществе главная добродетель быть никаким. Это — как дар, как замена таланта. Только никакие здесь прорываются, только никакие становятся чем-то... никаким.
Они живут, поступают, делают, ведут беседы, отсиживают служебные часы, к чему-то стремятся, чего-то достигают, но всё это — не потому, что это их личное, выстраданное, заветное, а — машинально, нехотя, поневоле, как все; это легко запрограммировать и выполнять с помощью машин или вообще не делать; весь этот нескончаемый механический мир, жалкий и мелкий, безнадежно тосклив в своем отвратительном количественном повторении...
Именно тоталитаризм породил уникальный феномен того неразвитого «я», который хочет скрыть свои вожделения за лицемерием «мы», свою хищность за ханжеством антиморали, свою ординарность — за своим множеством и своей тотальностью.
...Ценой полноты он добивается сохранности и безопасности, получает вместо одержимости богом спокойную совесть, вместо наслаждения удовольствие, вместо свободы удобство. Мещанин по сути своей — существо со слабым импульсом к жизни, трусливое, боящееся поступиться своим «я», легко управляемое. Потому-то он и поставил на место власти большинство, на место силы закон, на место ответственности процедуру голосования.
Ясно, что это слабое и трусливое существо, как бы многочисленны ни были его особи, не может уцелеть, что из-за своих качеств оно не должно играть в мире иной роли, кроме стада ягнят среди рыщущих волков.
Общественное мнение, говорил О. Уайльд, это способ организации невежества общества и возвышения его до достоинства физической силы.
Первый и главный признак омассовления — утрата чувства различия между собственным побуждением и приказом. Когда ты выполняешь то же, что и другие, считая это своим желанием, ты рекрутирован до конца.
Кондорсе и за ним Мальтус увидели в росте народонаселения угрозу количественную и материальную, не заметив, что задолго до того, как она возникнет, произойдет растворение человека во множестве, утрата личности. Сегодня человек может существовать лишь принадлежа душой и телом к контролирующему его множеству. Прежде чем мы потеряем свою пищу, мы утратим свою человечность, свое лицо.
Конвейер — наш символ: не столько поточного производства машин, сколько людей без лица.
Массовое существование принимает человека на свой конвейер: он катится по нему, хотя ему кажется, что он свободен. Жизнь у него отнята институтами и администрацией, по крайней мере, она поставляется готовой к употреблению, подобно прочим сортовым товарам. Человек изживается. Единственное, что от него требуется, — это, чтобы он приспособился, по возможности вплоть до своей самой внутренней сущности.
Надо признать: техника лишения человека его достоинств достигла космических высот, никогда в прошлом государство не предпринимало такого тотального штурма личности для выколачивания и без того тщедушного «я».
Свидетель — Эйнштейн:
Если бы я снова стал молодым и мне пришлось бы решать, как построить свою жизнь, я не пытался бы стать научным работником. Я предпочел бы стать лудильщиком или коробейником в надежде обрести ту скромную степень независимости, которую еще возможно обрести в современных условиях.
Есть нечто символическое в техническом прогрессе: как автомат штампует продукцию, так тоталитарные системы штампуют полых людей, бесконечный ряд двойников, без индивидуальности, дарования, назначения, цели. Гофмановский  Э л и к с и р  д ь я в о л а — начало бесконечного ряда зеркальных отражений, неотличимых, одноцветных, плоских, бессмысленных, движущихся неизвестно куда...
У Арнима в И з а б е л л е   Е г и п е т с к о й механическая Ева, Голем в юбке, человек на продажу — символ безразличия к человеческому, к человеку как личности.
Люди всегда существовали в значительной степени как масса, а не как индивиды. Но лишь в новое время стадность стала идеалом, отдавшим мир в руки эвримену и назвавшим это столь долгоискомым народным счастьем.
В то время как культура способствовала индивидуализации, антикультура утопии, просвещения, коммунизма вела к тотальному омассовлению. Укрепление тоталитарности, империализм идей, квазидемократичность, необходимость одурманивания человеческих масс — всё это обращало народ в быдло. Оказалось, достаточно двум-трем поколениям просуществовать в условиях тоталитарного конформизма и — коллапс: полная утрата активности, абсолютное безразличие, безыинициативность, жвачное потребительство — короче, то, что всех нас окружает.
В такой ирреальной действительности всё находится под угрозой. Возникает небывалая ситуация: невозможность перемен. Ибо любые перемены требуют разномыслия, воодушевления, подъема, инициативы, а всего этого больше не существует.
Подобие человека-массы с вождем: смотри на лики наших фюреров.
«Пустое «я» бессмысленно обозревает некий объект и самым странным образом ассоциирует себя с ним».

Идут? Пока нет еще. Только вдали орлы. Да
                              еще фанфары.
Вот они. Наконец. А он?
Природное бодрствование нашего Я есть восприятие.
[Перечисление вооружений].
Смотри, это он, смотри:
Прах
Прах праха, и снова
Камень, бронза, камень, сталь, камень, лавры,
                                звон подков.

Растворение индивидуальности в массе разрушительно не только для личности, но и для коллектива: псевдоиндивидуальность толпы рождает псевдоколлективизм — ту почву, на которой произрастают все  М и ф ы  X X  с т о л е т и я.
Понять, что такое псевдоколлективность разумом невозможно, рассказать об этом тоже нельзя. — Надо вырасти в... этом коллективном безумии, в этой массовой паранойе.
Таков парадокс: омассовление не ведет к общности, коллективности, единству. Оно симулирует их. Омассовление — путь к абсолютному одиночеству, к худшей разновидности разобщения, к абсолютному всенаплевательству.
Массовое обратно харизматическому. Когда говорят: харизматический вождь или харизматический поэт — это не магическая даже сила, а доля Бога в нас. Омассовление есть выветривание остатков харизмы или насильственное изгнание ее. Как только харизма переходит в «повседневную жизнь», даже харизматические люди обращаются в конформистов. Как только экстатическое единение с Богом попадает под запрет или из состояния немногих, достижимого с помощью харизматического дара или благодати, объявляется достоянием всех, как только его отрицают или, наоборот, объявляют тотальным, так возникает тот жуткий оскал ставшего настоящим грядущего хама, под знаком которого мы живем более 70 лет.
Да, это трагическое свойство харизмы: или она есть, или ее нет, ее столько, сколько дал Бог. И еще одно: ее легко изгнать, ей невозможно обучиться. В этом суть магии духа: изгнать Бога легко, вернуть его невозможно...
Итак, вершина омассовления: тоталитарное общество. Утопия, механицизм, гегельянство, коммунизм вели культуру к своему триумфу и коллапсу — организации всех против всех. Мечта фурьеристов сбылась: наш мир стал фаланстером.
Не случайно массовые движения породили то, что они должны были породить: фашизм и коммунизм. Не случайно их вожди — нелюди, перед которыми Клавдии, Тиберии, Калигулы и Нероны — жалкие, ничтожные щенки.
На самом деле господство массы — новая форма замаскированной тирании, при которой клики и фюреры отбираются по принципам противоестественного отбора: место «великого человека» занимает «приемлемый», «подходящий», «удобный». Ответственность подменяется безропотностью, профессионализм — конформизмом, созидание — способностью «быть как все» и ни за что не отвечать.
Омассовление — сопротивление обилию жизни, возврат в первобытность. Построение роевых обществ, противостояние «отдельно взятой (тоталитарной) страны» всему миру, «свой (тоталитарный) путь» — всегда, регресс, деградация, разрушение. Дело не в идеологии — дело в судьбе самих масс, тоталитарную идеологию поддерживаюших. Не идея коммунизма, а его 70-летняя практика, отбросившая народ в стадность, — вот правда. Не славянское братство, а практика порабощения «младших братьев» старшим — вот правда. Не противостояние империализму, а саморазрушение — вот правда. Необходима историческая ретроспектива, а не лозунги и чувства масс. Когда происходит омассовление — на другом языке, сплочение народа вокруг диктатора-вождя, — страдает сам народ. Народы немногих сохранившихся социалистических стран (Кубы, Кореи, Югославии, Вьетнама) — это народы-страдальцы. Но, увы, они заслужили свою бедственную долю — заслужили поддержкой упырей, пьющих их кровь, упырей, которые все еще не напились, упырей, всегда готовых «положить» свой народ за идею, упырей, все еще сохраняющих большой потенциал кровопийства.
Крайность рождает крайность: поджелудочное стремление к объединению привело к невиданному и немыслимому отчуждению. Тоталитарное общество, как никакое другое, разобщает людей, атомизирует, разрушает человеческие связи, утверждая взамен их законы стаи, бандократический принцип: ты мне, я тебе. У нас всё еще впереди...
На пороге последней волны омассовления наш гениальный поэт, встречая приветственным гимном тех, кто его уничтожит, предрекал:

А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.

И вот то, что в прошлом веке предсказал Я. Буркхардт, — перерождение культурного государства в деспотическую империю, свершилось. Катакомбный период наступил... Его породили революция и реакция на нее.
Когда чума — неважно какого цвета — поражает массу, возможность выздоровления определяется количеством непораженных — еретиков и диссидентов. Их ужасающе мало, но только от них зависит: выжить или оносорожиться — окончательно и бесповоротно.

СТАЛИН С НАМИ

Коммунизм — это общественный строй, когда предпочтение отдают глупости, а не уму.
Из газет

Какое самое страшное человеческое качество? — Любовь к рабству... После 70 лет систематического, тщательно продуманного, непрерывно усиливавшегося подавления человека, после страшного геноцида, после множества акций, приведших к опасности вырождения нации, все еще «широк, слишком широк человек»... Так широк, что вновь «надо сузить».
Нет, не сталины страшны, страшны массы, любящие сталиных.
К Сталину я относилась спокойно. Жаль, что не стало его, что все дело его жизни опоганили последующие хамы и бездарности.
О печати. Уже осенью 1917 года рабочие и солдаты успели узнать, что означает пресловутая «свобода печати». Ныне поднимается на щит тот же меньшевистский лозунг «независимых газет».
Да что же это такое?! В вашем журнале в положительных тонах фигурирует то Николай «кровавый», то белогвардейщина... А семьдесят лет Советской власти преподнесутся в итоге как время кровавого террора и мрака?
Нет практически ни одного номера, чтобы вы не облили мертвеца отборной грязью; исходите самой исступленной злобой, ненавистью.
Мы защитили страну от врагов фашизма, мы защитим и от открытых врагов, в руках которых оказалась пресса. Придет время, и вы будете держать ответ: кому служите и на кого работаете. Вы открытые агенты американского и израильского империализма.
Журнал ваш действительно рассадник сионизма. Сборище жидов всех мастей. Но в этом естъ и нечто полезное. Ситуация в стране развивается так, что вам всем придется держать ответ. Если уцелеете до этого. Главное — в нужный момент не дать вашей кодле удрать за границу. Чтобы потом не тратиться на поиски, как в случае с Троцким, например. Так будет дешевле.
Да, как это ни апокалиптично, вурдалаки казаковы, павленки, терещенки все еще хотят пить... Моря крови все еще не напоили их... Но и крови им мало — им нужны те, которые ответят за 70 лет творимых ими непотребств.
Я уже много лет на пенсии. Часто гуляю. Стала замечать: все меньше и меньше добрых русских лиц попадается навстречу. Или татарин, или узбек... еврей... теперь еще вьетнамцы. Необходимо почистить столицу от всякой нечисти.
Вот вам пример фашизма из коммунизма...
Слышу: да это же вчерашние палачи, подонки, дебилы... А Шафаревичи? А Бегуны, Евсеевы, Емельяновы, Романенко, Скурлатовы, Васильевы? А Прохановы и Бондаревы? Откуда эта тяга к «лагерю», к «крепости», к бесовству внешних и внутренних врагов, к поиску Антихристов?
Чужая душа — потемки, и объяснить ее трудно. Но мне вспоминаются мысли Даниила Андреева и Н. А. Бердяева о каком-то особом русском страхе Антихриста. Андреев находит исток этого в мучительном впечатлении от второй половины царствования Ивана Грозного. Идея подмены святыни оформилась позже, после реформ Никона и Петра, но в неявной форме она сказалась еще в Смуте. Нечто подобное произошло после смерти Сталина. Его победы и зверства хотелось отделить, приписать двум разным существам или даже сущностям. На эту потребность превосходно отвечал миф о новом Антихристе — жидомасонах.
Массовое сознание неохотно приняло правду о преступлениях генералиссимуса и легко согласилось с его реабилитацией. Но куда было девать память о чем-то чудовищном, совершившемся с нами, и чувство нарастающей катастрофы? Нужен был мифический злодей, и он был найден. Этот процесс начался еще при Сталине, сознательно им направлялся (в компании по борьбе с космополитизмом, в деле врачей) и продолжился в годы застоя.
Вурдалаки понимают: грядет время расплаты за все злодеяния. Что делать? Отвести гнев на других! И отводят... Резня, которой завершилось «славное 70-летие» Советской власти — это очередной виток обмана жестоких и несчастных масс новым поколением «осчастливливателей».
— В «Окаянных днях» Бунин, наблюдая революцию, недаром вспомнил поговорку: «Из нас, как из древа, — и дубина, и икона», — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергей Радонежский или Емелька Пугачев.
— Ну, конечно, или вкрай туда, или вкрай сюда. «Ни крестом, ни пестом их не проймешь... Порода!» — за полвека до Бунина вздохнул Лесков. Страшно! Не «бюрократов» страшно, а вот этой идущей снизу чумовой силы, не различающей градаций добра и зла. Что делать человеку в этом агрессивном безумии?
Мы просто заслуживали все дальнейшее, говорит Солженицын. Мы не сопротивлялись ни насилию, ни репрессиям, ни ужасающей «светлой жизни».
Горе народу, утратившему уважение к человеку! Несчастен народ, ищущий антихристов вне себя! Хула народу, давшему согласие на добровольное рабство. Проклятье энтузиазму рабства. Все это о народе, значит и о себе...
Национально-патриотические заклинания шафаревичей-жириновских-зюгановых не укрепляют национального единства, а разрушают его очередной ложью. Русофилия и ложь несовместимы. Если нация больна, — а нация стараниями шафаревичей-жириновских-зюгановых больна, — то лечат ее не ритуальными песнопениями, а определением диагноза и устранением причин болезни. Те, кто хочет излечить ее очередным обманом, — и есть русофобы!
А свидетельств болезни нации, ох, как много...


Рецензии
Осуждая пороки в себе мы растем и развиваемся, но осуждая пороки к ком-то
другом мы деградируем.
Не вижу смысла рассуждать о народе, не определив среду и её меру в которой народ существует и связи между людьми этот народ образующие.

Павел Сарычихин   23.03.2018 13:51     Заявить о нарушении