Намтар. Глава VIII. Дом, окружённый сурбату

Любящее сердце дом строит, ненавидящее сердце дом рушит
Шумерская пословица

1

Своих стражников Энкид быстро нашёл в той корчме, в которой они уговорились встретиться. Они, в ожидании Энкида, уже развернули повозку в направлении городских ворот и запрягли онагров, ослабив им постромки. Их работа ещё не была завершена. Энкид сам забрал из царских бань свои личные вещи и очищенную, слегка влажную одежду, оставшись в том одеянии, в которое он облачился перед встречей с царём. Его вещи были аккуратно сложены в сплетённую из ивовых прутьев корзину. Это был сам по себе подарок, так как такая корзина была редкостью на фоне грубых корзин из тростника, которые повсеместно использовали в царстве. Корзина была приятно тяжёлой. Он передал её охраннику, который занимался повозкой, а сам, пройдя через красивую анфиладу с колоннами, зашёл в корчму, чтобы дать знак на выезд второму стражнику, ожидавшему внутри.

Уверенно пройдя несколько шагов, достаточных для того, чтобы осмотреть всю корчму. Энкид остановился, оглядывая почти полностью заполненную в это время посетителями лучшую корчму и питейное заведение дворца Эхурсаг. Внимание Энкида сразу привлекла шумная компания, сидевшая в отдельном уютном месте. Компания занимала не менее лучшей четверти всего закрытого помещения. Отметив боковым зрением как поднимается из-за стола его стражник, Энкид начал рассматривать группу хорошо и богато одетых людей. Почти все из почтенной компании были в накидках. Их головы украшали золотые или серебряные обручи. Большая компания что-то весело праздновала, сидя за огромным столом на стульях с высокими спинками.
Стол был заставлен серебряными плоскими чашами с обильными яствами и керамическими кувшинами из которых виночерпии регулярно подливали гостям в стеклянные кубки вино рубинового цвета. Разноцветные кубки были отлиты в царской стекольной мастерской и были атрибутом царя. Тот, кому было не по рангу, предпочитал не пить из стеклянного кубка. За этим столом таких не было.

Энкиду показалось, что во главе стола он разглядел сутулую спину Липита, стоящего к нему полубоком. Эту спину он узнал даже под накидкой, покрывающей его плечи. На голове у него был такой же золотой обруч, как у Энкида. Липит, а это был конечно же он, слушал, не меняя своего надменного выражения лица, хвалебные речи в своей адрес от одного из возрастных и седовласых гостей, поднявшегося, чтобы сказать ему лестные слова. Почувствовав взгляд Энкида, его недруг резко повернул голову в его сторону. Он моментально узнал царского сановника, сместившего его с важного поста в провинции. Энкид стоял на входе и уже несколько секунд разглядывал Липита своим потяжелевшим взглядом. Они встретились на долгое мгновение глазами. Энкид заметил, как Липит, едва заметно размял свою шею, как это делают борцы перед схваткой и, прищурив глаза, скривился в едкой и торжествующе широкой улыбке-полуоскале. Его глаза стали влажными. Энкид, буравя Липита взглядом, хмыкнул, почувствовав презрение к нему и слегка качнув верх своей покрытой золотым обручом головой. Тяжёлый взгляд Энкида испепелял этого "мерзкого слизняка". Ненависть пронзила сердце Энкида. По силе страстей она была равной любви. Кое-кто из сидящих за столом заметил взгляд Липита и начал оборачиваться, пытаясь разглядеть объект внимания, который отвлёк виновника торжества.

Для Энкида эта встреча была откровенно неприятной. Когда охранник подошёл к нему, он медленно, в два приёма, по военному точно, развернулся через левое плечо, уводя свои глаза вместе с головой на втором довороте, и энергично направился к выходу.

- Мерзавец! Кто же твой покровитель? – клокотало в нём.

Его охранник следовал за ним, прикрывая его прямую и гордую спину в богатой накидке. Позади него раздалась  музыка. Приглашённые музыканты старались изо всех сил угодить компании Липита. Они пустили в высоту пронзительный крик трубочки, сделанной из тростника. Ритм красивой песне задали три ударных инструмента – пукку (барабан), тамбурин (предшественник бубна) и дуб (тип бубна с металлическими пластинками или колокольчиками). Всеобщий говор и гвалт компании, после изрядно выпитого, не уменьшился, а стал значительно громче и перебивал звуки красивой музыки. Компания праздновала новое назначение Липита. Царским указом он был назначен управляющим по добыче речного битума и смоляного масла (сырая нефть), за которым стояла очередь из купцов из соседних стран.

Энкид прошёл через анфиладу, красоты которой он теперь не заметил, сразу к повозке. Его стражники взобрались на повозку сами и помогли ему.
Охранники разместились стоя впереди повозки. За время его отсутствия они уже пару раз основательно подкрепились и отдохнули. Они были невозмутимы и готовы для любого перехода. Энкид сел на сундук в котором были его личные вещи, услужливо покрытый для него толстой буркой в два слоя. Он, сохраняя гордую осанку, обхватил свои широко расставленные колени ладонями рук и постарался отвлечься от неприятных эмоций, захлестнувших его после неожиданной встречи с Липитом.

2

Царь назначил Энкида своим инспектором с особыми полномочиями уже довольно давно - лет пятнадцать тому назад. До этого он работал в канцелярии по строительству еще при старом начальнике. Став инспектором, Энкид выезжал по поручению царя с проверкой многих масштабных строительных объектов, где появлялись отставание от строительного графика или где возникал перерасход средств и дефицит бюджета. Энкид умел эффективно действовать в критических ситуациях. Чтобы разобраться в причинах возникших проблем, он обычно на месте вникал в документацию и отчёты, общался с людьми, находил решение и жёстко, но не жестоко, устранял проблему. Он пресекал воровство, там где оно было. Несколько раз он был в Эламе - стране, которую завоевал царь Шульги. Смена шумерских энси  на местных наместников произошла во многом и по результатам его работы. Энкид был неподкупен и принципиален. Он верой и правдой служил своему царю. Он был верным ему, как герой эпоса о Гильгамеше Энкиду, в честь которого назвал его отец. Не всегда казнокрады получали по заслугам, как например в случае с Липитом, но это уже не было заботой царского инспектора. Дальнейших решений он уже не принимал. Во дворце царила своя сложная внутренняя политика – чистой воды  политические дрязги и причудливый гибрид между сдерживаниями и противовесами различных влиятельных группировок. В этот змеиный клубок было лучше не вмешиваться.

- Кто же такой сильный покровитель Липита?- думал Энкид.

Это был явно один из тех, кого он встретил сегодня в резиденции царя в зале под куполом. Кто-то, кто знал о том, что Шульги-Син вызвал его депешей. Тот, кто успел оградить Липита от гнева царя до его приезда и даже возвысить его врага – золотой обруч на голове дают далеко не каждому. Это был тот, кто хотел быть рядом в момент его встречи с царём и дожидался конца аудиенции. Он заметил тень в нише, когда выходил из резиденции. Вряд ли это был изнеженный во дворце леопард.

Теоретически этим «кто-то» мог быть Урдунанна – суккал-мах царя. Но на него Эникд бы подумал последним - слишком влиятельным он был для его уровня.

- Мушдамме - управляющим всеми стройками и его начальник? Очень маловероятно. Его он знает его уже многие годы. Не способен Мушдамме на интриги.

- Лугул - абгаль царя? Вполне возможно. Между ними уже давно сложились неприязненные отношения.

- Толстяк Бази - управляющий царскими земельными хозяйствами и ирригационной системой? Тоже очень даже возможно. Именно Бази подошёл к нему первым в зале ожиданий под куполом.

Все эти визири были влиятельными и сильными политиками. Энкид не хотел, но похоже получил себе в качестве могущественного врага одного из них.

- Или больше чем одного? – мелькнула у него в голове мысль.
 
Повозка плавно тронулась и направилась в сторону центра города Ур, с богатыми рынками и площадями, заполненными пёстрой публикой в вечернее время. Царский чиновник отметил, что его сердцебиение увеличилось против обычного. Он размял в четыре направления свою шею и сделал без излишнего шума глубокий вдох носом, наполнив досыта свой живот и лёгкие свежим вечерним воздухом любимого города, в котором он не был уже три месяца. После  приятной задержки дыхания, Энкид медленно выдохнул тихо хакнув, до последнего выталкивания остатков воздуха мышцами, что находятся ниже пупка, там, где зарождалось его дыхание. Нормализовав свой ритм дыхания, его сильные кисти промассировали колени до возникновения тепла. Энкид постарался освободить свою голову и отвлечься от неприятных ощущений, которые он испытал только что. Он стал внимательно и с удовольствием, как будто в первый раз, подмечая детали и нюансы, рассматривать улицы столицы, по которой они резво катили на повозке с охранниками.


3

Удаляясь от стен Эхурсага, они проехали через  чудесный финиковый сад, принадлежащий храму. Сад давал богатый урожай фиников. Одна пальма приносила до двух талантов (1 талант - 30 кг.) плодов в год. Энкид любил эту аллею. Повозка резво приблизились к каруму (центральный источник питьевой воды) и сбавила скорость. Здесь было много просто одетых людей и людей в дорогих накидках, что говорило об их состоятельности. Все они вышли или прогуляться, или встретиться с друзьями, или перекусить чем-то вкусным в виде лёгкого ужина: кусочком рыбы - копчённой, вяленной или жареной на углях; финиками в различном виде – свежем, сушёном, или сладкой каши;  сухофруктами, включая дорогой изюм из северных районов царства; сыром, слегка подкопчённым на огне; сладостями на выбор. Всё это варилось, парилось, жарилось прямо на улицах. В воздухе витали и и смешивались запахи кориандра, тмина, розмарина, шафрана, мяты.
Ужин обывателей сопровождался в больших количествах пивом, которое в царстве Шумера и Аккада любили все без исключения. Пиво, если пить его в меру, расценивалось как лекарство. Недаром большая часть медицинских рецептов содержала пиво в качестве одного из основных ингредиентов. Люди в царстве говорили: «Кто не знает пива, тот не знает, что хорошо.»

Почти половина всего произведённого ячменя в царстве поставлялась в многочисленные пивоварни страны. Но так было не всегда. Было время, когда существовал запрет на производство пива в царстве. Только храмы могли варить пиво в очень небольших количествах. Правда было это уже давно. Шулугул – тот, кто восстановил пивоварни - имя которого было известно всему взрослому населению, был в большом почёте у граждан.

Проезжая по мощёной дороге мимо толпы горожан на площади, в облаках сменяющих друг-друга аппетитных запахов, висящих в воздухе вечернего города, Энкид слышал как в разных местах – то тут, то там, звучал смех. Шумные компании горожан дружным хором выкрикивали радостные здравницы в честь богини Нинкаси (богиня пивоварения и хмельных напитков). Имя этой богини означало «госпожа, что наполняет рот». Энкид увидел, как возле чужеземного факира с учёной обезьянкой на руках, собралась толпа любопытных граждан. По команде своего хозяина обезьяна, потешно почесав свой нос, вытаскивала под всеобщий восторг зрителей, указанное ей количество крупных орехов. Кое-где уличные музыканты репетировали свою музыку, которую они исполнят на приближающемся празднике Нового года. Люди у карума выглядели счастливыми, беззаботными и беспечными.

Повозка миновала шумные кварталы и приблизилась к северной пристани.  На пристани было не столько много людей, как днём, когда идёт торговля. Здесь уже началась ночная жизнь. По широкой площади прогуливались, привлекая внимание мужчин, блудницы, которых называли каркиду на шумерском и харимту на аккадском - это переводилось как шляющаяся по рынку. Клиентами доступных красоток были в основном моряки и приехавшие по делам в столицу провинциалы – торговцы, фермеры и ремесленники. В корчме и в нескольких питейных заведениях поменьше царило веселье. По всей площади звучали сливаясь в унисон звуки музыки. Повозка, не останавливаясь, миновала столь любимый им дом рядом с пристанью, в котором его ждала Инша и его сын. Энкид увидел свет масляной лампы в маленьком оконце второго этажа с деревянной решёткой и его охватила нежность. Уже завтра он увидит свою возлюбленную жену и Балиха. На его лице невольно заиграла улыбка.

Чем дальше от публичной площади и пристани, тем тише становились кварталы и громче звуки передвигающейся по вечернему городу повозки. Некоторые кварталы города  были недружелюбно тёмными и едва освещались редкими факелами. Энкид почувствовал тяжёлый запах гниения грязных улиц. В самых тёмных и узких переулках уже шныряли собаки, в поисках объедков, отбросов и фекалий. Его стражники, стоящие впереди повозки, заметно подтянулись и удвоили своё внимание, готовые к любым неожиданностям. Миновав неуютные кварталы, сократив тем самым путь, повозка снова выехала на широкую улицу, мощённую глиняными кирпичами, закалёнными в печах царских мастерских. В этой части города сильно пахло жареной рыбой, которую традиционно готовили себе на ужин горожане.

В пути Энкид размышлял на кого он может опереться, если дойдет дело до открытого противостояния с его могущественным, но пока неизвестным ему врагом. Из политических тяжеловесов дворца ему благоволит его прямой начальник Мушдамме. Урдунанна – суккал-мах царя, можно сказать тоже хорошо относился к нему. Энкид был знаком и с Акургалем, который отвечал за безопасность государства и работу судов, хотя его он, как и все в Эхурсаге, старался избегать.   

- На кого из друзей можно рассчитывать и на кого из них можно положиться? – думал он.

В окружении Энкида были друзья как шумерского, так и аккадского  происхождения. Из шумеров это были профессор Умит, придворный музыкант Илибани и молодой капитан одного из парусных кораблей по имени Хубисхаг. Из аккадцев к числу его друзей относились Эйанацир - дамгар (купец) и самый богатый человек Ура, и один из самых успешных ростовщиков столицы - аккадец по имени Урмеш. Со своими шумерскими друзьями он мог приятно провести время, но не более того. Свой бизнес, а он у Энкида процветал, он вёл с аккадцами. На почве бизнеса выросли и окрепли дружеские отношения с некоторыми из них.

4

Профессора Умита Энкид уважал и ценил за его энциклопедические познания в различных областях наук. Он был профессором математики, истории и философии. Умит был одним из немногих светских учёных, пробившихся благодаря своему труду и таланту. В основном все учёные принадлежали к сословию жрецов и наследовали должности своих отцов. Их отцы тоже были учёными, как и поколения их предков. Учёные-жрецы сохраняли в секрете тайны познаний, ритуалов и заклинаний. Они могли предсказывать будущее по движению небесных тел и по форме внутренностей жертвенных животных. Они умели отгонять злых демонов.

Умит не был верующим человеком и у него не было своего бога-покровителя. Он верил в Высший Разум Вселенной. Профессор считался создателем шумерского слова  амарги - «свобода», что буквально означало возвращение к матери. Он был философ и его не интересовали материальные блага. Умит не был беден, но и богатым его было сложно назвать. Профессор жил один, если не считать его прислужницы, которая была всю жизнь тайно влюблена в своего кумира. Она посвятила свою жизнь служению ему и его таланту и уже успела состариться вместе с ним. Кроме ведения нехитрого хозяйства, прислужница помогала Умиту с ведением записей и не отвлекала профессора от его гениальных открытий. Умит был рассеян и не очень следил и ухаживал за своим внешним видом и своими седыми, растрёпанными волосами. Они выглядели у него чаще как пакля. Энкид буквально заставлял его подравнивать бороду и регулярно мыть голову, лично поливая ему. Профессор с готовностью с ним соглашался, приговаривая:

«Да-да, ты прав, друг мой, внешняя форма должна соответствовать внутреннему содержанию».

Когда они познакомились много лет назад, Энкид был выпускником эдуббы, а уже известный профессор Умит был одним из проверяющих подготовку выпускников этой эдуббы. Заросший неухоженной, густой бородой Умит выделил Энкида из многих студентов. Он предложил ему вместе с ним заняться научной карьерой. Его тоже интересовала астрономия и движения небесных тел. Энкид же выбрал службу царю. Умит часто сокрушался, что Энкид не слышит своего призвания и следует воле других людей. Однако, в конце концов, он обычно соглашался, что и его стенания по поводу несостоявшейся научной карьеры Энкида, тоже, возможно, являются его желанием, а не предназначением самого Энкида.

- Как это важно, друг мой, понимать своё предназначение в этой жизни, - говорил он Энкиду. – Оно есть у каждого из нас, но мы часто проходим мимо него и не замечаем, порой даже стесняясь своего призвания.

Энкид поинтересовался как-то у профессора, почему его слово «свобода» (амарги), которое он ввёл в лексикон шумерского языка, буквально означает возвращение к матери.

- Друг мой, - говорил Умит, - Человек с самого рождения, выйдя из чрева матери, испытывает страх. Страх перед богами, стихиями, дикими животными, правителями, родителями, учителями. Страх перед врагом, силами природы, болезнями, голодом. Страх перед смертью.

- Что такое человек свободный? – патетически вопрошал он вскидывая вверх свои руки. - Это тот, кто освободился от своих страхов. Так как это было в чреве матери – амарги.

Находясь вдвоём с Эникдом, профессор Умит часто критиковал действующие порядки в государстве.

- Посмотри, друг мой, как поменялись нравы в нашем обществе. Люди перестали доверять друг-другу. Нравы стали жестокими. Причина, друг мой, - в засилии пришлых народов, особенно аккадцев. Мы шумеры - избранный народ, но мы теряем свою численность и значимость, а с ними - свою силу и свои традиции.

- Мы  аг-гига, - эмоционально говорил он, - сообщество, которое поддерживает сама Вселенная. Наш народ заслуживает не только богатства и благоденствия, но и разумных правителей и достойных духовных энов (духовный лидер).

- Царь узурпировал всю власть, - выражал он порой крамольные мысли. - Где Верховный суд семи мудрецов из Ниппура, я спрашиваю тебя? - обращался он к Энкиду. - Куда катится наш мир? - риторически вопрошал старый профессор почти всегда в конце своего эмоционального монолога.

Энкид предпочитал с ним на такие темы не спорить и советовал старшему другу не высказывать их публично. Умит понимал это и предпочитал не утомлять Энкида подобными разговорами. Он легко давал Энкиду обещание не критиковать действующее общественное устройство при скоплении людей, но на своих лекциях для студентов часто нарушал свои же обещания. В последнее время его всё реже и реже приглашали выступать в качестве лектора, боясь возникновения смуты в умах юных студентов, которые с удовольствием бы выступили против всего старого. С некоторых пор Умит приобрёл привычку разговаривать и спорить с самим собой в стенах своего небольшого одноэтажного  дома на окраине Ура. Возбуждаясь и артистично заламывая свои руки перед грудью, словно выступая перед аудиторией своих учеников, он громко смеялся особенно удачным по его мнению пассажам, чем пугал свою верную прислужницу.

Другой его друг – Илибани, был сыном школы прошлых дней (выпускник) в которой они когда-то вместе учились. Он был статен и красив собой. У него были светлые глаза, волос редкого пшеничного цвета, как и его усы и всегда стильно подстриженная борода. Он был приближённым царя - придворным поэтом и музыкантом. Больше, пожалуй, всё-таки музыкантом. Он мог допустить редкую лакуну (ошибку) в письме, но никогда в музыке. Илибани был давно женат и у него были две дочери подросткового возраста. Жена его отличалась слабым здоровьем и уже давно перестала привлекать его. Сначала они перестали появляться вместе в обществе, позже супруги совсем отстранились друг от друга, хотя делили один дом. Илибани был баловнем судьбы и любимцем женщин. О романах Илибани, которые он не особенно и скрывал, в Уре ходили легенды. Не было женщины, которая могла бы устоять перед чарами Илибани. Энкид ценил его за большой талант и оригинальность его творческих идей, но доверить ему прикрывать свою спину в бою он бы не стал. Учась в эдуббе, молодой Илибани несколько раз смалодушничал, бросив своих товарищей в сложный момент, боясь наказания строгих преподавателей и наставников. Энкид этого не забыл.

Еще одним его другом шумерского происхождения был Хубисхаг. Он был моряком и самым молодым капитаном торгового флота во всём царстве. Хубисхагу исполнилось 32 года, когда он стал у штурвала своего первого парусника. Последние несколько лет он был капитаном Эйанацира и регулярно ходил в Тельмун (Бахрейнские острова в Персидском заливе). До этого, в первые пять лет своего капитанства, он побывал во многих странах. Самый дальний морской поход Хубисхага, в составе группы парусников, был в страну Дильмун (Индия) - «место, где восходит солнце». Хубисхаг обладал невероятно богатыми географическими познаниями и был красноречивым рассказчиком. Он самокритично подсмеивался над собой, вспоминаю шумерскую пословицу: «Дальний странник – вечный лжец». От этого его рассказы не становились хуже.

Хубисхаг хвалил народ, который он встретил в Дильмуне. У этого народа тоже была своя письменность, которую они называют санскрит, правда возникла она позже шумерской. У них были свои центры цивилизации -  Мохенджо-даро и Хараппой. Язык их был сложен и непонятен для уха шумеров, а ритуалы поражали своей новизной. Хубисхаг рассказывал об эпосах и записях этой культуры, в которых упоминаются виваны – летательные аппараты, метающие молнии. Эти легенды очень напоминали шумерские предания о сыновьях неба – аннунаках - детей самого могущественного бога Ана, посланные им в таких аппаратах на землю.

У Хубисхага было три дочери и пока ни одного сына. Женился он когда сменил дальние плавания на относительно короткие морские походы на корабле Эйанацира за медной рудой в Тельмун. Его луноликая и миловидная жена была шумерского происхождения. Она терпеливо вынашивала очередного ребёнка в надежде, что уж теперь-то это точно будет сын. Вот и сейчас она была беременна ребёнком Хубисхага. Близкий Энкиду по духу и родству Хубисхаг был надёжным и верным другом, на которого можно было положиться во всём. Друзья несколько раз в году вместе охотились в окрестностях родного города Энкида – Ларсы. Хубисхаг был отменным стрелком из лука и отличался выносливостью, храбростью и силой.

5

С аккадцем Эйанациром Энкид познакомился лет 20 тому назад. В то время на пристани существовали многочисленные конторы менял и ростовщиков, дававших в долг под процент деньги в виде серябряных шекелей или ссужая купцам товар в виде зерна и фиников. Самой большой и успешной из них была контора Эйанацира. Эйанацир был не просто ростовщиком, уже тогда он сам стал купцом, который владел небольшой флотилией торговых кораблей.

Постройка нового корабля было затратным делом. Существовало более ста моделей судов в зависимости от их предназначения и размеров. Самыми дорогими были парусные суда с водоизмещением в 60 гур-лугалей . Эйанацир придумал как увеличить количество своих кораблей и частоту своих торговых экспедиций, не вкладывая свои средства.
Посчитав точную стоимость груза, который мог перевести новый парусник, он выпускал под залог этого имущества таблицы с обязательством рассчитаться с процентами с вложившими в его предприятие гражданами. Ростовщиков не устраивали предложенные им 15% от вложений за каждую экспедицию - им было мало, а вот богатых свободных граждан это сильно заинтересовало.
Фактически, те, кто вкладывал свои средства в предприятия Эйанацира, делали полную предоплату по текущей цене ещё не существующего физически импортного товара, который парусники Эйанацира доставят в ближайшем будущем – через 3 или 6 месяцев, согласно записям на таблицах. Они платили за импорт сегодня, чтобы заработать для себя не только 15% процентов, гарантированные им дамгаром, но и положительную разницу, продав уже доставленный товар по более высокой цене завтра. Цена, как правило, за эти 3-6 месяцев подрастала.

Самый большой риск был в том, что корабль известного дамгара может утонуть в морских водах вместе с грузом, попав в бурю или шторм. Или его отобьют лихие морские разбойники, преувеличенные слухи о которых ходили на торговой площади. Но и тут Эйанацир придумал новшество. Он предложил своим богатым кредиторам страховать вложение серебром в размере двадцатой части от самого вложения. За каждую мину серебра взнос составлял 3 шекеля. Эта сумма оставалась у Эйанацира в случае благополучного исхода экспедиции и возвращения корабля с товаром в порт Ура. При неблагоприятном развитии событий, в случае возможной гибели корабля, этот взнос покрывал всю сумму вложения за счёт других многочисленных активов Эйанацира. Это была плата за риск.

Энкид был одним из первых, кто оценил преимущества и выгоду таких вложений. Он стал участвовать в капитале известного дамгара, ссужая значительные суммы в строительство его парусников и приобретение партий ценных грузов. Он знал многих крупных кредиторов Эйанацира. Эйанацир получил масштабность, о которой мечтал. Размеры его флота и перевозки увеличились. Они продолжали расти с каждым годом. С ними увеличивалась и прибыль, так как царство Шумера и Аккада зависело от импорта большинства товаров.

Эйанацир, который был старше Энкида на пятнадцать лет, знал лично одного из своих первых крупных инвесторов и тепло относился к нему. Ему было лестно и приятно общаться с хорошо образованным и влиятельным царским вельможей. Энкиду тоже нравился этот предприимчивый и умный аккадец, который всего в жизни добивался сам.

Сдружились они и стали партнёрами, когда Эйанацир пожаловался как-то ему в разговоре, что его бизнес достиг своего пика и у него закончился импульс роста. Кроме того, сговорившись между собой, кредиторы стали настаивать на скидке текущей цены на 10% за объём, который прийдёт через 6 месяцев. Значит его доходы существенно понизятся.

В виде решения Энкид, обдумав этот вопрос, предложил дамгару увеличить масштабность его бизнеса за счёт создания нового продукта и привлечения новых клиентов. Он посоветовал Эйанациру раздробить импортные товары на минимальные партии и продавать их большему количеству граждан, а не только самым зажиточным из них. Послушав Энкида, дамгар ввёл минимальную для покупки партию продажи металлов и руды в размере одна Ма-на (500 гр.). Для строительного дерева и камня минимальный размер партии (лот) составлял 1 кубический Куш (50см.3). Теперь, чтобы участвовать в предприятиях дамгара, было достаточно иметь 10 шекелей, а не одну мину или больше как это было до нововведения. Это был новый продукт, который привлёк очень многих граждан.

Кроме этого, Энкид предложил дамгару увеличить число клиентов за счёт коллективных вложений свободных граждан и ... рабов.
Закон не запрещал рабам участвовать в торговых делах. Многие рабы даже имели свои печати. Они мечтали разбогатеть и выкупить свою свободу, поэтому коллективно собирали минимальную сумму взноса в 10 шекелей, что составляло содержание одного раба за два-три года, и несли её в торговый дом Эйанацира, чтобы вернуть с прибылью. За один год они могли заработать на меньше, чем половину от суммы вложений.
За оформление каждой сделки писцы дамгара брали около одного шекеля. Энкид помог Эйанациру правильно организовать отчётность и учёт по таким сделкам. Рабам и гражданам, объединёнными в пулы, было выгоднее вкладывать большую сумму, чем 10 шекелей за один раз. В этом случае расходы оплаты писца становились доступными и приемлемыми. В год заключалось в среднем 900 таких коллективных сделок. Пятая часть от этой суммы полагалась по уговору Энкиду. Его доход от дружбы с Эйанациром составлял ежегодно более 3 мин (180 шекелей) серебром. Выплачивал Эйанацир эту сумму своему шумерскому другу четыре раза в месяц брусками серебра по 10 шекелей, в зависимости от количества сделок.
Кроме того у Энкида было вложено в товары Эйанацира ещё 15 мин серебра, что давало ему доход около 6 мин серебром в год, с учётом оборота вложений. Этот доход был сопоставим с его доходами от земельных наделов и ферм.

Эйанацир значительно увеличил свой доход и оборот. Крупные кредиторы уступили ему. За относительно короткое время он стал самым богатым человеком Ура. Теперь у него был свой торговый дом на площади рядом с пристанью, в котором работало не менее десяти писцов. Каждый день они оформляли и фиксировали сделки, записывая их на глиняных таблицах. У Эйанацира была репутация везунчика. Деньги сами текли к нему в руки. В первые годы Энкид постоянно страховал свои вложения в экспедиции Эйанацира, соглашаясь на меньшую прибыль. В последние несколько лет он отказался от излишних по его мнению затрат, как и большинство мелких пулов свободных граждан и рабов. Все верили в удачливость Эйанацира и в покровительство его бога – Энки (бога мудрости и моря). Удивительно, но факт - за всё время удачливый дамгар не потерял ни одного своего парусника.

В своё время Эйанацир обдумывал мысль породниться с ещё молодым, но уже высокопоставленным царским инспектором, выдав замуж за него свою дочь. Но она не успела достигнуть 13 лет и достаточно вырасти для замужества, когда Энкид женился на Нинсикиль из Ниппура. Подсознательно Эйанацир и сейчас обращался с Энкидом, как с возможным своим будущим зятем – по-отечески и с любовью. Он, видимо, не оставлял определённый шанс на родство с Энкидом, так как у него подрастала ещё одна дочь, ведь никто не знает чем обернётся завтрашний день.

Самый богатый человек города Ур был влиятельным человеком, но его статус был гораздо ниже в сравнении с всесильными высшими царскими чиновниками Эхурсага. Эйанацир был зависим от расположения царя, с которым ему пока никогда не доводилось встретиться лично. Если Шульги-Син отберёт у него право на переработку и плавку металлов, например, он станет одним из многих дамгаров, успех которых зависит от случая. Не имея доступа к царю, Эйанацир предпочитал заручиться протекцией и поддержкой сильных мира сего, лавируя между интересами различных влиятельных группировок. Он как-то сказал Энкиду: «Неумелый писец становится заклинателем, неумелый купец становится погонщиком». 

Эйанацир старался быть востребованным, нужным и независимым, насколько это было возможным. Казалось странным, но у него не было явных врагов. Самый богатый человек в столице всегда оставался лояльным дворцу и щедро жертвовал приличные суммы от своих доходов храмам и на крупные проекты царя. Имя Эйанацира было на слуху во дворце и у всех горожан Ура. Однако, он не кичился своим богатством и всегда когда работал, демонстративно носил простую тунику без плаща. Лишь массивная золотая цепь на его мощной шее и груди, перстень с крупным сердоликом и идеально подогнанные по размеру сандалии из редкой выделки кожи телёнка говорили о его богатстве.
Своё семейное положение и частную жизнь дамгар тщательно скрывал от чужих глаз. Круг его близких друзей был ограничен.  Одним из немногих друзей Эйанацира был и Энкид.  Дружбой с царским сановником, который имел доступ к уху царя, он дорожил. Эйанацир знал, что рано или поздно Энкид сможет сослужить ему службу. К тому же у этого чиновника было нестандартное мышление и парадоксальные на первый взгляд советы, которые дамгар всегда внимательно выслушивал и анализировал. Энкид сильно помог ему и дал новый импульс его бизнесу с импортом товаров, который пошёл на спад, когда посоветовал ввести новый продукт и коллективные вложения в его бизнес. Кто бы подумал, что самые бедные и бесправные члены общества – рабы, смогут привнести такой вклад в рост его проектов!
 
– Этот парень – гений, - часто думал Эйанацир об Энкиде.

6

Урмеш – другой друг Энкида, был аккадцем по происхождению и одним из самых успешных ростовщиков Ура. Менялы и ростовщики в царстве Шумера и Аккада становились с каждым годом всё богаче, а их услуги были всегда востребованными. Урмеш состоял в дальнем родстве с дамгаром Эйанациром. Он слыл известным всем в столице сибаритом и гедонистом. Избалованный роскошью Урмеш, по формам лишь чуточку уступал Бази - одному из основных визирей царя. При этом он был благороден, смел, остроумен, в меру циничен, но без желчи. Урмеш мог быть и жёстким, а порой и жестоким по отношению к своим соперникам и врагам.

Энкид когда-то помог Урмешу и организовал ему, по его просьбе, встречу с суккал-махом царя Урдунанна. После неё предприимчивый аккадец, через свои многочисленные конторы, довольно быстро создал систему финансирования бедных людей на короткий срок. Процент за ссужаемые деньги, зерно или финики у него был в половину выше, чем у других ростовщиков, но, остро нуждающихся в моментальных деньгах граждан, это не останавливало. Для многих заёмщиков помощь Урмеша часто заканчивалась отъёмом их имущества или даже продажей должника в рабство на три года, что увеличивало и так уже большое количество рабов в царстве. Иногда, в назидание другим, его крепкие служащие наносили увечья особенно злостным должникам. В прошлом  все они были ага-уш (солдаты или стражники) и не знали жалости к своим жертвам. Когда крепкие ребята Урмеша видели, что человек не может вернуть свои долги, они отсекали ему стопу, оставляя жертву быть навечно хромым. Хуже было, когда они отсекали должнику нос, уродуя лицо человека. По закону за такие увечья виновник не попадал в тюрьму, если выплачивал потерпевшему штраф. В первом случае размер штрафа составлял 10 шекелей, а за отсечённый нос -   2/3 мины серебром (40 шекелей). Суммы долга несчастных обычно были выше и компенсировались суммой штрафа. Ага-уши Урмеша оставались таким образом безнаказанными.

Энкид знал о таких случаях. Однажды он спросил Урмеша, не боится ли тот гнева богов за свою жестокость. Ростовщик пожал плечами, словно не понимая вопроса, и объяснил Энкиду, что он никого не заставляет силой приходить к нему с протянутой рукой. Это выбор самого заёмщика, а он лишь оказывает ему востребованную услугу.

«Бедняк занимает – себе забот наживает», специально для Энкида процитировал он тогда на шумерском языке известную пословицу.

Аккадец Урмеш не раз предлагал Энкиду отчисления от регулярных доходов, которые приносило его процветающее дело. Он не забыл, кто познакомил его в своё время с суккал-махом Урдунанна. Энкид всегда вежливо, но категорично отказывался. Он не считал правильным наживаться на безысходной ситуации, в которую попадали сикли. Они усугубляли своё положение, проявляя чудеса дремучей недальновидности. Энкид был по другому воспитан своим отцом, который был всегда добр с людьми бедными. В соответствии с шумерскими традициями, считалось неправильным, когда человеку с одним шекелем приходилось просить у человека с одной миной.

Урмеш чувствовал себя обязанным своему шумерскому другу, что вполне устраивало Энкида. Аккадец регулярно приглашал его разделить с ним часы роскошных удовольствий. В доме у Урмеша всё было очень изысканно - и ястия, и вино, и чарующая музыка, и яркие женщины, и стройные юноши-евнухи, говорящие между собой на языке эмесаль (язык, на котором говорили между собой женщины). Это было высшее общество творческих людей - богема, со свободными нравами, порой доходящими до перверсий. Ещё пару лет назад Энкид бы частым гостем Урмеша, в последнее время – нет. Его стали утомлять оригинальные до одиозности и чрезмерно раскованные гости его приятеля. По мнению Энкида, в их головах не водились глубокие мысли, а попирание морали и устоявшихся норм считалось в этом кругу неким достоинством. 

И всё же один раз Энкид согласился на выгодную сделку, которую предложил ему Урмеш. Речь шла о выкупе с большой скидкой обыкновенных долгов несостоявшегося дамгара. Имя должника было Сеншими. На этой сделке Энкид хорошо заработал, но главное, он встретил свою любовь и приобрёл долгожданного наследника.

Повозка миновали публичную площадь и вскоре Энкид со своими стражниками подъехал к «Высоким воротам» города, которые были ещё открыты в это время суток. Они коротко остановились и Энкид, не выходя из повозки, предъявил городским стражникам свою серебряную печать. Охранники-медведи безмятежно дремали. Выглядели они внушительно. Их косматые загривки украшали массивные серебряные цепи. Выехав за пределы города, повозка снова быстро направилась по мощёной дороге в сторону его дома рядом с каналом Инун. Огромная луна, уже взошедшая на небосклоне, ярко освещала им путь. Мысли Энкида переключились на предстоящую встречу с Нинсикиль, для которой его приезд был сюрпризом.

7

Энкиду исполнилось 35 лет, когда он впервые увидел красавицу Нинсикиль. Это случилось на одном из религиозных праздников в Ниппуре. Вдоволь насытившись холостяцкой жизнью и уже успев стать циником, зрелый Энкид влюбился в молоденькую провинциалку. Он помнил то время. Тогда тоже был месяц нисан. Весна, как и сейчас, была в том году мягкой и ранней. Цветение миндаля началось первым, за ним зацвели абрикосы и сливы. В такт и унисон природе цвела в тот момент и душа Энкида. Он сделал богатые подарки её отцу и попросил руки его дочери. Акалла - его будущий тесть, принял подарки, что означало согласие на брак его дочери с Энкидом. Перечень подарков жениха, как и приданое невесты, были позже точно занесены в брачный договор, который они согласовали и подписали. Акалла сам  назначил день свадьбы.
Нинсикиль напоминала испуганную стройную лань с большими красивыми глазами, которая не посмела отказать воле отца. Она была неопытной девушкой и пугалась изменений, грядущих в её жизни. Молодая жена сначала боялась его. Её любовь к Энкиду расцвела позже. Он помнил как своей нежностью и лаской добился её обожания и как гармонично и счастливо они прожили первые 8 лет их совместной жизни. Нинсикиль стала к тому времени его соратником и партнёром в делах, его надёжной подругой и прекрасной хозяйкой. Он улыбнулся, вспомнив как она радовалась, когда они построили их чудесный дом за городом, в котором каждая деталь интерьера была подобрана самой Нинсикиль. Он с нежностью перебирал моменты их совместных путешествий, в которые он её иногда брал с собой. Он любил её непосредственную детскую радость от богатого улова рыбы в их водоёме, когда они вместе объезжали свои угодья и её искренний восторг от подарков, которые любил ей преподносить Энкид. Ему нравилась её трогательная забота и шутливая строгость, во время лечения редких простуд или недомоганий своего мужа. Нинсикиль стремилась быть достойной своего образованного мужа. Она, разумеется, умела читать и писать, так как происходила из знатной семьи. По его настоянию супруга выучила и уже довольно сносно говорила на аккадском языке, который постепенно вытеснял из повсеместного общения шумерский.
У Нинсикиль было много достоинств, но она не смогла родить Энкиду наследника. Что-то сломалось в их отношениях. Энкид стал всё чаще искать удовольствий и женскую ласку на стороне. Нинсикиль из милой, доброй и смышлённой девушки, тело которой было приятным и нежным на ощупь, словно спелый персик, постепенно превращалась в сухую, холодную, категоричную и, периодами, злобную фурию, которая выплёскивала свой гнев на своих рабов и работников. Перечить своему мужу или попрекать его она не смела. Закон был особенно суров к женщинам, которые нанесли оскорбление своему мужу. За это прегрешение сварливых жен просто топили в реке, в независимости от их ранга и положения.

Последние годы Нинсикиль стала жить так, словно готовила себя к будущему, в котором уже не было места для Энкида. На каждый его подарок, она стала требовать от него дарственные таблицы с его личной печатью. После письменного заверения супруга, украшения, драгоценности, её лошадь и повозка становились полной собственностью Нинсикиль и не подлежали разделу в общем имуществе. Любила ли она его по-прежнему, Энкид затруднялся сказать, особенно после того, как он женился на своей очаровательной наложнице, которая родила ему долгожданного наследника. Любил ли он Нинсикиль? Скорее да, чем нет.

-Ах, если бы она родила мне сына! Я был бы готов носить её на руках, – часто думал Энкид.


8

Дом, окружённый сурбату, был освещен ярче чем обычно. Открытые ворота и снующие слуги во дворе, в свете полной луны, на фоне костра и факелов, означали, что его приезд ожидали. Предусмотрительная Нинсикиль уже давно договорилась с одним ремесленником, у которого была мастерская недалеко от «Высоких ворот» города Ура, о том, что он пришлёт с известием к ней в дом своего сына, когда в столице появится Энкид. Она описала ему своего мужа и сказала во что и как он может быть одет. Гонец, ещё молодых лет мальчишка, смущаясь важности возложенной на него миссии, приехал на ослике в дом к Нинсикиль ближе к закату солнца и началу нового дня. Он в лицах рассказал, каким странным образом появился Энкид в городе, распугав грозных царских медведей. Его отец сразу узнал Энкида по его богатым одеждам и его внешности, которую ему описала Нинсикиль. Нинсикиль велела накормить гонца и напоить его осла. Она вложила ему в ладошку оговорённый с его отцом заранее, один шекель в виде нарезанного в царских мастерских прямоугольного кусочка серебра.

Повозка Энкида шумно въехала через открытые ворота в большой и широкий двор поместья. Несколько слуг под предводительством управляющего Туте, поспешили встретить его и поддержать его руку. Туте первым подошёл к нему и остановившись, низко склонил свою голову, доставая ладонями своих колен. Спустя мгновение он распрямился и широко улыбнулся Энкиду.

Энкид весело поприветствовал его:

- Друг мой Туте, судя по твоему довольному виду, мне не стоит беспокоиться о том, как идут дела в моём хозяйстве?

- Приветствую тебя, мой господин, - ответил управляющий, заметно заискивая перед ним. - Ты прав, тебе не о чем беспокоиться.

Одна из рабынь моментально принесла Энкиду чашу чистой воды из колодца и подала её в низком поклоне. Он принял чашу одной рукой и осушил её до самого донышка. Передав пустую чашу рабыне, он сделал несколько десятков шагов в направлении сада. Управляющий следовал за ним в двух почтительных шагах позади. Оценив аккуратно подрезанные деревья и отметив буйное цветение сада, который от света Луны стал однотонно белым, он одобрительно покачал головой.   

- Тебе следует позаботиться об оборудовании нового места в конюшне, так как у меня появился новый конь, - сказал Энкид своему управляющему.
- Чудесная новость, мой господин. Будем ли мы заказывать новую повозку? Мастера из Эриду сделают её по твоим чертежам.

- Новая повозка мне не нужна, - усмехнулся Энкид.

Его управляющий не стал задавать излишних вопросов и молча следовал за Энкидом, который, осмотрев сад, уже возвращался к повозке со стражниками.

- До Нового года остаётся не так много времени. Скоро наступит период интеркаляции (разница в 11 дней между лунным (354 дня) и солнечным годом (365 дней). Тебе следует закончить все незавершённые дела и подготовить списки подарков к празднику. За несколько дней до Нового года, я приеду и заночую в доме, как и сегодня.

- Конечно, о мой господин. Я велел заколоть молодого телёнка в честь твоего приезда и приготовить праздничное блюдо.

- Как ты узнал о моём приезде? - остановился Энкид.

- Мне сказала об этом госпожа.

Тем временем слуги сняли с повозки сундук, бурку-плащ, корзину с одеждой и вещами Энкида и отнесли всё это в дом. Охранники, утолив свою жажду,  развернули с помощью слуг Энкида повозку в сторону города и ожидали, когда он их отпустит. Стражники даже улыбнулись, тепло прощаясь с Энкидом, когда они ударялись своими кулаками в знак прощания. За время долгого совместного путешествия они не скатились до фамильярности, но прониклись друг к другу симпатией и уважением. Они пережили за последние три месяца много различных моментов и ситуаций, которые объединили их. Нинсикиль наблюдала за прибытием своего мужа, стоя у окна своей деревянной галереи на втором этаже. Она спустилась к нему уже после отъезда стражников.

9

Нинсикиль целый день была в мыслях о проведённой бурной ночи с молодым машкимом (адвокат). Она простилась с пылким любовником уже ближе к рассвету. Его незаметно вывела из дома её бесшумная служанка. Сама она тут же заснула прерывающимся сном и встала с кровати только к обеду. Нинсикиль велела своей рабыне наполнить ванну и подготовить процедуры для её лица и тела. На завтрак она поручила подать ей чашку кислого молока и смесь из мелко истолчённых зёрен пшеницы, овса, лимица и кунжута. Завершив свой поздний завтрак, госпожа лёжала в своей ванне и вспоминала, смакуя детали, подробности прошедшей ночи. Ах, какой сладостной была её месть Энкиду! Она уже и забыла насколько она может быть сексуальной и страстной. Её оргазмы, сменяющие друг друга, превратили несколько часов тёплой ночи благодатного месяца нисан в одно жаркое и нескончаемо приятное мгновение и сладостное воспоминание.

Нинсикиль встала из ванны и потянулась всем телом, как сытая кошка. Её рабыни накинули на неё тончайшее покрывало и провели её на циновку для массажа и процедур. Нинсикиль была в великолепном настроении. Она вся внутренне сияла. Влюбилась ли она в этого молодого, но зрелого мужчину? Конечно же нет. Он был её орудием мести, не более того. Она стояла выше него по своему происхождению и положению в обществе. Он ей не пара. Любила ли она по-прежнему своего высокопоставленного мужа? Скорее да, чем нет.

Красивая Нинсикиль нарочито скромно одетая, с лёгкой улыбкой на лице, стояла у входа в дом, опустив глаза, когда её муж приблизился к ней.

- Нинсикиль, душа моя, - воскликнул Энкид и раскрыл свои объятия. Его дорогие одежды и красивое лицо излучали благополучие и радость.

- Энкид, мой возлюбленный муж, - нежно ответила она ему с улыбкой на лице, поднимая свою голову, как обычно, чуть задрав её вверх. Её лицо излучало спокойствие и томную нежность. - Приветствую тебя и радуюсь твоему возвращению, супруг мой, - сказала она и сделала несколько шагов ему навстречу.

Энкид обнял её и вдохнул запах её коротко стриженной макушки, который имел лёгкий оттенок кедра. Не отпуская её, он вытянул руки и рассматривал столь любимые им когда-то черты и чёрточки её красивого лица. Она по-прежнему была прекрасна и восхитительна. Энкиду показалось, что в миндалевидных глазах Нинсикиль и её улыбке появилось что-то новое, ускользающее, то чего он раньше не замечал. Она избегала его взгляда, возможно потому, что её глаза наполнились слезами радости. Супруги не виделись три месяца – немалый срок, чтобы начать забывать лицо любимого человека. Энкид притянул к себе Нинсикиль и поцеловал её в открытую шею. Она слегка содрогнулась и чуть повела своим стройным телом, прильнув теснее к нему. Энкид не смог понять, сделала она это от нежности и нахлынувших чувств, или от того, что ей просто стало щекотно. Обняв хрупкие плечи своей супруги, он повёл её в дом. Энкид подошёл к корзине из дворца и вынул из неё жемчужное ожерелье из царского ларца. Нинсикиль даже захлопала в ладоши от радости обладания такой редкой и красивой вещью и обвила его шею в благодарном и довольно долгом поцелуе.

- Дарственную таблицу я подготовлю тебе к Новому году. Это будет моим подарком тебе, моя драгоценная супруга, - сказал Энкид, слегка смущаясь проявлений её благодарности.

- Кстати, великий царь пригласил нас к себе в ложу на праздник Нового года, - продолжил он. - У тебя будет две недели, чтобы подобрать наряд к этим жемчужным бусам и подготовиться к нашему совместному выходу в свет.

- О, мой муж, свет очей моих, - потемнела лицом Нинсикиль, - боюсь, что мне не дано принять высочайшее приглашение. Мой женский цикл должен закончиться незадолго перед этим. Ты знаешь, что по закону, в мои критические дни я не имею права покидать стен своего дома.

- Жаль, - протянул Энкид. - Мы бы были хорошей парой на празднике Нового года, - вздохнул он.

Омыв свои руки и ноги, Энкид переоделся в чистую тунику и новые сандалии. Он вышел во двор, где его уже ожидала Нинсикиль, которая контролировала подачу ужина.

- Как хорошо оказаться дома! - думал Энкид, располагаясь за столом на удобном стуле с высокой спинкой. Сколько приятных моментов он пережил в нём. В первую очередь ему вспомнились волшебные вечера, проведённые в обществе его любимой наложницы и он подумал об Инше, вспомнив светящееся оконце дома на пристани, мимо которого он сегодня проезжал. Нинсикиль что-то спросила Энкида, что он не сразу разобрал.

- Ты что-то сказала, душа моя? - спросил он её, возвращаясь к действительности.
- Да, я спросила как прошла твоя поездка.
- В целом, хорошо, - коротко сказал Энкид.
- Встречался ли ты с моим отцом?
- О, да. Он передаёт тебе свои лучшие пожелания и благословляет тебя.
 
- А как ты узнала о моём приезде? - спросил внезапно Энкид.
- Ну, - слегка замешкавшись, опустила глаза к столу Нинсикиль, - слухи о блестящем всаднике верхом на коне, который распугал царских медведей, быстро ширятся.
- Ты знаешь, что-то подобное мне сегодня уже говорили, - усмехнувшись, произнёс Энкид.

Нинсикиль начала разрывать своими изящными тонкими пальцами рук свежеиспечённую лепёшку. Аппетитные кусочки она выкладывала на серебряное плоское блюдо, следя за тем, чтобы ни один из них не был перевёрнут – плохая примета. 

- Мне рассказала о твоём возвращении молочница из города, - уточнила она более уверенно. - Это должно быть опасным и очень сложным, ездить верхом на лошади, - спросила Нинсикиль и посмотрела с интересом в, обрезавшиеся от усталости, глаза мужа.
- На самом деле, - сказал он, словно размышляя вслух, - это не более опасно, чем передвигаться на колеснице. Научиться ездить на лошади верхом сложно, но вполне возможно. - Царь поручил мне обучить этому искусству нескольких воинов шагина Арадму, - сказал Энкид, - чем я и займусь после Нового года.

Нинсикиль положила ему самый аппетитный кусочек лепёшки, а сама присела на стул напротив него и отщипнула кусочек в два раза меньше. Энкид взял горячую лепёшку рукой, обмакнул её в свежесбитую сметану, засунул в рот и начал медленно пережёвывать. Слуги сменяли лёгкие ястия за столом, а они молчали, пока неторопливо ужинали. Нинсикиль питалась, как птичка. Энкид тоже старался всегда выходить из-за стола с лёгким чувством голода, особенно вечером. Этому он научился у своего отца. «Кто много ест, тот плохо спит», - любил повторять его отец.

Во время ужина каждый думал о своём. Нинсикиль во время приёма пищи пользовалась столовыми приборами, Энкид дома всегда ел руками, помогая себе своим кинжалом. Когда они закончили вечернюю трапезу, рабыня налила им из распечатанного на их глазах керамического кувшина, две чаши редкого виноградного красного вина. Энкид удобно вытянул ноги, откинувшись на спинку стула. Они помолчали некоторое время, пока слегка зардевшись, Нинсикиль не поделилась с Энкидом, что во время его отсутствия, она разучила одну песнь под лиру, которую хотела бы ему исполнить. Энкид удивился этому. Нинсикиль не отличалась музыкальными способностями, хотя, возможно, он недостаточно хорошо знал свою жену и пока не открыл всех её способностей и талантов. Он утвердительно кивнул ей и Нинсикиль приказала слугам принести ей лиру с девятью струнами.

Его жена в сосредоточенном молчании задумчиво перебирала струны лиры, проверяя настройку инструмента и разминая свои пальцы. Её лицо всё ещё оставалось чуточку покрасневшим. Наконец звуки лиры из хаотичного звучания начали сливаться в размеренную и лиричную мелодию. Энкид отметил, что её исполнение было близким к безупречному. Нинсикиль, сначала робко и неуверенно, а затем, войдя во вкус и прислушиваясь к себе, стала красиво декламировать своему мужу текст песни, который она выучила к его приезду:

Супруг, дорогой моему сердцу,
Велика твоя красота, сладостная, точно мед.
Ты меня полонил, дозволь мне стать, трепеща, перед тобой,
Супруг, я хочу, чтобы ты отвел меня в свою опочивальню!
Ты меня полонил, позволь мне стать, трепеща, перед тобой, 
Лев, я хочу, чтобы ты отвел меня в опочивальню!
Супруг, дозволь мне ласкать тебя,
Мои нежные ласки слаще меда.
В опочивальне, наполненной медом,
Мы насладимся твоей чудесной красотой.
Лев, дозволь мне ласкать тебя,
Мои нежные ласки слаще мёда.

В процессе исполнения любовной песни его супруги, у него возникло жгучее желание овладеть Нинсикиль. Её стройная фигура в нарочито простой, но дорогой тунике, её красивое лицо и нежная шея, её короткая, как у мальчишки стрижка с вихрами освещались чашей с огнём, стоящей посередине стола. Освещение придавала её облику красноватый оттенок, напоминающий цвет страсти. Его супруга возбуждала и привлекала его. Энкид почувствовал прилив крови в районе низа живота и ощутил растущую эрекцию. Чувствительные ноздри Энкида слегка раздулись, когда он, после последних аккордов лиры своей жены, стремительно увёл Нинсикиль за собой в дом, взяв её за руку. Перед входом в спальню с деревянной галереей они слились в долгом и страстном поцелуе. Соски на её груди набухли, что он почувствовал своим телом. Сгорая от нетерпения, Энкид подхватил Нинсикиль на руки и вошёл с ней в спальню.

10

Впервые за долгое время, Энкид не сделал следующим утром своё приветствие богу Уту. Он просто его проспал. Проснулся он уже после восхода. Солнечные лучи весело пробивались через решётки деревянной галереи, освещая смятую постель и лицо безмятежно спящей на боку рядом с ним Нинсикиль. Лучики солнца играли в её коротко стриженной прическе, делая её огненно рыжей. Он нежно рассматривал её слегка припухшие от сна правильные черты лица и вспоминал прошедшую ночь. Такого бурного секса между ними ещё никогда не было. Его жена излила на него столько нежности, что ему хватило сил и желания несколько раз удовлетворить её на протяжении ночи, извергая в её благодарное лоно накопившееся мужское семя. Он открыл для себя за эту ночь её новые потаённые места и невольно зафиксировал в памяти её реакции на его ласку. В ней появилось что-то новое, что привлекало и возбуждало Энкида больше, чем обычно.

- Возможно она достигла пика своей сексуальности и стала настоящей и зрелой женщиной, - думал он.

Энкид тихонько, чтобы не разбудить Нинсикиль, встал и не одеваясь, прошёл босиком по гипсовому полу к бронзовому зеркалу, висящему на стене. Он осмотрел своё лицо и с усмешкой обнаружил лёгкий синяк под своей нижней губой, который не скрывала его борода и который возник от прикусываний его жены в порыве страсти. Во время секса с ним этой ночью, она моментами напоминала ему рычащую львицу, которая, забыв обо всём на свете, наслаждалась своим могучим львом. Привилегии первой жены были исполнены. Неожиданно для него, они оказались не обременительными, а очень даже приятными.

Энкид совершил утренний туалет, быстро омыл свое тело и оделся в повседневную тунику, покрыв её своим плащом-накидкой. На ногах у него были сандалии из светлой коричневой кожи, которые он одел вчера перед встречей с царём. На руке у него красовался золотой перстень с сердоликом. Энкид не стал обильно завтракать, а только выпил положенную ему чашу сытного и питательного нектара на донышке котла из торжественного блюда, приготовленного в честь его приезда. Не дожидаясь пока проснётся Нинсикиль, он велел Туте закладывать повозку. Его ждало много дел в течение дня и долгожданная встреча с Иншой и Балихом вечером.


Рецензии