Намтар. Глава VI. Шульги-Син

Город, где (сторожевые) псы перевелись, находится под контролем у лис
Шумерская пословица

1

Энкид прошёл через массивные ворота и вошёл в широкую прихожую дворца. Высокие потолки, мраморная арка, пол, покрытый ровными каменными плитками, три ступени, ведущие к арке – всё это  было уже ему знакомо. Стражники из личной охраны царя оставили Энкида одного и вернулись на свой пост. Стоящий в тени ниши другой охранник застыл в своей привычной медитации, отвечая за безопасность пространства прихожей резиденции.
Энергично поднявшись по ступеням, Энкид прошёл по длинному коридору с колоннами и многочисленными открытыми  комнатами и нишами. В некоторых из них копошились немногочисленные царские слуги. Он вошёл под своды открытого со всех сторон зала ожиданий. Зал воспринимался огромно-давящим из-за своих масштабов и высокого купола, возвышавшегося над всем залом. Купол был покрыт тысячами плиток разного цвета с узорами в виде ромбов, треугольников, зигзагов, конусов. Плитки были аккуратно вмурованы в толстую штукатурку из глины с помощью битума. Шагая, даже тихо, по полу, выложенному каменной плиткой, человек всё-равно создавал долго гаснувшее эхо. Солнечные лучи проникали  через вертикально вытянутые боковые окна в стенах дворца с западной стороны. Они причудливо, широкими снопами света, подсвечивали просторное помещение. В зале находилось около десятка посетителей, ожидающих аудиенции с царём.

Входя в зал ожиданий, Энкид издалека узнал сухощавую фигуру почтенного Мушдамме, в ведомстве которого он служил. Его, пусть и формальный, но начальник, задумчиво сидел в одиночестве в одной из ниш зала с аркой. Он ожидал встречи с царём на выложенном из глиняных кирпичей приступке, покрытом гипсом. К нему никто почтенно не приближался. Откинувшись спиной к прохладной стене ниши, Мушдамме отстранённо слушал как что-то декламировал, стоящий посередине небольшой группы слушателей, придворный поэт и музыкант Илибани. Своего друга Энкид узнал сразу по его высокой и стройной фигуре, по редкому, пшеничному цвету его волос, покрытых золотым обручем и, в первую очередь - по его голосу.

На противоположной стороне от Мушдамме, в другой нише с аркой стоял абгаль (управляющий дворцом) Лугул. Не слушая Илибани, он был погружён в уединённую беседу с добряком и шутником Бази - руководителем царскими земельными хозяйствами и управляющим ирригационной системой царства. Необъятные формы Бази, одетого в богатые белые одеяния, скрывал объёмный плащ с красной подкладкой. На голове у него была золотая диадема. На ногах такие же как у Энкида сандалии от лучшего царского башмачника из светло-коричневой кожи с задником. Маленького роста абгаль Лугул, в длинной тунике, отдалённо напоминающей покровом царскую канди (канди – длинная туника), казалось возвышался над массивным Бази, который явно пресмыкался и заискивал перед дворцовым управляющим.

Энкид стараясь ступать тихо, чтобы не помешать Илибани, медленно приблизился почти на цыпочках, к группе, которая собралась вокруг чтеца и стал слушать как тот декламировал по памяти какой-то гимн.  Этот гимн был посвящён покровителю Ура - богу луны Нанна-Сину. Его он хотел прочитать на праздник Нового года (всегда 21 марта - в день весеннего равноденствия) и сейчас репетировал перед случайными слушателями.

Акустика под сводами помещения была непревзойдённой. Илибан наслаждался своим голосом и мастерски управлял им, используя все его оттенки и свойства. Заворожённая публика внимала его исключительно хорошо поставленной дикции, при которой каждый звук и каждое произнесённое им слово были ясными и разборчивыми. Илибани периодически украшал своё декламирование выверенными жестами.

Как многочисленны овцы, как многочисленны коровы в хлевах Сина,
как многочисленны! 
Есть черные, блестящие, словно лазурит, есть белые подобные свету луны,
когда она возникает на небе, испуская лучи.
Мелких коров ты развел так много, что они как зерно…
Крупных ты развел так много, как диких быков. 
Бесчисленных коров в своем прекрасном загоне 
«Краса небес» он спустил с привязи,
Молоко прекрасных коров он возливал на жертвенном столе, 
его лучистые руки принесли это молоко...

В это время из тени широкого коридора, ведущего из глубины дворца, послышались гулкие шаги. В сопровождении царского писаря, под своды купола вышел суккал-мах Урдунанна. Лучи солнца, клонящегося к закату, высветили на груди влиятельного чиновника невысокого роста массивную золотую цепь. В его ушах  сверкнули золотые серьги в виде полумесяца. Властной походкой он направился к группе, окружавшей Илибани. Царский поэт замолчал и вместе со всеми присутствующими склонил голову в почтительном низком поклоне, приветствуя первого визиря царя. Лицо Урдунанны напоминало маску. У него был невозмутимый и неприступный вид. Оставив толстяка Бази одного, навстречу к суккал-маху суетливо поспешил абгаль Лугул. Он, не прикасаясь к Урдунанне, с которым они были почти одинакового роста, стал говорить ему что-то вполголоса почти на ухо. Суккал-мах брезгливо поджал свои губы, выслушивая абгаля. Все расступились, давая дорогу первому визирю, который вышел от царя. Лицо Бази расплылось в сладкой улыбке, которую Урдунанна воспринял как должное, проходя мимо него. От группы отделились два сопровождавших и ожидавших сукал-маха чиновника и на почтительном расстоянии последовали за ним на выход, сопровождая его.

Илибани только сейчас увидел Энкида и радостно вскрикнув, направился к нему, широко открыв свои объятия. Энкид был искренне рад увидеть старого друга и соученика по эдуббе и с улыбкой открыл свои руки навстречу сыну школы прошлых дней (выпускнику) Илибани. Они обнялись на две стороны и задержались в объятиях, смеясь и рассматривая друг друга. В этот момент под сводами помещения раздалась приятная мелодия одиннадцатиструнной арфы. Илибани, услышав музыку, поднял вверх свой указательный палец и задержал его на некоторое время в воздухе. Он прислушался, проверяя правильность и чистоту исполнения музыки. Оставшись довольным, Илибани одобрительно кивнул и обратился в шутливом поклоне к Энкиду:
 
- Друг мой, ты совсем не меняешься с годами. Разве только волос твой из чёрного превращается в благородно-серебряный. 

- Друг мой, - отвечал ему Энкид, - ловко изобразив ответный поклон, - А ты не потерял свой драгоценный талант и мастерство, а только становишься с каждым годом всё искуснее.

- Где ты был столь долгое время? - спросил его Илибани, заливисто рассмеявшись на комплимент друга. Он взял его под локоть, увлекая в одну из ниш залы.

Тем временем писарь царя подошёл к почтенному Мушдамме и, поклонившись, пригласил его следовать за ним. Энкид поприветствовал своего начальника учтивым поклоном, когда тот уверенной походкой направился в покои царя, проходя мимо друзей. Мушдамме коротко кивнул ему, поджав свои узкие губы. Он был сосредоточен на предстоящем разговоре с царём. 

Энкид не стал распространяться чем он занимался последние три месяца, лишь кратко объяснил другу:

- У меня было личное поручение царя в районе Ниппура и Лагаша, на исполнение которого мне понадобилось три месяца. 

Илибани встрепенулся.

- Значит тебе известно о чудовищном бунте бедноты в районе Лагаша?

- Да, но я не хочу об этом говорить. В этом нет ничего поэтичного.

Энкид действительно был очевидцем этой жестокой расправы над бунтовщиками. Даже его, которого сложно было чем удивить, изумила решимость и непоколебимость царского наместника, разогнавшего толпу.

К большому сожалению и неприятному удивлению Энкида, в последнее время в царстве, в основном в сельских районах и на северных окраинах, всё чаще стали вспыхивать стихийные бунты недовольных. Иногда они перерастали в беспощадные грабежи. Царя Шульги-Сина боготворила основная часть его народа, тем не менее, частота волнений и протестов в царстве Шумера и Аккада постепенно нарастала. Тревога и беспокойство граждан возрастали с каждым годом. Резкое деление на бедных и богатых, когда богатые только богатеют, а бедные становятся ещё беднее, нельзя было скрыть.

Жёсткое вмешательство армии в разгон инакомыслящих и проявление насилия со стороны власти порождали внутренний отпор со стороны недовольных граждан и сочувствующих им лицам. Слухи, обрастающие ужасающими душу подробностями, овладевали умами обывателей. Они разжигали их фантазию и формировали безотчётное внутреннее сопротивление. Слухи и небылицы ширились и передавались из уста в уста на торговых площадях городов и возле колодцев с пресной водой. Они вызывали у граждан-обывателей неуверенность в завтрашнем дне.
 
Чаще всего в бунтах и протестах участвовали те, кто не мог согласиться с вопиющей несправедливостью. Славля богоподобного царя Шульги, они выступали против его бесчестных и коварных наместников и управляющих. Царь ещё не разу не вмешался в такие бунты и, казалось, не искал причину их возникновения. Он был далеко на небе, а никто и никогда не сомневался в том, что власть царю дана Небом, и сиял он как могущественная Луна. Протесты жестоко пресекались наёмниками-солдатами и стражей самого энси города, творившего безобразия, чему Энкид  был не раз свидетелем. Как правило зачинщиков протестов отдавали в рабство на три года, выбривая им на голове полосу от лба до темени, характерную для бунтовщиков. Таких рабов он часто видел на строительстве каналов, дамб и дорог. Если раб оставался жив через три года, ему могли вернуть свободу.

Самые отчаянные жители и граждане, часто обнищавшие и опустившиеся, но свободолюбивые, или те, которым уже нечего было терять в этой жизни, уходили в северные районы царства. Они шли в земли, граничащие с воинственными и непокорёнными племенами аморейцев, где создавали стихийные шайки. Соединяясь в отряды между собой или с кочевыми племенами соседей, они запасались примитивным каменным или кремниевым вооружением. Разбойники совершали набеги на мелкие поселения, имения богатых людей или небольшие царские заставы и гарнизоны. Захватывали они в первую очередь оружие и военное снаряжение, драгоценности и всё, что было сделано из металлов. Так как набеги и захваты шайек происходили в основном ночью , то все участники, по закону, приговаривались к смерти (преступление, совершённое под покровом ночи, каралось смертью). Если же преступления, кроме убийства, совершались днём, на преступника накладывался большой штраф. Такой штраф должен был выплатить или сам виновный, или его родственники. В противном случае лихим людям было не избежать рабства. Если преступник был чужеземцем, рабство для него присуждалось навечно. Некоторая часть населения, особенно из пришлых, поддерживала разбойников, тайно предоставляя им еду и кров. Особенно много разбойничьих шаек появилось в районе города Киш. Последнее время стало неспокойно и севернее города Ниппур.
Царская армия в целом контролировала всю территорию государства, но быстро реагировать на внезапные и короткие набеги бунтовщиков, с применением войск, а не отдельных гарнизонов, не успевала. Большинство войсковых формирований находилось в оккупированном царём Шульги Эламе – стране, отделённой от царства труднопроходимыми горами и болотами. Другие войска воевали на западе и северо-западе царства, чтобы подчинить себе города Канеш, Каппадокию и Алалах (древнейшие города Малой Азии). В последнее время всё чаще солдаты стали сталкиваться у себя в тылу с нападениями гордых и непокорившихся амореев из племени Марту.

Энкид был предан своему царю и относился к нарушителям устоев  государства как к своим личным врагам - с презрением и без жалости. У него сомнений не было. Следует признать, что он сам был обласкан судьбой. Родившись в состоятельной семье героя войны, он получил достойное образование и воспитание. Он никогда не знал голода и холода. Молодым человеком он сделал успешную карьеру при царском дворе. Энкид был здоров, богат и влиятелен. Хвала богам, у него появился наследник, а его вторая жена Инша возродила в нём давно забытое чувство любви и подарила ему вторую молодость и бесконечное счастье. Энкид был самодостаточен и уверен в себе. Он был решительно готов защищать свой собственный мир и бороться за него до конца, не жалея своей жизни.

Оторвавшись от своих невесёлых наблюдений, Энкид прервал несколько затянувшееся молчание.

- Скажи мне, мой друг, как у тебя идут дела и все ли здоровы?

Илибани словно ожидая его вопроса, начал с напускной скромностью рассказывать ему, как совсем недавно, на празник полнолуния эшеш, царь Шульги совершил сложное путешествие из Ниппура в Ур, а это 85 лиг (85 лиг – 150 км) за один день!

- Невероятно, но Шульги-Син принял участие в праздненстве сразу в двух своих основных городах за один день - в Ниппуре и в Уре.

Слегка раскрасневшийся от гордости, что и он прошёл это испытание вместе с царём, Илибани восхищался поступком царя, тем более, что именно в тот зимний день случилась ужасная непогода. Буря с градом могли остановить любого, но только не богоподобного Шульги.

- Наш царь отличается необычайной выносливостью. Это всем известно. Если ты смог, мой друг, выдержать подобное испытание находясь рядом с ним, ты доказал царю свою преданность, а всем другим свою мужественность, - искренне похвалил Энкид своего друга.

Это польстило Илибани, который жил так, словно всегда искал одобрения, похвалы, а ещё лучше - ликующего восторга окружающих.

Он положил свою руку на предплечье Энкида.

- Вот мой гимн богоподобному царю Шульги-Син. Ещё никто не слышал его. Будь ко мне справедлив и благосклонен, - сказал он словно смущаясь своего редкого таланта.

Помолчав немного и собравшись с мыслями, Илибани начал негромко и протяжно декламировать, невольно подстраиваясь под ритм звучащей под сводами зала арфы.

Подобно соколу Ниншаре, я взлетел 
Направившись из Ниппура в свой город.
В тот день ревела буря, ураган поднялся, 
Южный ветер боролся с северным, 
А молнии с семью ветрами заполонили небо, 
От рёва бури земля дрожала.
Ишкур рычал во глубине небес, 
А ветры неба сковали воды на земле, 
Крупинки града, мелкие и крупные, 
Секли мне спину.
Я, царь, не устрашился, не выказал тревоги, 
Как юный лев, я продолжал свой путь, 
И, как осел степей, я нёсся быстрым шагом, 
Как жеребёнок, мчался я один…
Подобно Уту, вечером спешащему в свой дом, 
Так я прошёл огромный путь.
И с удивлением взирали на меня солдаты храбрые мои.
В один и тот же день я праздновал эшеш и в Ниппуре и в Уре,
И с юным Уту, братом мне и другом,
Во дворце, что Ан построил, напиток крепкий пил я.
Певцы мне пели, барабанам и барабанчикам вторя, 
С моей невестой, девственной Инанной,
владычицей побед на небе и земле.

Совпало это или нет, но вместе с последними строками гимна стихла и музыка арфы.

Энкиду очень понравился гимн, который сочинил его талантливый друг. Он восторженно хвалил его и предложил Илибани исполнить этот гениальный гимн именно под звуки арфы, потому что музыка придавала ему особенную торжественность и величие.

- Твой гимн будет звучать масштабнее, если его будет исполнять группа певцов, - посоветовал он Илибани.

Царский поэт и музыкант церемонно поклонился, соглашаясь с ним. Он задумался - успеет ли он подготовить группу для исполнения гимна к предстоящему празднику Нового года.

Увлечённый прослушиванием сочинения Илибани, Энкид не сразу заметил, как к ним уже давно приблизился Бази. Его пухлые ручки, ранее скрещённые на массивной груди, напоминающей формами женскую грудь, лениво хлопали одними лишь кончиками пальцев Илибани. Царский поэт с достоинством поклонился ему. Бази развернулся к Энкиду, блеснув диадемой, которая поймала лучик, пропадающего в закате солнца. Продолжая беззвучно хлопать уже Энкиду, он елейно сказал, прищурив свои маленькие глазки в широкой улыбке:

- Мне кажется, что царский инспектор тоже заслужил похвалы за свою работу. Теперь у нас появилась надежда, что канал с водами в Лагаш будет построен в срок?

Энкид в свою очередь одел на лицо дежурную дворцовую улыбку и склонил несколько набок свою голову, в знак подтверждения.

- Энкид, - назвал его по имени, огромный как гора Бази.
- Зачем тебе этот желчный Мушдамме? Мне кажется ты засиделся в его канцелярии. Переходи ко мне и ты получишь большие проекты и моё покровительство, - сказал он, как бы в шутку, но глаза его при этом оставались серьёзными.

- Это было бы большой честью для меня, - ответил ему Энкид. - Но я слуга царю и исполняю то, что он повелевает мне.

- Было бы желание, а как устроить всё с богоподобным царём, Бази придумает сам, - сказал он о себе в третьем лице и громко рассмеялся.

Тем временем под своды купола вернулся абгаль Лугул и сразу направился к ним.

- А, это тот самый царский инспектор, который напугал царских медведей-стражников и так уверенно и смело разобрался со строительством канала под Ниппуром? - спросил он без улыбки, внимательно и цепко, раглядывая лицо Энкида, словно пытаясь запомнить его в мелких деталях.

- Похвально!

Энкид медленно склонил свою голову в полупоклоне абгалю.

- Мне говорили, что рабы, задействованные на строительстве, приветствовали тебя, отдавая тебе царские почести? - вдруг спросил Лугул.

- Похвально!

У Энкида всё похолодело внутри. Никто из смертных не мог сравниться с Шульги, а слова «царские почести» звучали в этом контексте угрожающе.

- Они выказывали своё уважение в первую очередь богоподобному Шульги-Син, а не мне - его преданному подданному, ибо никто из смертных не может сравниться с нашим царём, - возразил с достоинством Энкид.

- Похвально, Энкид, - в третий раз повторил Лугул и назвал его по имени преднамеренно оглушая в конце «д» на «т». Энкиду это не понравилось. Ему показалось, что он услышал какую-то нотку брезгливости в его голосе. Он вспыхнул желанием ответить чем-то подобным абгалю Лугулу, но сдержался. Годы, проведённые им во дворце, научили его держать под контролем свои эмоции. Формально ничего не случилось, однако улыбка Энкида непроизвольно приобрела едва заметный глазу оскал. Кажется Лугул это заметил. Не прощаясь и не отводя взгляда от Энкида, Лугул увлёк за собой толстяка Бази, чтобы закончить с ним ранее начатый разговор. Бази смешно засеменил, следуя за абгалем.

Лугул не любил Энкида. Он ревновал, что у этого независимого сановника бывают иногда аудиенции с царём, то есть он имеет доступ к уху царя. Ему приходилось вежливо обходиться с Энкидом, так как он знал, что царский инспектор когда-то учился вместе с царём в одной эдуббе. Ещё больше его раздражало, что он сам, как высший чиновник, стал лишь недавно делать киругу один раз, пройдя путь коленопреклонений царю в шесть ступеней. Энкид же, сколько он его помнил, всегда выражал своё почтение богоподобному, касаясь лбом земли, только дважды – на входе и уже у трона царя.

Илибани ничего не понял из того, о чём они говорили. Он пригласил Энкида разделить с ним завтра обед у Луммы - хозяина лучшей корчмы и питейного заведения в Эхурсаге. Энкид с удовольствием согласился. Прощаясь, Илибани прикоснулся к предплечью Энкида и поторопился к музыканту с арфой. Он хотел обсудить с ним как организовать исполнение его торжественного гимна на предстоящем праздновании Нового года.

2

Энкид остался один среди ожидающих аудиенции с царём. Он, заложив свои руки за спину, прошёл к тому месту, где сидел почтенный Мушдамме. Место оставалось свободным. Он не знал сколько долго ещё продлится его ожидание и присел на прохладную поверхность скамейки, покрытую гипсом. Энкид внимательно осмотрел поредевшую группу посетителей. Среди них выделялись своим одеянием и внешностью три чужеземца из страны Элам. Энкид мог изъясняться на их языке, но общаться с ними у него не было никакого желания. Судя по слегка потрёпанному виду визитёров и их помятым одеждам, они молчаливо и терпеливо ожидали встречи с царём уже не один день, ночуя в комнатах дворца.

К тридцатому году своего правления царь Шульги-Син завоевал почти весь Элам. Ещё 12 лет назад он выдал свою дочь за царя одного из номов Элама – Варахсе. После внезапной смерти мужа, его дочь стала самостоятельной правительницей этой области. Вторая дочь с недавних пор была замужем за правителем Аншана - другой высокогорной области Элама. Правитель Аншана, несмотря на то, что он стал зятем богоподобного Шульги-Син, вёл свою собственную политику, чем вызывал недовольство и раздражение своего тестя. Царь Шульги даже обдумывал предпринять поход против своего своенравного и непокорного зятя, но не торопил события и ждал подходящего момента.

Завоевав Элам, царь Шульги-Син разместил во всех крупных городах военные гарнизоны шумерских воинов и поставил своих наместников. Однако, поддерживать порядок и контролировать обширные территории захваченного государства с помощью чиновников шумеро-аккадского происхождения, как оказалось, было сложно. Опьянённые вседозволенностью, наместники грубо злоупотребляли своей властью. Они откровенно обогащались, забирая или покупая за бесценок собственность и земляные наделы местных богачей, разоряя их. Многие платили шумерским энси дань. Таким образом они настраивали против себя местную элиту и народ, который в конечном итоге оплачивал обеднение знати за счёт увеличившихся податей. Теперь они выплачивали третью часть урожая, а не пятую, как всегда это было.

Царь Шульги-Син решил поменять свою тактику. Он придумал, что будет лучше, если городами Элама, кроме столицы Суз, будут управлять энси из местных. Военные гарнизоны при этом останутся шумерскими. В свою очередь высвободившиеся эламские солдаты будут посланы им служить в качестве наёмников в некоторые пограничные шумерские гарнизоны. По всей видимости эти три эламских чиновника как раз и ожидали встречи с царём, чтобы получить из его рук назначение в качестве наместников в своих городах.

Музыканта на арфе, который куда-то исчез вместе с Илибани, сменили три молодых девушки с лирами, одетые в простые белые длинные туники с короткими рукавами. Под волшебную музыку талантливых исполнительниц, одна из царских наложниц  необычайной красоты - стройная чужеземка с кожей цвета спелого инжира, одетая в короткую белую тунику, поднесла ему золотую чашу, наполненную свежей водой. У неё была короткая стрижка, как у его жены Нинсикиль, только её курчавый волос был чёрного, как смола, цвета. Она почтительно ждала пока Энкид не допил. Приветливо улыбнулась ему своими белоснежными зубами и гибко поклонилась, когда он вернул ей пустую чашу.

Энкид прикрыл глаза и попытался отвлечься от предстоящей встречи с царём. Сначала он подумал о Нинсикиль, о которой ему напомнила короткая стрижка темнокожей наложницы и отметил про себя, что соскучился по ней. Однако совсем скоро мысли перенесли его в дом на пристани, в котором его ожидала любимая жена Инша и долгожданный сын и наследник Балих. Предаваясь сладким воспоминаниям и в предвкушении близкой встречи, Энкид незаметно задремал под звуки чарующей музыки. Очнулся он от прикосновения к своей руке. Это был писарь царя, который почтительно сказал ему, что богоподобный Шульги-Син призывает его к себе. Энкид стремительно поднялся, стряхивая дрёму, поправил свою тунику, пригладил волос и последовал за писарем в глубину дворца. Пока он шёл его сопровождали завистливые взгляды других ожидающих, включая хмурый взгляд исподлобья  насупившегося толстяка Бази. 


3

Вместе со своим сопровождающим Энкид проходил через анфиладу прохладных открытых комнат, богато обставленных дорогой мебелью из красного и чёрного дерева. Стены помещений были украшены фресками с изображениями фигурок животных, человека и богов. Последние лучи солнца окрашивали в оранжевый цвет уникальные статуи из камня и драгоценные трофеи в виде ваз, ковров, картин, завоёванных в результате военных походов и полученных в виде дани. В одной из комнат лениво резвились, разместившись на толстом ковре, по-кошачьи задевая друг-друга, два леопарда - подарок царю из далёкой страны Маган (Оман, возможно Египет). Огромные, сытые, благородные, пятнистые кошки в дорогих ошейниках, даже не обратили внимание на Энкида и сопровождающего его царского писаря. Энкид удивился, увидев вживую грациозных хищников. Писарь, который видел леопардов каждый день, проигнорировал их. Большинство сюжетов фресок и картин по стенам комнат было посвящено войне и охоте. Все в царстве знали, что у царя Шульги было своё хобби, которому он страстно предавался – охота.

На дикого зверя бесстрашный царь Шульги ходил с луком, копьём, дротиком, кинжалом и топором. Самым опасным из животных, но и самым желанным трофеем, был лев, который вызывал у всех жителей Шумера и Аккада страх и трепет. Другим коварным и кровожадным зверем считался волк. Медведь и дикий кабан тоже относились к опасным и достойным царя трофеям. В последнее время всё чаще на царской охоте использовались специально сплетённые узелками из прочного тростника или шерсти сети, силки и петли. Ловушки не наносили вреда животным и птицам и пополняли зверинец царской фермы в местечке Пузриш-Даган, недалеко от Ниппура. Изначально эта ферма создавалась для поставок животных в храмы Ниппура. На ней царские слуги выращивали крупно-рогатый скот, овец, коз, ослов и свиней. Сюда же сотнями и тысячами стекался скот, предназначенный для храмов Ниппура. На этой ферме царь создал свой зверинец. В нём содержались в большом количестве дикие животные. Здесь можно было встретить оленей, косуль, антилоп, газелей, ланей, зубров, туров, горных козлов, муфлонов, кабанов и медведей. Мясо молодых медведей и молоко косули поставлялись на царский стол. Старые медведи с некоторых пор стали охранять городские ворота в Ур, что вызывало у входящих в столицу восхищение и почитание перед царём, которому служили даже хищные дикие звери.

Энкид и его сопровождающий подошли к массивным и высоким деревянным дверям, которые охраняли два безмолвных стражника–аморийца из личной охраны царя. Двери вели в тронный зал, в котором Энкид неоднократно бывал. На стене возле дверей висела закалённая в печи и посыпанная золотой пудрой глиняная таблица с надписью:

Я, Шульги, тот, кто разгромил все вражеские страны,
Кто людям дал надежность жизни, 
Кто владеет «божествеными силами» неба и земли,
Кто не имеет равного себе, 
Дитя, о ком заботится герой небес священный Нанна!

Стражники преградили копьями дорогу Энкиду и его сопровождающему. Один из них подошёл к нему и бегло, но внимательно обыскал его. Не обнаружив ничего подозрительного, он позволил жестом Энкиду войти в тронный зал царя. Другой охранник убрал своё копьё с медным наконечником и, провожая их цепким взглядом, позволил писарю открыть массивную дверь на бронзовых петлях, ведущую в тронный зал царя Шульги-Син.


4

Войдя в зал, писарь согнувшись в половину и приложив свои сложенные вместе ладони ко лбу, постоянно кланяясь, бесшумно проследовал к своему месту для ведения записей. Его движением напоминали катящийся шар. Энкид увидел в глубине зала массивный трон из драгоценной слоновой кости высотой не менее одного Ги (3 м.), на котором величаво и торжественно возвышался и восседал богоподобный царь вселенной Шульги-Син.

Энкид сделал своё приветствие-киругу царю на входе в зал, преклонив колени и коснувшись лбом земли. Он встал и направился к трону, рассматривая царя, но не глядя ему в глаза. Царь был одет в длинную до пят канди из белой ткани, сделанной из шерсти ягнят особой тонкорунной породы. В правой руке у него был скипетр из чёрного дерева с набалдашником из слоновой кости в виде орла. Он был подпоясан широким поясом, который заканчивался двойной кистью с золотыми пластинами. Поверх канди на царе был одет через голову пурпурного цвета узкий не сшитый с боков плащ - конас.
Конас царя был вышит рельефными розетками, изображениями кедровых шишек и украшен шнурами, кистями и золотыми пластинами на которых были вычеканенны Луна, Солнце и звёзды.
Голову царя покрывал кидарис – головной убор из белого тонкого войлока, который украшали золотые фигуры Луны и Солнца. Низ кидариса был оторочен белой лентой с эмалью и украшен драгоценными камнями и бахромой на концах.
На ногах царя были одеты кожаные сандалии с закрытыми задниками. Его ноги под канди были широко расставлены.
На каждой из мускулистых рук царя были одеты по два спиральных браслета: на запястье – с изображением солнца, а чуть ниже локтя – незамкнутый обруч с вычеканенной головой льва.
У царя Шульги были длинные до плеч чёрные волосы, украшенные золотыми нитями, заплетённые рядами в косички, концы которых ему завивали. Его пышная, холённая и завитая чёрная борода говорила о его высокой нравственности. В царстве Шумера и Аккада человек, который не ухаживал за своим волосом и бородой, вызывал презрение. Чем более была ухоженной борода, тем более нравственным считался человек. На благородном, вытянутом, слегка смуглом, пышущим здоровьем лице царя отчётливо выступал орлиный нос. Проницательные глаза излучали уверенность, величие и силу.

Сложно было представить, что всемогущему правителю уже минуло 50 лет, так как выглядел он гораздо моложе. Причиной его крепкого здоровья, его феноменальной выносливости, его прекрасной физической и ментальной формы были три его постоянных личных лекаря, которые внимательно следили за здоровьем и состоянием царя. Своё щедрое вознаграждение они получали лишь тогда, когда царь Шульги не болел. Если же Шульги заболевал, что случалось довольно редко, лекари не получали своего жалования.

Царские лекари относились к трём категориям. Один из них был «а-зу» (буквально – «знающий воду») - он считался целителем. А-зу лечил и прописывал лекарства. Он мог по пульсу, температуре тела, рефлексам, цвету белков глаз, виду языка, окраске кожи и мочи поставить точный диагноз и моментально определить состояние царя.
Другой лекарь был прорицателем или – «ашипу» (лекарь, занимавшийся духовным лечением). Прорицатель царя пользовался мало уже кому известными техниками из глубокой древности. Он мог определить предзнаменования по виду печени жертвенного животного. Впрочем, многие жрецы толковали события таким же образом. Ашипу применял в своей практике гадание по капле масла в воде, точнее по её очертаниям и приобретаемым формам, но и этим методом владели многие. Иногда, чтобы получить ответ на свой вопрос или сделать предсказание, он исследовал как поднимается дым, курившийся над специальной чашей с благовониями, что тоже умели делать некоторые из жрецов. Уникальной техникой, которой он владел лучше всех во всём царстве и которая досталась ему от его отца и деда, было гадание с помощью специального конусообразного маятника из металла.
Он взывал к богам и силам вселенной, держа маятник за прочную нить из шерсти над водой или над сложными глиняными таблицами с какими-то знаками и символами. Так ашипу умел определять влияние духов и злобных демонов на состояние царя и даже на его земли. Имея прядь волос царя, прорицатель вопрошал богов о его состоянии. Движения его маятника выявляли злые силы - демонов, которых называли Удуг. Этих демонов было семь. Они приносили страшные болезни людям, разрушали дома, превращали цветущие сады в пустыню. Удуг вносили хаос в установленный божественный порядок. Только вовремя обнаруженный демон и создание с помощью маятника и таблиц нужного заклинания могли отогнать Удуг. Символы и знаки, полученные в результате обращения к богам, переносились на отдельную таблицу, создавая вибрационный ряд. Такая таблица-заклинание разрушалась по истечении строго определённых периодов времени в ритуальном месте, превращаясь в пыль.

Когда причина заболевания или недомогания царя и влияние демонов были определены, а-зу приступал к подбору компонентов для составления лекарств для внутреннего или наружного применения. И тут не обходилось без маятника прорицателя, который давал ответы подходит или уместен в лекарстве тот или иной компонент.
Лекарства делались из субстанций растительного, животного и минерального происхождения.

Из растительных продуктов для рецептов использовались: инжир, груша, слива, виноградная лоза, сушёные финики, тимьян, беладона, конопля, кардамон, касторовое масло, кориандр, мак, солодковый корень, можжевельник, горчица, ива, пихта, сосна, терновник.

Для получения целебных веществ в рецептуре часто использовали компоненты животного происхождения: шерсть животных, сушённые внутренние органы и кости, молоко, жир, змеинный яд в небольших количествах, окаменевший помёт летучей мыши, черепаховый панцирь, водяная змея.

Из минеральных веществ, в основном для рецептов лекарств для наружного применения, использовались хлористый натрий (селитра), соль, речная глина, битум, смоляное масло (сырая нефть), тростниковая зола.

Растёртые в порошок плоды, корни, семена, листья, кости, минеральные вещества растворялись чаще всего в пиве, реже в мёдё, молоке, растительном масле или вине. Своё лекарство царь принимал для профилактики или лечения болезни в строго определённых дозах. Кроме лекарств, при лечении а-зу использовал клизмы, рвотные средства, свечи, горячие ванны.

В крайних случаях и при возникновении травм выступал третий лекарь царя, который был самым опытным и талантливым во всём царстве практикующим хирургом. Он жил постоянно в городе, а не во дворце. У него был богатый дом с большим двором, в котором он принимал всех страждущих. К царю он приходил по первому зову и часто сопровождал его в путешествиях или походах.

Однако, не только благодаря своим личным целителям царь Шульги был в такой хорошей форме. Было ещё кое-что, неподвластное простым смертным, делавшее царя энергичным и молодым. Он и его жена Абисимти ещё в молодости познакомились с «человеком из чёрных гор» (Армянское нагорье) - старцем почтенного возраста, который был в фантастической физической форме. Он до сих пор, несмотря на свой возраст, мог, стоя на кончиков пальцев, отжиматься и делать уголок прямыми ногами, а его ум был острым. Тогда они специально проделали вместе с Абисимти сложный путь, чтобы навестить этого старца. Он научил их тайному комплексу упражнений для двоих. Он был основан на прижиманиях и придавливаниях ступнями ног частей тела друг-друга, при интенсивном дыхании того, кто «работает», пока у него не возникнет выдох облегчения. Для спины и крестца парой использовалась масса всего тела, когда один из них садился на другого и придавливал своим тазом необходимое место партнёра, ожидая его/её выдоха облегчения. Так они обменивались и заряжались мужской и женской энергиями. Комплекс упражнений помогал им сохранять сексуальное влечение друг к другу, а их суставы и мышцы были всегда в тонусе. Они и сейчас продолжали практиковать этот тайный комплекс раз в неделю или чаще, в случае возникновения какой-то боли, дискомфорта или упадка сил.

5

Энкид подошёл к трону из слоновой кости, остановился и ещё раз исполнил киругу с касанием лбом земли. Царь Шульги невозмутимо и благосклонно взирал на него со своей высоты. Когда Энкид закончил, он остался сидеть перед ним на коленях. Царь позволили ему жестом левой руки встать и подойти ближе. Энккид поднялся и подошёл к первой ступени трона, склонив покорно свою голову и не смотря в глаза своему повелителю.

- Энкид, дубсар (писатель; почетное обращение к писцам), рад видеть тебя, - обратился к нему царь на шумерском языке, медленно произнося каждое слово. Его голос был несколько скрипуч. Энкид наклонил свою голову чуть ниже.

- Мне доложили, что ты напугал моих стражников-медведей у «Высоких ворот» своим необычайным способом передвижения, верхом на коне. Я слышал об этом раньше, но всегда думал, что конь подходит больше для повозки. Впрочем, тебе следует обучить этому искусству часть моих лучших воинов. Поговори об этом с моим шагином - могучим воином Арадму.

Энкид медленно кивнул, приложив свою правую руку к сердцу, давая понять, что понял указание царя.

- Ты так же напугал моих «медведей» из дворца, - продолжил царь, едва усмехнувшись. - Они только и говорят о твоей горячности и резкости в принятии решений. Тебя упрекают в отсутствии дипломатичности и подобающей скромности. Хорошо, что Липит помог тебе разобраться в делах и оказал тебе своё ценное содействие.

Энкид внутренне вспыхнул от такой вопиющей несправедливости, но не посмел возразить царю, так как тот ещё не дал ему слова. Он остался неподвижно стоять со склонённой головой.

- В любом случае - важен результат. Ты вполне справился с моим поручением и заслужил похвалы и достойного вознаграждения. После нашей встречи ты можешь выбрать в ларце с драгоценностями там в углу, - указал коротким, небрежным  жестом руки царь, - столько украшений, сколько поместится у тебя в руках.
 
Энкид ещё ниже поклонился в своей благодарности повелителю.

- Но позвал я тебя не для этого ...   

Царь медленно встал. Украшения на его одеждах приглушённо звякнули. Он постоял некоторое время, привыкая к новому положению и разминая ступни ног, и начал медленно спускаться по ступеням трона к Энкиду. Остановившись, он, едва повернув голову, отослал ленивым жестом пальца своей руки писаря. Тот немедленно и бесшумно удалился не переставая кланяться и не поворачиваясь спиной к богоподобному правителю. Спустившись ещё на одну ступень своего трона, царь неожиданно присел, далеко выставив свою левую ногу и упирая скипетр из редкого чёрного дерева справа от себя. Он показал Энкиду скупым жестом левой ладони занять место на нижней ступени трона.

В голове Энкида торжествовал оркестр. Опять, как и по дороге в столицу, сладкое и липкое, приятно-горделивое ощущение своей значимости и нужности овладело им и заполнило всю его сущность.

- Это была огромная честь! Сидеть с царём на его троне в его присутствии! Никто не мог позволить себе этого во всём царстве! – вертелось у него в голове.

Он почувствовал как кровь прилила к его лицу.

Царь надолго замолчал, нахмурившись и подбирая слова, с которых хотел начать. В это время вошли три гаруша (царский слуга), каждый из которых нёс в руках по два горящих факела. Они быстро и споро установили их вокруг трона, так как солнце уже зашло и начало быстро смеркаться. Гаруши бесшумно удалились, не поворачиваясь спиной к царю, пятясь словно раки к выходу. Взволнованный Энкид гадал о чём с ним хочет поговорить богоподобный Шульги-Син. В свете факелов царь выглядел таинственно и могущественно. Вместе с опускающейся темнотой росла его тень, которая заняла почти всю стену сбоку от трона.

- Ты знаешь, - наконец медленно начал говорить на шумерском Шульги, - Что моё царство давно превысило границы и мощь Саргона Древнего - великого аккадского правителя, который положил начало процветанию царству Шумера и Аккада.
- Ты видишь, что моё царство стало больше по размерам царства Нарам-Суэна - легендарного внука Саргона Древнего.
- Мои владения приумножили наследство моего великого и богоподобного отца - Ур-Намму, при котором в царстве наступили долгожданные дни изобилия.
- Моё царство и моя сила не имеют границ. Всё под Луной и Солнцем принадлежит мне - сыну Неба, выбранного верховным богом Аном и моим покровителем богом Луны Нанной.
- Моё царство идеально отстроено и звучит оно как арфа с головой льва.

Царь задумался, словно подбирая нужные слова и мысленно беседуя со своими царственными предшественниками, которых он только что упоминал.

- Скажи мне, дубсар, почему после 30 лет моих непрестанных трудов и забот о своих подданных, в моём царстве возникают и ширятся недовольство и беспорядки, которые удивляют и волнуют меня, - спросил он.

- Скажи, что ты думаешь об этом и не торопись с ответом.

Энкид не ожидал такого вопроса от царя. Он глубоко задумался, поневоле прикрыв глаза. Перед ним промелькнули воспоминания о погромах, которые он видел и не раз во время своих инспекций. Они всегда сопровождались ненавистью, жертвами, кровью, плачем, грязью, яростью солдат. Он вспомнил предопределённую покорность обедневших и разорившихся сельчан и фермеров с пустыми глазами; рыдающего ребёнка, которого родители от безысходности продают в рабство за ничтожную цену в 1/5 часть гура (чуть больше 50 литров зерна); безнаказанность и всевластие царских наместников и их родственников в городах царства; жиреющих сборщиков налогов, лютующих от имени царя. Он подумал о процветающем казнокрадстве и безнаказанности элиты, подтверждением чему был последний пример его инспекции.
На этом фоне ему вдруг ясно вспомнились слова его близкого друга - профессора Умита, который рассказывал ему о существовании в царстве Шумера на протяжении тысяч лет совсем других порядков. В его голове промелькнули легендарные имена царей, начиная с упомянутого только что Шульги-Сином - Саргона Древнего. 

В какой-то момент в голове Энкида возникло звёздное небо. На фоне неба хаотично закружились эфемериды (астрономические таблицы), из потока которых сформировалось пульсирующее голубое свечение, напоминающее далёкую зведу. Из этого свечения возникла цифра «60» в виде клина ("клин" обозначал: 1; 60; 3600 и дальнейшие степени от 60), которая по мере приближения обретала явственные и чёткие контуры. По мере роста цифры, она теряла свою форму и очертания, но на смену ей приходила, пульсируя голубым небесным цветом, новая цифра «60». Она росла и приближалась, приобретая чёткие формы.
 
- Цикл, - подсказала интуиция Энкиду ключевое слово, родившееся из недр его подсознания.

В этот момент в его голове всё гармонично сложилось. Энкид, настраиваясь на свой ответ царю, и чтобы унять трепет напряжения и волнения, охватившие его, мысленно и бесшумно пропел через слегка сжатые зубы, неслышно вибрируя голосом на букве «м», свою короткую божественную мантру:

..Ум......... а...

Теперь он был готов и знал как ответить царю.


Рецензии