Любовь в религии

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Люби ближнего, не зная, каков он.
Р. Музиль

Любовь имеет не только свою философию, этику, эстетику, искусство, но и свою теологию, мистику, таинственные воплощения, соединяющие разные виды земной любви с божественной, мировой, потусторонней...
Религиозные чувства испытывают все люди, включая агностиков и атеистов. Любовь — сама по себе религия, ибо оперирует понятиями веры, надежды, благоговения, святости. Как и религия, любовь имеет свои алтари, девственные святилища, огненные чудеса. Любовь — форма религиозного экстаза, сходного с переживаниями пророков и святых.

Д. Аккерман:
Где-то там, в вихре звезд, есть рай. Персы верили, что рай — это сад, где растет Древо Жизни, а евреи называли раем сад любви, где невеста поджидала своего жениха. В райских садах воздух был наполнен благоуханием, повсюду звучала сладкая музыка, самые изысканные кушанья так и просились в рот, а прекрасные женщины дарили любовь. Потерянный рай, по которому мы тоскуем, мир, где уготовано блаженство, земля «молочных рек и кисельных берегов» открывается нам в детстве, когда нас любят, оберегают, когда мы купаемся в наслаждении, прильнув к материнской груди. Тоска по утраченному живет во всех видах любви и дает о себе знать стремлением припасть к матери-земле или к матери-церкви.
Религиозным чувством врачуется страшный недуг — одиночество. Мы хотим обрести семью, быть нужным кому-то, найти защиту, прощение. Слово «религия» переводится как «соединение», в нем заложена мысль о слиянии. Мы ступаем в гостеприимный дом — храм, где рады любому, независимо от реальных или надуманных грехов, где всех объединяют родственные связи. Там мы познаем наше общее прошлое и учимся смотреть в будущее без боли и отчаяния. Мы преклоняем колени перед Отцом, просим у него благословения, возносим к небу прекрасные песнопения. Мы молимся ему, мы боимся его, мы даем обет послушания. Мы надеваем одежды, не позорящие нас в его глазах, мы произносим слова, вложенные им в наши уста. Его дом — крепость, великолепный дворец, где может поселиться любой нищий. Пение и покой, сгущенный, пропитанный ладаном воздух погружают нас в особое состояние — становимся открытыми и уязвимыми. Человек как бы помещает свое объявление в колонке своей души «Знакомства» и получает ответ от своей идеальной половинки. Многоликий Бог внимает всем нуждам и желаниям, настроившись именно на вашу волну, отзывается именно на ваш зов, вычленяя ваш дрожащий голос из миллионного хора. И никто другой не в состоянии принести такого успокоения, такого покоя и такой любви.
Было бы в высшей степени опрометчивым полагать, что творцы Библии, по крайней мере Ветхого Завета, были людьми асексуальными или всецело аскетичными. Я уже писал о радости секса, которой пронизана Песнь Песней. Как бы ни трактовались символы «Лучшей из песен» или «Высшей из песен», на первом плане остается любовь между конкретными людьми, а не аллегории божественной любви Яхве к народу Израиля или Христа к своей церкви.
Д. Ларго:
В стихах выражено взаимное восхищение формами тела прекрасных возлюбленных, а также описаны ласки, поцелуи и сам сексуальный акт. Тоска и желание, сексуальные образы и эротические выражения обоих партнеров — все нашло место в этом замечательном произведении. Она — не пассивный партнер, а он — не грубый мачо! Идеалы красоты не слишком-то изменились за прошедшие столетия, однако любовный язык Песни Песней, созданной несколько тысячелетий назад, сильно отличается от тех описательных терминов, которые любовники применяют друг к другу сегодня. Если искушенный в сексуальных наслаждениях читатель сможет преодолеть временные, пространственные и семантические границы, отделяющие его от древних любовников, чьи речи запечатлены в Песни Песней, и приобщиться к их чувствам, он обнаружит, что эти стихи ничуть не устарели.

Начальные слова выражают желание:
Да лобзает он меня лобзанием уст своих!
Ибо ласки твои лучше вина.
От благовония мастей твоих
имя твое, как разлитое миро.
Женщина выражает свои чувства с теплой интимностью:
Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня;
у грудей моих пребывает.
Как кисть кипера, возлюбленный мой
у меня в виноградниках Енгедских.

Надо помнить, что христианство начиналось как иудейская секта и только авторитет Христа позволил ему расшириться до мировой религии.
Тора и Талмуд включают в свой состав систематизированный свод моральных заповедей и юридических законов, карающих за их нарушение. ¬В иудаизме это семь правил Ноаха, 613 заповедей Торы и детализированный правовой кодекс Талмуда. Здесь вводятся этические понятия мицвы *, цдаки (справедливости, праведности), цадика (праведника, святого), кидуш гашем (благородный), пидьон швуим и пикуах нефеш (законы, касающиеся проблемы выбора, жизни и смерти), цаар баалей хаим (предотвращение жестокости по отношению к животным), кибуд ав ваэм (уважение к родителям), гмилут хесед (доброе дело), гахнасат Орхим (гостеприимство), шлом баит (семейная гармония), тшува (раскаяние), тикун олам (совершенствование мира) и т. д., и т. п.
Иудаистская этика — в этом ее превосходство над христианской — исключительно самокритична. Ни Новый Завет, ни Коран не содержат самообличений — только израильтянам хватило смелости не только собирать писания своих критиков (которые сжигались другими народами), но канонизировать их, включать их тексты в свои священные книги, подлежащие штудированию будущими поколениями. Скажем, пророк Михей известен не только своим стремлением «упростить» иудаизм до его нравственной сущности, но и предсказанием, что Иудея будет разрушена из-за греховного поведения ее религиозных лидеров.
В Екклесиасте доминирует уравновешенное отношение к миру. В третьей главе Когелета читаем:

«Всему свое время
И свой срок всякой вещи под небесами:
Время рождаться и время умирать;
Время насаждать и время вырывать посаженное;
Время убивать и время исцелять;
Время разрушать и время строить;
Время плакать и время смеяться...
Время молчать и время говорить;
Время любить и время ненавидеть;
Время войне и время миру».

Каким бы ни было ветхозаветное отношение к браку, авторы Библии бессознательно осуждали безбрачие: Иеремия — единственный персонаж Книги, лишенный семьи, и он же — самый трагический ее герой, проклявший час собственного рождения.
В Ветхом Завете мы обнаруживаем весь комплекс половых норм и кодекс наказаний за их нарушение. В частности, здесь вводится понятие изнасилования (это слово не употребляется, но смысл передан соответственно современному его пониманию): женщина считается изнасилованной, если оказывала сопротивление насильнику. Если женщина не взывала о помощи и не сопротивлялась, то считается, что она отдалась добровольно, то есть соучаствовала в блуде. По еврейскому закону, особенно суровое наказание (смертная казнь) ждало насильника обрученных невест. За изнасилование незамужней женщины Второзаконие предусматривало принудительную женитьбу без права развода и выплату отцу пострадавшей пятидесяти сиклей серебра. Обязанности жены, нормы семейных отношений в общем виде изложены в Книге притчей Соломоновых, их детализация дана в Талмуде.
Ветхий завет строго регулирует половые связи между родственниками. Наиболее полно они изложены в книге Левит, в главе 18 «Законы о браке и мерзости половых отношений». Моисей строго запрещает сожительство с «родственницей по плоти», т. е. кровосмешение. Перечислены все родственники, половые связи между которыми запрещены. Также запрещаются гомосексуализм и скотоложство, ибо «это гнусно». Моисей повелевает сынам Израилевым не «поступать по гнусным обычаям, по которым поступали прежде вас...». Тем самым он подчеркивает, что вводимые им установления являются новыми, отличными от прежних.
Иудаизм и производное от него христианство восторжествовали потому, что преображали жизнь огромных человеческих масс и каждого человека в отдельности — преображали явно в лучшую сторону: приоритет любви над ненавистью и местью, приоритет личности над обществом, нравственность, экзистенциальный культ личности, свобода человека любящего и нравственного...
Блаженный Августин:
Имей всё, что хочешь, но, если только ты не будешь иметь любви, ничего тебе не поможет. Следовательно, раз и навсегда тебе предписывается правило: возлюби и делай, что хочешь.
Хотя Иисус (и апостол Павел *) отошли от иудаизма (отсюда дополнение Ветхого Завета — Новым), христианство многое унаследовало у иудаизма: идею Единого Бога, принципы нравственности, отношение к женщине, культ любви. Мне представляется, что греческое учение о платонической любви играло в христианстве меньшую роль, чем иудейская мистика любви. Именно в иудаизме любовь, являясь сущностью Бога, расценивалась как абсолютная истина, а любовь к Богу считалась равнозначной любви к человеку. Принцип индивидуализации любви, приоритета любви — это развитие христианством идей Торы, иудаизма.

У. Айерлэнд:
Как сказано в «Евангелии от Матфея», «Он (Бог) повелевает солнцу Своему выходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Любовь человека к Богу складывается из его любви к самому себе и любви к другим людям. Примером тому является типично христианское изречение из «Послания к Галатам»: «Люби ближнего своего, как самого себя». Снова и снова христианские проповедники говорили о необходимости любить прежде всего тех людей, которые нам не нравятся. В конце концов, именно благодаря такой любви мы осознаем, что любовь к духовно близким людям не требует усилий. Эта мысль выражена еще в одном изречении из «Евангелия от Матфея»: «Любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас». Новое вероучение считало способность платить добром за зло признаком истинного христианина и призывало разорвать порочный круг мести, соединив любовь с состраданием и прощением. Эта непостижимая идея, воплотившаяся в христовых муках, изображалась как знак любви Господа к человечеству. На протяжении веков она привлекала внимание христианских писателей, пытавшихся разгадать ее значение и смысл. Эту же идею подчеркивал Киркегор, писавший, что «совершенная любовь — это любовь к тем, кто приносит нам несчастье». Американский писатель Готорн выразил собственное понимание этой идеи следующим образом: «Человек не должен отрекаться даже от самых грешных людей».
Ницше определил христианство как «переоценку всех античных ценностей», группировавшихся вокруг эроса. На начальной стадии развития христианства — у гностиков и александрийцев — мотивы эроса и агапе еще тесно переплетались. Блаженный Августин и Псевдо-Дионисий Ареопагит заложили традицию синтеза эроса и агапе, унаследованную католичеством. Только с появлением протестантизма (работ Лютера и Кальвина) вместе с идеей спасения верой агапе вытесняет эрос.
Христианская теология любви устанавливает связь между человеком и Богом, а также человеком и человеком. Ей отвечают заповеди: «Возлюби Бога твоего всем сердцем твоим» и «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Именно в христианстве любовь окончательно обретает свою этику. Согласно С. Киркегору, если античная любовь строилась на эстетических принципах, то христианская — на моральных. Любить по-христиански — это, прежде всего, быть милосердным, сострадать, испытывать жалость. Христианская любовь соответствует любви-каритасу — добрым делам, благотворительности, милости, духовности.

ИЗ ПЕРВОГО ПОСЛАНИЯ К КОРИНФЯНАМ
СВЯТОГО АПОСТОЛА ПАВЛА
1. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.
2. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.
3. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы.
4. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится.
5. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла.
6. Не радуется неправде, а сорадуется истине.
7. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.
8. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.
9. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем.
10. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.
11. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал: а как стал мужем, то оставил младенческое.
12. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.
13. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

ИЗ ВТОРОГО ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛА ИОАННА:
...Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.
Любовь Бога к человечеству можно проиллюстрировать текстом Евангелия от Иоанна:
Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него.
Иисус Христос в качестве первой заповеди (в Евангелии от Матфея) возвещает:
...Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь.
Хотя эта заповедь (как и заповедь любви к ближнему) почти дословно повторяет ветхозаветную, Иисус, во-первых, выделяет заповеди любви к Богу и к ближнему своему из многих других догматов иудаизма, и, во-вторых, отвергает противоречащие им доктрины карающего и мстящего Бога. В «Нагорной проповеди» Иисус решительно отвергает ветхозаветную мораль мести и провозглашает этику человеколюбия и прощения:
«Вы слышали, — говорит он своим ученикам, — что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».
«Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому».
Христу принадлежит и притча о Милосердном Самаритянине, то есть Благородном инородце. В условиях дикой межнациональной розни ветхо- и новозаветное христианство явно и неявно проповедовало идею доброго сосуществования народов. В Евангелии от Матфея в родословной Иисуса упомянуты только имена чужеземных женщин — хананеянок Фамари и Рахав и моавитянки Руфи. Нет и намека на «чистопородность», на ветхозаветный идеал «семени святого», «семени чистого».
Иисус постоянно подчеркивает неотделимость заповедей любви к Богу и к ближнему своему:
Тем самым он хотел придать своему учению реальное содержание, «заземлить» свои идеалы любви, сделать их основой повседневной практики человеческих отношений. Любовь к Богу теряет смысл и значение, если она не сопровождается соблюдением его призыва к людям любить друг друга, если люди продолжают проявлять по отношению к окружающим жестокосердие, эгоизм, ненависть: «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего».
Это и многие другие высказывания Иисуса и апостолов показывают, что основой его этики является принцип ее целостности, неделимости. Тот, кто соблюдает одни ее нормы, но игнорирует, попирает другие, не может считаться высоконравственным человеком.
Важный моральный принцип Христа — неотрывность слова и дела, проповедника и проповеди. Следуй тому, чему учишь, — без этого нет нравственности. Творить суд над другими может только безгрешный.
Еще одна заповедь Христа связана со способностью человека очиститься от греха, стать на путь праведности: «Много ей простится грехов, потому что она много любила». Библейские истории о спасенных Иисусом падших женщинах — наглядное свидетельство спасительности покаяния, возможности возврата грешника на путь истинный. Конечно, лучше бороться с пороком до грехопадения, но, если оно произошло, надо найти в себе силы для нравственного исправления.
Вместе с тем, как мне представляется, Ветхий Завет (Песнь Песней) видит любовь шире, чем Новый. В ветхозаветной любви почти нет аскезы, элемента безличностности, соборности, а эротическая и духовная любовь еще не разделены пропастью. Любовь Песни Песней плюральна и полноценна, в ней еще не утрачены эротика Востока и половое неравенство Запада.
Д. Кристева:
...Воспевая гимн любви вступивших в брак, иудаизм первым провозглашает освобождение женщины. Суламифь, с ее лирическим, танцующим, театральным языком, своим поведением утверждающая легальность чувственной страсти, является прототипом современной личности. Не будучи королевой, она возвышается в своем социальном статусе посредством любви. Мятущаяся, открытая, страдающая, надеющаяся, женщина-жена — это первая личность, для которой любовь составляет главный предмет жизни в современном смысле этого слова.
Если ветхозаветная и восточная философия включали эротизм в религиозные культы, то новозаветное христианство склонялось к морали воздержания и аскетизма.
В книгах Ветхого Завета отношение Бога с избранным народом изображается как супружеский союз (отступление народа от Бога — как блуд). В Новом Завете эта идея перенесена на Христа и церковь, а завершение истории изображено как брак «Агнца» с Его невестой (церковью «Нового Иерусалима»).
В новозаветных трактовках любви усиливаются морализаторство, императивность, давление, диктат. Вместе с тем любовь-каритас приобретает приоритетный смысл в жизни людей, без любви всё в мире теряет ценность и силу.
Любовь, по словам Иоанна Златоуста, изменяет само существо людей, делает их целомудренными. Для Блаженного Августина любовь — высшая радость. Впрочем, в  И с п о в е д и  Августин высшей радостью считает только любовь к Богу как полностью лишенную эгоизма и себялюбия. Идеальное начало общественных отношений, согласно христианству, не власть, но любовь.
Новый Завет дифференцирует разные виды любви: любовь Бога к человеку, любовь людей к Богу, любовь к ближнему, любовь мужа и жены. Углубляя понятие любви, Новый Завет, однако, деэротизирует любовь, требует от человека подавления чувственного желания: «лучше для мужчины не касаться женщины». Вместе с тем брак признается лучшим выходом для тех, кто на это неспособен: «каждый мужчина должен иметь жену, и каждая женщина — мужа». Половая любовь допускается ради продолжения рода ¬и здоровья, а развод объявляется запретным.
«Тем, кто не имеет семьи, или вдовым, — говорит апостол Павел, — говорю я, лучше пребывать в одиночестве, подобно мне. Но если им трудно владеть собой, тогда им следует вступить в брак. Ибо лучше жениться, чем гореть в огне». Да, лучше жениться, чем сгорать в Аду, где властвует желание и где греховность пляшет на нервах, как на натянутых канатах. В этой эклектической традиции призыв Платона сублимировать вожделение смешивается с христианскими представлениями, и целибат приветствуется в качестве опрокинутой эротики. Святой Августин так комментирует свой обет воздержания: «Теперь моя душа свободна от утомительной тщеты домогательств и ожиданий, от постоянного барахтанья в грязи, и ей не грозит чесотка похоти».
Христианская традиция проповедовала греховность эротики, за которую нужно было расплачиваться адскими муками, и осуждала ее даже в отношениях между мужем и женой. Конечно, муж мог целовать и ласкать жену, однако получение эротического удовольствия при этом не предусматривалось. Сексуальное желание принималось как нечто вполне нормальное, но страсть отвергалась. Мужчина, испытывавший слишком сильное эротическое влечение к своей жене, превращался из мужа в любовника. Отношения между мужем и женой должны были скорее напоминать партнерство по бизнесу, подразумевающее некое внимание друг к другу и обходительность в обращении, — правда, от этого союза рождались дети. Идея всепоглощающей любви обходила семейный очаг.
В новозаветном христианстве монашеский аскетизм и цинизм сосуществовали с куртуазным, возвышенным отношением к любви, нашедшим свое выражение в Средневековом культе Прекрасной Дамы. С одной стороны, грехопадение Адама, первородный грех *, демонизм пола, нечистая радость половой любви, с другой — вращение большинства тем Библии и текстов Отцов церкви вокруг различных сторон любви.
Любовь находится в самом сердце христианской веры, она — ее сердцевина. «Созерцать Бога — значит созерцать любовь, а созерцать любовь — значит иметь ее, гореть ею» (С. Франк). Сколь бы ни противоречили пути человечества доктрине христианской любви, она посеяна в душах и живет там, даже когда теснится иными (ложными, призрачными или гибельными) идеалами.
С. Франк:
Царство любви остается в человеческой жизни лишь недостижимой путеводной звездой; но, даже оставаясь недостижимой, она не перестает руководить человеческой жизнью, указывать человеку истинный путь; поскольку человек остается верен этому пути, любовь, хотя и частично, реально изливается в мир, озаряя и согревая его.
Христианство открыло глаза души для упоительно-прекрасного видения царства любви; отныне душа в своей последней глубине знает, что Бог есть любовь, что любовь есть сила Божия, оздоровляющая, совершенствующая, благодатствующая человеческую жизнь. Раз душа это узнала, никакое глумление слепцов, безумцев и преступников, никакая холодная жизненная мудрость, никакие приманки ложных идеалов — идолов — не могут поколебать ее, истребить в ней это знание спасительной истины.
Я не согласен ни с розановской концепцией асексуальности христианства, ни с булгаковской доктриной сверхсексуальности Книги. Христианство — это Песнь Песней и аскеты Фиваид, Петрарка и Савонарола, Св. Франциск и Лойола... Скажем, у святого и мученика IV в. Мефодия Потарского сексуальный акт не просто необходим и оправдан, но и представляется как проводник Божественного творения новых душ.
Религия, вера не менее изобретательны, чем знание: вот почему религиозное понимание любви столь многогранно.
С  И с п о в е д и  и  Г р а д а  Б о ж ь е г о  Блаженного Августина берет начало христианская поляризация двух видов любви:
Два типа любви строят два типа града: любовь к себе и презрение к Богу создает земной град, любовь к Богу и презрение к себе создает небесный град. Первый ищет славы для себя, второй прославляет Бога.
Земная и неземная любовь отличаются присутствием и отсутствием эгоизма. Неземная любовь — утрата себя и обретение себя в Боге: «Только это является любовью, все остальное — прелесть... ». Вместе с тем Августин осуждал презрение к сладострастию и похвальбу победой над ним, «если же знаешь его, и его обольщений, и его мощи, и его бесконечно завлекательной красоты». Фактически Августин унаследовал у Аристокла платоническую, одухотворяющую любовь.
Средневековье (скажем, в лице Бернарда Клервоского или Данте) усилило духовно-мистический колорит христианской любви, обогатив христианский язык эротической терминологией. Последнее не должно вводить в заблуждение: отождествляя религиозный и сексуальный экстаз, христианство вовлекало «человека с улицы» в религиозное неистовство, говорило с ним на понятном языке оргии.
Человек может испытывать разные аффекты — страх, радость, грусть, любовь, но только последняя (но не мудрость, не знание!) — путь к Богу.
Наряду с эротической мистикой Бернарда Клервоского Средневековье в лице Фомы Аквинского развивало рационалистическою концепцию любви (Данте синтезировал эти подходы). В духе Аристотеля Аквинат строил иерархически-схоластическую систематику любви, представляющую собой восходящую лестницу человеческого аппетита: таковы чувственная, естественная и интеллектуальная виды любви, еще — amor, dilecto, caritas, amicicia и т. п. Высший тип любви, по Аквинату, — интеллектуальная любовь, возбуждаемая интеллектуальным аппетитом и регулируемая разумом.
Фома Аквинский считал, что деяние, в том числе деяние любви, должно быть дополнением к молитве, а не противоположностью ей. Любовь, молитва предшествуют деянию, наполняя его божественным смыслом. Кстати, та же идея присутствует у восточных мудрецов. Чжуан Цзы учил: «Мудрецы древности сначала сами обретали Дао, а потом уже добывали его для других». Любовь должна стоять у истока любых действий и поступков — таков главный принцип их действенности.
Говоря о тех, кто хочет просто действовать вместо того, чтобы с помощью созерцания обрести способность действовать хорошо, Сан Хуан де ла Крус спрашивает: «Что смогут совершить они?». И отвечает: Poco mas que nada, y a veces nada, y aun a veces dano (Немногим больше, чем ничего, а иногда и вообще ничего, а иногда даже что-нибудь плохое).
Экхарт говорит: «То, что человек приобретает в процессе созерцания, он изливает в любви». Доброжелательный гуманист и мускулистый христианин, воображающие, что они могут выполнить вторую из великих заповедей, даже не дав себе труда подумать над тем, как именно им лучше всего любить Бога всем сердцем, разумом и душой, ставят перед собой нереальную задачу постоянно черпать из сосуда, который никогда не наполняется.
Дочери Любви к Ближнему должны любить молитву, как тело любит душу. И так же, как тело не может жить без души, так и душа не может жить без молитвы. И до тех пор, пока дочь молится, как она должна молиться, она поступает правильно. Она не идет, она бежит по пути Господа и поднимется на высшую ступень любви к Богу (Святой Винсент де Поль).
Семьи, города, страны и народы испытывали огромное счастье, когда один-единственный индивидуум прислушивался к Добру и Красоте... Такие люди освобождают не только себя; они освобождают разум тех, с кем встречаются (Филон).
Как бы ни откоситься к античным и средневековым систематикам любви, их последующее развитие обнаружило явную регрессию: изощренной дифференциации любви в смысловом и лингвистическом плане ныне противостоит единственная и упрощенная форма — просто любовь, love...
Христианское Средневековье традиционно изображается как культ ¬аскетической духовности, противостоящий человеческой чувственности, радостям жизни, эротике обнаженного тела, фривольности и остроумию человека. В определенней мере это — односторонний подход: христианское Средневековье, несправедливо названное «темными веками», суть полноценное время, вместившее в себя в качестве «второй жизни» (М. Бахтин) всю раблезианскую полноту человеческого существования, весь бурлеск жизни.
Средневековые фаблио и гривуазная литература, не стесняясь слов, с прямолинейной откровенностью изображают самые разнообразные формы сексуальности. Грубый «натурализм» крестьянской морали несовместим со стеснительностью; государи и даже римские папы сами строят публичные дома и получают доходы с них; народные, а то и некоторые церковные, праздники и процессии нередко превращаются в оргии. М. Бахтин очень убедительно доказал, что средневековый человек имел «по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь, к которым все средневековые люди были в большей или в меньшей степени причастны, в которых они в определенные сроки жили». Отсюда и два совершенно разных и вместе с тем вполне общепринятых отношения к сексу: на официальном уровне — осуждение и целомудренное умолчание, на карнавальном — фривольность.
Да, христианство порой нападало на плоть, объявляло низменной половую любовь и женщину — «сосудом диавола», да, в нем существовал аскетизм, флагеллантство, женоненавистничество, но именно в его недрах возникла апология любви, любовная лирика, философия любви — Кавальканти, Данте, Петрарка. В своем реформаторстве Лютер порой заходил столь далеко, что чуть ли не взывал к пользе греха во славу Божию:
«Будь грешником и греши сильно, но еще сильнее верь и восхищайся Христом, победителем греха, смерти и мира... Достаточно, если мы будем признавать через богатство славы Божьей Агнца, который принимает на себя все грехи мира; поэтому грех не угрожает нам, даже если тысячи, тысячи раз в день мы будем прелюбодействовать и убивать» (письмо Филиппу Меланхтону, 1 августа 1521 г.).
Юморист Жюль Файфер представил эту позицию Лютера в сатирической форме: «Христос умер за наши грехи. Можем ли мы сделать это мученичество бессмысленным, не совершая их?».
Терпимость и либеральность протестантизма в отношении института брака выражена в лютеровских советах по исполнению божественного завета «плодитесь и размножайтесь»: Лютер не возбраняет жене бесплодного мужа сойтись с его родственником или посторонним человеком, а мужу слишком воздержанной жены сойтись со служанкой или другой женщиной. Филиппу Гессенскому он даже дозволил двоеженство.
Ренессанс и Реформация в Европе смягчают унизительное положение женщины. Вновь, как и в античную эпоху, она становится объектом эстетического наслаждения. Лютер наносит мощный удар по монашеской философии. Он восстанавливает попранное право физического наслаждения и объявляет, что в силу «природной необходимости» жизни «все, что есть муж, должно иметь жену, и все, что есть жена, должно иметь мужа».
Лютера часто обвиняют (и не без оснований) в антисемитизме *, но не следует забывать, что именно ему принадлежит написанный в 1523 году памфлет Э т о т  И и с у с  X р и с т о с  б ы л  р о ж д е н  е в р е е м, в котором он осудил католичество за неприятие иудеев. Не следует забывать и того, что именно протестантизм, отвергший церковную иерархию, способствовал росту терпимости и создал почву для плюрализма, либеральных и демократических идей. Реформистский иудаизм своим возникновением многим обязан лютеровской реформации. Авраама-Йетошуа Гешеля часто именуют еврейским Лютером. Ему действительно принадлежит пролютеровская идея, согласно которой Библия обращена к каждому человеческому существу каждого нового поколения. Мордехай Каплан называл иудаизм «эволюционизирующей религиозной организацией» и воспринимал ритуалы иудаизма не как Божественные заповеди, но как «обычаи еврейского народа». Нынешний реформаторский иудаизм, как некогда протестантский, признает право на существование любого чистосердечного выражения иудаизма и отказывается от претензий ортодоксии на единственно верное толкование и понимание иудаизма.
Говоря об отношении христианства к проблемам пола, я не стал бы утверждать, что оно всецело отрицательно, что секс есть акт падения и грех пола. Разве не сказано Богом — «плодитесь и размножайтесь»? Разве божественным актом деторождения не освящен акт, ведущий к нему? Разве первый отец церкви, Блаженный Августин, не сказал: «Любовь, обладающая и пользующаяся своим предметом, есть радость»?
В христианстве следует различать ветхо- и новозаветное отношение к любви, с одной стороны, и конфессиональное — с другой. Песнь Песней — это радостное воспевание любви, а Новый Завет пропитан духом аскетизма. Ветхий Завет не требует даже церковного освящения брачного союза, а новозаветное христианство отторгает гражданский брак как чистую похоть и разврат.
Католичество и православие практикуют «безгреховную» монастырскую жизнь, а протестантизм вообще ликвидировал монашество и целибат. Так что не стоит сводить отношение христианства к любви и семье к идеологии Святого Антония или епископа Феофана, для которого «естественный союз по любви есть союз дикий, мрачный».
Хотя православие устранило целибат, его отношение к любви близко к Н а ч е р т а н и я м  х р и с т и а н с к о г о  н р а в о у ч е н и я. Даже либеральный Феофан Затворник видел в семье только воспроизводство рода человеческого и форму организации хозяйственной деятельности. Духовный элемент семьи для него исчерпывался властью главы и послушанием членов. Не удивительно следующее восклицание Н. А. Бердяева: «Поразительно, почти страшно это молчание православия и всего христианства о любви, это отрицание брачной любви!».
Хотя в христианстве присутствовал элемент сексуального инквизиторства *, тем не менее, именно оно поставило любовь выше остальных заповедей Бога и освятило брак.
Ничто в христианстве так не извращалось нашими, как отношение к плоти, к полу. Предельно далекая от силлогизмов и диалектических выкрутас, христианская теология сумела преодолеть две крайности — освящения (язычество) и уничижения (манихейство) плоти. Постепенно преодолевая крайности аскетизма и ханжества, христианская теология видела в плоти, поле — не грязь, не дьявольское начало, но сосуд духа, и в человеческом грехопадении — не торжество похоти, но грех души против тела. У апостола Павла находим: «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела». Минуя упомянутые крайности сакрализации и дьяволизации плоти и пола, христианская теология рассматривала дух и плоть в их целостности; дух — во плоти, дух — над плотью, — то и другое — от Бога:
«Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела; а блудник грешит против собственного тела. Разве вы не знаете, что тела ваши — это храм живущего в вас Святого Духа, Которого получили вы от Бога, и вы уже не себе принадлежите?».
С. С. Аверинцев:
Почему-то оппоненты христианства сплошь да рядом воображают, будто для христиан источник греха — материальное начало. Это, что называется, с точностью до наоборот. Чему-то более или менее похожему учили языческие платоники и неоплатоники, затем — те же манихеи; а вот христиане с ними спорили, так что платоники даже корили их — вот парадокс для современного человека! — за чрезмерную любовь к телу. Когда мы внимательно вчитываемся в библейские тексты, особенно новозаветные, мы убеждаемся, что слово «плоть» в сколько-нибудь одиозном смысле не является синонимом «телесного», «материального». «Плоть и кровь» — это, так сказать, «человеческое, слишком человеческое», только-человеческое в противоположность божескому. «Не плоть и не кровь открыли тебе это», — говорит Христос Петру (Мф. 16:17), и это значит: не твои человеческие помышления. «Поступать по плоти» — идти на поводу у самого себя, у своей «самости». «Живущие по плоти о плотском помышляют» — эти слова апостола Павла (Рим 8:5) содержат не хулу на телесное измерение человеческого бытия, но приговор порочному кругу эгоистической самозамкнутости, отвергающей высшее и свой долг перед ним. Когда же «плоть» по контексту означает «тело», негативные обертоны полностью отсутствуют. Как разъясняет пятнадцатая глава Первого Послания к Коринфянам, «не всякая плоть — такая же плоть», и в воскресении мертвых человек получит духовную плоть, «тело духовное»; философски образованные язычники, привыкшие в согласии с Платоном оценивать тело как мрачную темницу духа, диву давались — зачем этим христианам воскресение плоти? И верховная тайна христианства зовется Воплощением Бога: «Великая тайна: Бог явился во плоти» (1 Тим 3:16).
Христианство не отвергало «телесный низ», но подчиняло его «верху» — духу, уму, воле, совести. Грешит не «плоть», «пол», грешат «грязные помыслы». Как рыба гниет с головы, так и порча человеческая идет «сверху», не от плоти, а от ума, духа: «Растление плоти — как бы материализация растления духа». Поскольку плоть, пол — продолжение животного начала человека, телесность сама по себе невинна, природна, нравственно и эстетически бескачественна. И только лишь дух (со знаками «плюс» или «минус») ответствен за подконтрольное ему тело.
Христианство не отрывало плотскую любовь от духовности, даже соитие — от целомудрия. Апостол Павел говорит о женщине: «она будет спасена через деторождение», а супруги «пребудут в вере и любви, и освящении с целомудрием». Зачатие, Материнство — понятия священные, ведь и Христос вышел из Материнской утробы.
Слово, означающее в Ветхом Завете милость Божью, образовано от корня, означающего, собственно, материнскую утробу; память об этом сохранена в диковинном славянском словообразовании «благоутробие». Пророк Исайя, между всех пророков пророк милости, вновь и вновь прибегает для описания Божьей ласки к метаморфозе материнства:

«Радуйтесь, небеса, и веселись, земля,
и восклицайте, горы, в ликовании:
ибо утешил Господь народ свой
и помиловал страдальцев Своих.
А Сион говорил: «Оставил меня Господь,
и Бог мой забыл меня!».
Забудет ли женщина младенца своего,
Не пожалеет ли сына чрева своего?
Но если бы и она забыла,
то Я не забуду тебя».
«На руках будут носить вас
и на коленях ласкать;
как утешает кого матерь его,
так утешу Я вас,
и в Иерусалиме будете вы утешены».

Как и иудаизм, христианство эволюционизировало к самокритике (папы Иоанн XXII и Иоанн-Павел II) и даже к самоиронии, скажем, — молитве такого сорта: «Святая Матерь Божья, ты, зачавшая без греха, ниспошли мне милость согрешить без зачатия».
Нет надобности отрицать перегибы христианской этики, часто предписывающей чопорное благонравие и ханжество. Скажем, в викторианской Англии столы и стулья непременно накрывались чехлами, дабы не «оголять» их ножки. Считалось непристойным попросить в гостях ножку курицы, ибо слово «ножка» могло возбудить воображение в «непристойном» направлении. С пуританизмом связаны гонения на великих художников и поэтов, нарушавших абсурдные каноны этой бредовой этики.
Но человек грешен, пути его неисповедимы. Поэтому всегда следует отделять семена от плевел, взвешенно относиться к плодам деяний человеческих. Христианская культура бесспорно создала тот мир, в котором мы живем, так что не будем плевать в источник. К тому же оплевать (как и оправдать) можно всё. Когда дело доходит до самооправдания [как и поношения], тут все мы гении, — говорил З. Фрейд.
Я всегда считал, что рьяное разделение-противопоставление добра и зла, духа и плоти, истины и лжи чревато апокалипсисом. Божий Мир мудрее и сложнее такого рода вивисекции по живому: Поля Клоделя чтение Рембо обратило в веру, модернизм Джеймса Джойса вырос из иезуитских штудий, Эзра Паунд умудрялся писать выдающиеся эзотерические стихи, исповедуя фашизм и служа Муссолини, а Томас Стернз Элиот в качестве основополагающего принципа модернистской поэзии выбрал «Католицизм, классицизм, монархизм»...
Хотя христианство противопоставляло духовную и телесную любовь — «плоть желает противного духу, а дух — противного плоти» (Апостол Павел *), — напряженное отношение раннего христианства к половой любви не воспрепятствовало ни ее культу, ни приданию сексу той ценности, которой никогда не было в дохристианской этике. На это, кстати, обратил внимание проницательный Фрейд. «Легко доказать, — писал он, — что психическая значимость эротических потребностей снижается, как только -упрощается возможность их удовлетворения. Для усиления либидо необходимо появление препятствия... В связи с этим можно утверждать, что аскетическое течение в христианстве придало любви такую психическую значимость, какой она никогда не обладала для древних язычников».


Рецензии