Любовь в искусстве древнего мира

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Раскрыла Шамхат груди, свой срам обнажила,
Увидел Энкиду — забыл, где родился!
Не смущаясь, приняла его дыханье...
Наслажденье дала ему, дело женщин, —
Ласки его были ей приятны.
Поэма о Гильгамеше

В минимальной степени скованные половой моралью, древние поэты говорили о любви с гораздо большей откровенностью, нежели современные. Это и естественно: наши предки поклонялись молнии-фаллосу, дождю-семени, матери-земле — женщине. Зажигать огонь, пахать, сеять — означало «совершать коитус»; предметом поклонения многих народов был фаллос, а сын Диониса бог Приап неизменно изображался с возбужденным членом. Наиболее важные завоевания люди связывали с символами половой жизни. Скажем, на празднике сева греки предавались ритуальным совокуплениям непосредственно на земле. В Индии бесплодные женщины целовали священный фаллос, а Аристофан все детали интимной жизни называл без экивоков — своими словами. Пройдут века — и культура погасит этот огонь жизни, покроет любовь стыдом, назовет радостного Диониса злобным дьяволом-искусителем.
Поклонение фаллосу сохранилось и у древних римлян. Хотя уже возникли сексуальные табу (например, под запрет попали адюльтер, инцест, секс с обнаженной женщиной, оральный секс с женщиной), до пуританизма еще оставался длинный путь...
Римляне представляются нам этакими сексуальными гладиаторами. Или же необузданными пьяницами, веселящимися на дружеских попойках. Римляне не находили ничего предосудительного в пенисе как объекте поклонения. Фаллические символы могут использоваться в искусстве как образы власти, покровительства и секса. Латинское слово fascinum, обозначавшее магию, ассоциировалось с фаллическим амулетом. Родители давали его своим детям, чтобы предохранить их от злого глаза. На одной из высот Рима, Велии, стоял храм, посвященный Богу, изображенному в виде пениса. Служители храма и замужние женщины приносили этому Божеству цветы, а новобрачные устанавливали его изображение в своей опочивальне. В день свадьбы невеста садилась на изображение, принося таким образом   в жертву Богу свою невинность.
Придавая фаллосу значение творческой силы природы, древние снабжали им богов не только мужского, но и женского рода (египетские Мут, Исида, Хатор, Нейт из Саиса, греческая Афина и боги из группы Диониса). В их представлении, только соединение мужского и женского начал, особого вида гермафродитизм, давал представление о божественном обилии и совершенстве.
Римляне с пренебрежением относились к страсти, считая ее порабощением ума. Имперские чувства мало меняются со временем: интересы государства требовали умаления индивидуальной зависимости от женщины и от любви. Такая зависимость унижала воина. Поскольку любовь вела — пусть к частичной — потере контроля над собой, в имперском мире она имела дурную репутацию.
Первые письменные свидетельства о любви древних можно почерпнуть из  П о э м ы  о  Г и л ь г а м е ш е, которая старше Ветхого Завета и  И л и а д ы — она сложена шумерами в ХХII веке до н. э., когда половой акт еще считался ритуальным и священным, ибо от него зависело не только благосостояние семьи, но и плодородие земли. Царь, посредник между людьми и Богом, гордился не только своим могуществом, богатством, славой, но, прежде всего, мужской силой. Так что тысяча жен и наложниц Соломона — отзвук более древней эпохи.
История жрицы Шамхат и дикого человека Энкиду в П о э м е 
о   Г и л ь г а м е ш е  свидетельствует об обожествлении шумерами телесной любви. Шамхат здесь — храмовая проститутка, а Энкиду — дикарь, которого она призвана укротить. Но любовь шумеров уже не просто животное чувство: полюбив, Энкиду, дотоле живший среди зверей, «стал умней, разуменьем глубже».
Египтологи расшифровали более полусотни анонимных поэм, написанных на папирусах и дощечках и датированных XIII веком до н. э. Более древние египетские тексты не сохранились из-за ветхости материала. Мы не знаем имен авторов, но, судя по текстам, их писали как мужчины, так и женщины. Хотя тексты созданы более 3000 лет тому назад, налицо те же тревоги и радости любви, те же мятущиеся человеческие души, охваченные ее пламенем. Вот два отрывка из поэм  Б е с е д а  в л ю б л е н н ы х  и  П р и в е т с т в е н н а я  п е с н я  в л ю б л е н н о й, в с т р е ¬т и в ш е й  т е б я  в  п о л я х:

Прекраснее всех других женщин,
Светлая, совершенная,
Звезда, поднимающаяся над горизонтом
При рождении нового года,
Счастливого года,
Сияющая красками,
С быстрым движением глаз,
С чарующими губами,
Долгой шеей —
И чудесной грудью.
Ее лазоревые волосы блестят,
Ее руки затмевают сиянием золото.
Ее пальцы в глазах моих как лепестки,
Лотосу подобные.
Ее стан безупречен,
Ее ноги превосходят другие красоты,
Горделив ее шаг.
Мое сердце станет ее невольником,
Когда она обнимет меня.
Мой дорогой — возлюбленный мой, —
Приведенный ко мне любовью,
Выслушай, что я поведаю тебе.
Я отправилась в поля, где пели птицы.
В одной руке у меня были силки, а в другой — сети и копье.
Я видела множество птиц,
Принесших сладкие ароматы, чтобы излучать их на земле Египта,
Одна клюнула приманку с моей руки.
Она чудесно благоухала, в когтях ее был фимиам.
Но ради тебя, о мой возлюбленный, я отпустила ее,
Потому что мне хотелось, чтобы ты
В разлуке со мной слушал пение птицы,
Пахнущей миртой.
Как прекрасно идти в поля, когда сердце
Пожирает любовь!
Птицы кричат, птицы, которые клюют приманку
И попадают в силки.
Твоя любовь смущает меня, и я не могу поймать птицу.
Я сложу сети, но что я скажу матери?
Ведь каждый день я возвращаюсь с пустыми руками.
Я скажу ей, что я не могу расставить сети,
Потому что сама попалась в сети твоей любви.

Первая великая «живая» любовь, донесенная до нас из глубокой древности, связана с именами Эхнатона и Нефертити. Фараон-реформатор воспел эту любовь в огромном множестве надписей, скульптур и надгробий, из которых сотни сохранились до наших дней. Легенда о небывалой любви царей, украшенная дошедшей до нас в камне красотой возлюбленной, передавалась из поколения в поколение.
Ю. Рюриков:
А в «Сказаниях о Сатни-Хемуасе» (записанных двадцать три века назад, но созданных, видимо, раньше) идет речь прямо об индивидуальной любви: дочь фараона Ахура любит своего брата и даже под угрозой смерти не хочет выходить замуж ни за кого, кроме него. (Тогдашние обычаи это позволяли, фараоны иногда даже брали себе в жены своих дочерей. И тут, кстати, видно, что любовь начинает рождаться во времена, когда не исчезли еще пережитки древнего, кровнородственного брака). И в знаменитой «Рамаяне» индусов, которой сейчас две с поло¬виной тысячи лет, любовь Рамы и Ситы также духовна и индивидуальна.
В любовном искусстве и литературе древних преобладал сакральный элемент — зов страсти воспринимался как чревовещательный призыв, наущение Бога, подсказывающее человеку линию поведения в любви.
Д. Аккерман:
Любовь несла столько бед, что сама мысль о ее земном происхождении была невозможна. Гомер не останавливался на вопросах психологии любви так, как это делали поздние древнегреческие поэты. Описанные с отстраненной позиции, словно увиденные отрешенным взглядом наблюдателя, любовные истории, рассказанные Гомером, торжествуют над несчастьями и пространством и заканчиваются благополучно. Мы знаем, что царь Менелай имел молодую жену по имени Елена, и что, когда ее похитили, он, желая вернуть ее, начал войну. Но нам ничего не известно о том, какие чувства питали друг к другу супруги. В XVII в. англичанин Кристофер Марлоу сказал, что прекрасная Елена своей внешностью «пустила в плавание сотни кораблей». Но что было причиной Троянской войны — любовь или же гнев царя, лишенного собственности?
В  Г и п е р и о н е  повествуется, какай была любовь у древних: ничего раболепного и без чрезмерной доверительности! Nicht zu Knechtisch und nicht zu sehr vertreulich. Любовь как призвание! «Диотима не может умереть, покамест Диотима любит». Призвание выше судьбы!
И. Бунин:
Подобно тому, как сама любовь проходила самые разнообразные фазы развития, так и воспроизведение этого чувства многосторонне и богато содержанием. Народы древнего Востока олицетворяли любовь в грубом, чувственном образе Астарты. Греки, со свойственной им от природы изящностью, в недосягаемо-прекрасных формах изображали физическую красоту в образе Венеры, и любовь являлась обоготворением этой красоты, поклонением прекрасным формам.
Ю. Рюриков:
Еще в доклассические времена многие поэты Греции писали о любви как о главной радости жизни. Так говорил о ней и совре¬менник Сафо Алкей, и Мимнерм (VII—VI вв. до н. э.) в своих песнях к прекрасной флейтистке Нанно, и Феогнид (VI в. до н. э.) в своих элегиях, и Ивик, и Анакреон, жившие в то же время, и другие поэты. Такой же была любовь и для поэтов эпохи эллинизма (конец IV—I в.); особенно ярко видно это в знаменитых идил¬лиях Фео¬крита, в стихах Мосха, Биона, в греческой и римской комедии того времени. Любовная лирика была очень важна в жизни древних, до того важна, что среди их девяти муз была даже особая муза любовной поэзии — Эрато.
Сначала у Сафо, Архилоха, Анакреона, потом у Феокрита, Мосха, Биона, потом — уже решительно — у римских лириков любовь начинает превращаться в ось жизни, ось мировой поэзии. Не с начала нашего тысячелетия, как это считают многие, а на целую эру раньше.
Сафо (Сапфо, Псапфа — «светлая», «ясная») и Алкей с острова Лесбос * — два первозданных и полномочных представителя Афродиты и Эроса на греческой земле, одаренных богами талантом и неистовой пылкостью чувств, — передали в поэзии всю полноту своих переживаний, сладость и мучительность любви-стихии:

Словно ветер с горы на дубы налетающий,
Эрос души потряс нам...

«Пышноволосая, величественная, обворожительная» смуглянка, как называл подругу Алкей, энергичностью и резкостью движений души напоминает мне нашу Марину Ивановну Цветаеву: обделенная внешней красотой, она светилась внутренним светом, потрясая окружающих, вулканическими извержениями сапфических строф, соединяющих воедино любовные терзания и философскую афористичность.
Увы, от огромного наследия ** пленницы и мученицы любви, отнюдь не лесбийской, до нас дошли крохи. Тем более сохранившиеся искорки, демонстрируют мощь неистового пламени, горевшего в сердце эллинской поэтессы без малого три тысячелетия тому назад.

Пламя острое любви быстрей по жилам пробегает.
Те, кому я отдаю так много,
Всего мне больше мук причиняют...
Но немеет тотчас язык, под кожей
Быстро легкий жар пробегает, смотрят,
Ничего не видя, глаза, в ушах же —
Звон непрерывный.
Потом жарким я обливаюсь, дрожью
Члены все охвачены, зеленее
Становлюсь травы, и вот как будто
С жизнью прощаюсь я.
Но терпи, терпи: чересчур далеко
Все зашло...

Поэзия всегда упреждала философию непосредственной мудростью. Двум Афродитам Платона предшествовал удивительно плюралистический образ пестропрестольной Афродиты Сафо. Пестрота любви — величайшая поэтическая интуиция, перевешивающая тома и тома философствований о любви. Как в другую эпоху М. И. Цветаева, Сафо черпала вдохновение из собственных любовных чувств и своими стихами воспламеняла других: в  И с к у с с т в е  л ю б в и Овидий признается, что сапфические песни разжигали его страсть к Коринне.
Лесбийские пристрастия Сафо и женщин Мителены * явно преувеличены: как другие гречанки, они выходили замуж и были хорошими матерями. Имя мужа поэтессы не сохранилось, но им был один из аристократов Лесбоса. Неправильно истолкованы и стихи «наставницы любви» к многочисленным девушкам — Аттиде, Гонглиле, Гирине, Геро, Дико, Мнасидике, Тимаде: Сафо была директрисой женской гимнасии, в которой аристократок Мителены обучали наукам и искусствам — риторике, поэзии, танцам, игре на лире. Самых образованных и воспитанных девушек Греции именовали гетерами, но в это понятие вкладывалось несколько иное содержание, чем ныне: «сливки общества» играли в античности приблизительно такую же роль, как хозяйки художественных салонов в XVIII—XIX вв. Они оказывали значительное влияние на культурную жизнь и политику. Яркое тому свидетельство —  Р а з г о в о р ы  г е т е р  Лукиана. В отличие от других женщин (скажем, жен), высказывания и мнения гетер много значили для мужчин. Как любовницы, овладевшие искусством любви, гетеры вполне отвечали идеалу Плутарха — вопреки его представлениям о браке как высшей форме «организации» любви.
Обессмертившие имена учениц стихи Сафо, которые по сей день интерпретируются как любовные признания, могут быть прочитаны иным образом — как гимны женской красоте, обаянию, таланту, наконец, просто как «учебные пособия» наставницы волшебства:

Если можно смертных равнять с богиней,
Знай: едва твою красоту увижу,
Как из сердца тотчас бегут заботы.
Венком охвати, Дика моя,
Волны кудрей прекрасных.
Гирина нежна, но красотою
Ты, Мнасидика, выше.
Я к тебе взываю, Гонглила, — выйди
К нам в молочно-белой одежде!
Ты в ней прекрасна.

Прочитанные таким образом, они позволяют совсем по иному понять «ревность», «измену», «потерю»: не как эротическое переживание, но как естественнее отношение мэтрессы и учениц:

Ты ж Аттида, и вспомнить не думаешь обо мне.
И обучена мной дева Геро, в беге проворная.

Я не стану отрицать любвеобилие праматери эротической лирики, тем более, что миф донес до нас причину ее смерти — безответную любовь к Феону. Сафо предпочла иную смерть, нежели Марина Ивановна, — бросилась в море с Левкадской скалы.

Смерть есть зло. Самими это установлено богами.
Умирали бы боги, если б благом смерть была.

Незадолго до ухода поэтесса учила свою дочь Клеиду сохранять достоинство даже на пороге вечности.

В этом доме, дитя, полном служения Музам
Скорби быть не должно: нам неприлично рыдать.

В творчестве римских поэтов I в. до н. э. любовная лирика начинает играть всеми цветами радуги. Поэтизируя чувства, поэты одаривают любимых небесными чертами, рафинируют любовь от добавок прозы жизни, достигая порой необыкновенной пронзительности и чистоты.
Овидий признается, что писать о любви гораздо важнее, чем о богах или битвах. Пропорций ликующе заявляет, что милая вдохновляет его сильнее, чем боги.
Античный Рим знал многих превосходных лирических поэтов, владевших неповторимыми интонациями: пикантный Катулл, романтические Тибулл и Проперций, эпический Вергилий, великий старый срамник Овидий. Последний, будучи трижды женатым, обладал огромным любовным опытом и еще большим талантом для его передачи. Его по праву считают основателем античной эротики, перу которого принадлежит любовная трилогия  Н а у к а  л ю б в и,  Л ю б о в н ы е  э л е г и и  и  Л е к а р с т в о  о т  л ю б в и. Эти три поэмы посвящены соответственно теории, практике и критике любви, а, взятые воедино, — ее апологии. Вдохновлявший Александра Сергеевича Пушкина Публий Овидий Назон отождествлял жизнь и любовь, считая вторую украшением первой: нет любви — жизнь теряет смысл. Любовь для поэта — игра, радость близости, здоровая чувственность, бесконечное приключение, набор хитростей и уловок.
Его стихи полны улик, передающих его состояние. Он томится, злится, сетует, флиртует, впадает в дурную высокопарность, смеется, язвит, сватается — и всегда ярко и бурно. С присущей ему самобытностью и вместе с тем удивительно современно он игриво говорит о вдруг сразившей его ненадолго импотенции, о проявлениях фетишизма, о своей ревности. Он разворачивает перед читателями анатомию вожделения. Его «эротические штампы» подхвачены другими; «Искусство любви» — «пособие по соблазнению», написанное мастерской рукой, — сделало его непревзойденным певцом непристойностей. Вот фрагмент из этой книги:

Любовь — это война, и в ней нет места трусам.
Когда ее знамена взмывают вверх, герои готовятся к бою.
Приятен ли этот поход? Героев ждут дальние переходы, непогода,
Ночь, зима и бури, горе и изнурение.
Дожди изливаются на них из лопнувших облаков,
Часто им приходится лежать в грязи, завернувшись в плащ холода.
Если вы уже попались, нет смысла таиться,
Ибо это ясно, как день, и ложны все ваши клятвы.
Не будьте слишком грустны и нарочито внимательны,
Это выдаст вас больше, чем что-либо другое.
Изнуряйте себя, насколько хватит ваших сил, и на ее ложе
Докажите, что вы не смогли бы проявить себя
Столь неотразимым, если бы перед тем посетили другую.

Чувственная любовь  Л ю б о в н ы х  э л е г и й  сливается с духовной  М е т а м о р ф о з, герои которых являют собой выдающиеся примеры вечной любви: Филемон и Бавкида, Орфей и Эвридика, Пирам и Фисба. В  Н а у к е  л ю б в и  поэт учит стратегии покорения сердец...
Стратегия любви, которой учит Овидий, сложна и требует знания и усердия. Одной лишь красоты для взаимной любви недостаточно, влюбленному нужно быть и обходительным, и ласковым, и уступчивым, готовым на все тяготы, которые несет с собой любовь. Здесь Овидий использует сравнение любви с ратным делом, которое он впервые употребляет в «Любовных элегиях»: «Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы!». В стратегии любви важна лишь победа, и для ее достижения допустимы все средства: и лесть, и обман, и ложные клятвы:

Сам Юпитер с небес улыбается клятвам влюбленных.
И развевает их вмиг взмахом Эоловых крыл.

Овидий ищет в любви взаимное понимание и взаимное удовлетворение. Он говорит, что ему ненавистны продажная любовь и любовь к мальчикам, потому что они не приносят взаимности в чувствах.
Высказав советы мужчинам, Овидий щедро излагает любовные наставления для женщин. Он рекомендует им следить за собой, умело скрывать свои телесные недостатки, подбирать подходящее платье, уметь беседовать и т. д. Наконец, Овидий описывает и любовные позы, хотя техника любви занимает у него весьма скромное место, в особенности если сравнить эти описания с восточной эротической литературой. Овидий рекомендует выбирать позы в соответствии с физической конституцией и природной склонностью каждого. Все это он описывает тактично, с искренним убеждением, что наука любви нужна каждому для того, чтобы быть подготовленным к серьезному делу любви.
Объявляя наслаждение целью любви, ее летописец и труженик с откровенностью  К а м а  С у т р ы  живописует технику любви и, возможно, впервые создает поэтический образ оргазма:

Пусть до мозга костей разымающий трепет Венеры
Женское тело пронизит и отзовется в мужском.

Если  Э н е и д а  Вергилия представляла любовь в виде опасной, разрушительной страсти, то пьянящее  И с к у с с т в о  л ю б в и  открывало читателю веселую страну нежности и наслаждения.
Желая объять все стороны феномена любви, поэт — в духе античной риторики и диалектики — наставляет «искусству любви» и способам «лечения» от нее. Многообразие любви в том, что...

Сколько есть нравов людских, столько есть и путей их целенья:
Там, где тысяча зол, тысяча есть и лекарств.

Овидий являлся не только поэтом любви, но и ее бытописателем. Любовные историй М е т а м о р ф о з  живописуют разные виды любви, в том числе любовь-взаимопонимание.
М. Гаспаров:
...До Овидия античность знала любовь-препятствие — в эпосе, где Калипсо любовью удерживала Одиссея, а Дидона — Энея; знала любовь-наваждение — в трагедии, где Деянира любовью губила Геракла, а Медея — собственных детей; знала любовь-увлечение — в комедии и эпиграмме, где влюбленный юноша делал любые глупости, чтобы потом образумиться. Любовь всегда была недолгой и почти всегда пагубной. У Овидия впервые в литературе является любовь-взаимопонимание, которая может быть и долгой, и счастливой. Наглядных образцов ее следует искать, конечно, не в «Любовных элегиях», а в позднейших «Метаморфозах» — в рассказах о Кеике и Альционе, Кефале и Прокриде, Филемоне и Бавкиде. Но уверенность в том, что любовь — это единение и благо, что только в любви могут сблизиться, понять друг друга и найти свое решение любые противоположности, — такая уверенность пронизывает творчество Овидия от начала до конца.
Наставляя читателей искусству любви, Овидий советует мужчинам проявлять инициативу, не гнушаясь в выборе средств:

...Ты не забудь, что любовь открывает
Тысячу разных путей к тысяче женских сердец.
...Сколько лиц на земле, столько бьется сердец непохожих:
Тот, кто умен и хитер, должен приладиться к ним.
Первый приступ — мужчине и первые пробы — мужчине,
Чтобы на просьбы и лесть женщина сдаться могла.

Любопытно, что советы Овидия сохранили свежесть до настоящего времени. Эрик Берни, один из популярных сексологов, следующим образом оценил значение  Н а у к и  л ю б в и:
Интересно, что лучшая книга о сексе, полезная в Сан-Франциско и Лондоне так же, как и в Древнем Риме, была написана две тысячи лет тому назад. Эта книга — «Наука о любви» Овидия.
Римские поэты и сегодня прочитываются как наши современники: в их лирике равно присутствует жар крови и духовное влечение, телесное чувство и восхищение грацией, красотой, благородством ума возлюбленной. Проперций признается другу в своих чувствах к гетере Кинфии:

Но не фигура ее довела меня, Басс, до безумия;
  Большее есть, от чего сладко сходить мне с ума:
Ум благородный ее, совершенство в искусствах, а также
  Грация неги живой, скрытая тканью одежд.

Глубоким лиризмом и многоцветьем эмоций наполнены признания Катулла своей Лесбии. Отношения любовников брызжут, вспениваются страстями, переливами нежности и злости, предательств и прощений, ссор и примирений:

Другом тебе я не буду, хоть стала б ты скромною снова,
Но разлюбить не могу, будь хоть преступницей ты!
И ненавижу ее, и люблю. Это чувство двойное!
Боги, зачем я люблю! — и ненавижу зачем!
Но даже решившись порвать любовную связь, поэт не в состоянии избавиться от чувства любви, смешанного с ревностью:
Катулл измученный, оставь свои бредни:
Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.
Сияло некогда и для тебя солнце,
Когда ты хаживал, куда вела дева,
Тобой любимая, как ни одна в мире.
Забавы были там, которых ты жаждал,
Приятные — о да! — и для твоей милой,
Сияло некогда и для тебя солнце,
Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.
Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,
Будь мужествен и тверд, перенося муки.
Прощай же, милая! Катулл самая твердость,
Не будет он, стеная, за тобой гнаться.
Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.
Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?
Кому покажешься прекрасней всех женщин?
Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?
Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?
А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твердым!

Любовный роман возник в начале новой эры как повествование о перипетиях чувств и судеб двух влюбленных, преодолевающих бесконечные препятствия и удары судьбы на пути к хэппи энду. Таковы повести Ксенофонта Эфесского  О  Г а б р о с к о м е  и  А н т и и  и Лонга  Д а ф н и с  и  X л о я. Хотя книгу Лонга называют пасторальной идиллией (вскормленные козой и овцой Дафнис и Хлоя живут на лоне природы и даже их имена свидетельствуют о свежей зелени, хлоэ и лавре, дафне), юноша и девушка, не отягченные цивилизацией, не обремененные высокой духовностью, испытывают глубокие чувства и боль страданий:
Страдают влюбленные — и мы страдаем. Забывают о пище — мы уже давно о ней забыли; не могут спать — это и нам сейчас терпеть приходится. Кажется им, что горят, — и нас пожирает пламя. Хотят друг друга видеть — потому-то и мы молимся, чтобы поскорее день наступил. Пожалуй, это и есть любовь.
Сокрытая в подтексте античного любовного романа идея любви как высшей жизненной ценности, в явной форме была воскрешена лишь в Новое время, главным образом, в романтической литературе.


Рецензии