Экзистенциальная философия любви

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Ama et fac quod vis *.
Латинская поговорка

И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному.
Книга Бытия, гл. 2, стих. 8

Секрет  одиночества — отсутствие любви.
Г. Маркес

Только в любви и убийстве мы еще остаемся сами собой.
Ф. Дюрренматт

Любить — значит говорить другому: ты не умрешь.
Г. Марсель

Моя любовь — палящий полдень Явы,
Как сон, разлит смертельный аромат,
Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,
Здесь по стволам свиваются удавы.
И ты вошла в неумолимый сад
Для отдыха, для сладостной забавы.
Цветы дрожат, сильнее дышат травы,
Чарует все, все выдыхает яд.
Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, —
Играть, блуждать, в венках из орхидей,
Тела сплетать, как пара жадных змей!
День проскользнет. Глаза твои смежатся.
То будет смерть. — И саваном лиан
Я обовью твой неподвижный стан.

Любовь долгое время рассматривалась как выражение человеческой свободы, преодоления закрытости, отчужденности, изолированности личности. На протяжении двух тысячелетий мыслители, философы, художники требовали освобождения посредством любви. Любовь трактовалась как борьба за человеческие права, как способ преодоления разобщения, как основа взаимопонимания, ответственности, человечности.
Так ли это? Только ли так? А любовь Киркегора, Пруста, Кафки? А экзистенциальная концепция любви Сартра? Почему любовь разъединяет Свана с боттичелевской Одеттой, Марселя — с Альбертиной, Сен Лу — с Рашелью? Почему их открытость и свобода кратковременны, а недоверие и терзания постоянны? Почему, видя в любви последнее прибежище и единственную надежду, они не в состоянии преодолеть одиночество?
Любовь всегда персональна, индивидуальна, личностна. Как сказал Плутарх, это животное одинокое, вроде вепря, но отнюдь не стадное. Чем более развито в человеке персональное начало, тем трудней найти ему близкого. Нам знакомы примеры великих «вепрей», трагедия их беспросветного одиночества...
Но яркая индивидуальность способна и на яркую любовь. Я бы сказал, что сила любви производна от духовной силы, незаурядности, мощи персонального начала.
Именно в любви, в интимной жизни проявляется личность, раскрывается характер. Именно любовь, а не внешние проявления, свидетельствуют об индивидуальности человека. «Друг, видишь ли ты меня? Любишь ли ты меня? — вопрошает Р. Тагор. — Но не как того, кто дает тебе еду и фрукты, не как того, чьи законы ты изучил, но как личность, индивидуальность?».
Любовь — то, что способствует росту личности, препятствует стагнации, сну, дремоте, поощряет творчество и активность, спасает от застоя, будоражит, пробуждает силы, дает крылья.
Именно экзистенциалисты — Киркегор, Шестов, Марсель, Ясперс, Хайдеггер, Камю, Сартр — обратили внимание не просто на человеческое существование, но на жизнь в ее экстремальных состояниях — страха, заботы, страсти, надежды, ответственности, персонального выбора, который, собственно, демонстрирует человеку, кто он. Ибо он то, что выбирает.
Культивируя персональное начало, ответственность, свободу выбора, экзистенциализм исходит из того, что человек просто не в силах существовать, не посвящая чему-то свою жизнь. Можно сказать так: человек — существо, приносящее свою жизнь в жертву своему предназначению.
«Желать безусловного, стремиться посвятить себя безусловному» — в этом состоит трансцендентальная структура человеческого Я. Осознавая свою бренность, человек устремляется к вечному.
Любовь — то бесспорное вечное, которое во многом определяет человека и его выбор. Ответственность за выбор, за любовь, за нечто большее, чем он сам, во многом определяет способность человека «катить свой  камень», противостоять судьбе.

Необходимость — враг бессилья,
В ней состраданья к трусам нет.
Она дает отваге крылья,
И мощь руке, и сердцу свет.

Главная питающая сила любви — человеческое многообразие, выбор. Древние мифы об ищущих друг друга «половинках» отражают неповторимость любви, ее сугубо персональное начало. Любовь реализует на практике божественную идею высочайшей ценности личности. Любовь помогает человеку ощутить собственную ценность, неповторимость, сохранить самоуважение, испытать катарсис, предохранить от замыкания в собственной скорлупе.
Любовь выражает самые интимные качества личности человека, структуру биения сердца. Любовь — высшая форма контакта с бытием, критерий проверки на «истинность».
Есть прекрасные души, которые из боязни запачкать свой великолепный внутренний мир избегают соприкосновения с действительностью. Любовь и ненависть втягивают человеческую жизнь в необходимость решения противоречий. И от окружающих условий, и от самой личности зависит, способен ли человек «выдержать действительность».
От человека, а не от действительности, во многом зависит «качество» любви. Конечно, важны и внешние условия (качество жизни, общественный статус, благосостояние, досуг и т. п. ), но только Личность способна уберечь любовь от жизненного драматизма, только высокие душевные качества — устоять в жизненных бурях.
Важнейшей категорией этики экзистенциализма является любовь,   понимаемая как выбор добра, как искреннее следование абсолютному бытию, как жизнь в любви.
К. Ясперс:
Любовь, которая есть само основание абсолютного, идентична воле достигнуть реальности в себе. Я хочу, чтобы то, что я люблю, было. И я не могу достигнуть бытия в себе, не любя его.
Абсолютное бытие достигается только через любовь, любовь — акт прямой коммуникации с трансценденцией. Любовь, в конечном счете, есть подчинение божественной воле, Богу в нас, как Он переживается в личном опыте.
Потребность человека в любви, помимо животной, биологической   необходимости продолжения рода, определяется экзистенциальной проблемой человеческого существования, разобщенностью, тревогой одинокого человека, стремлением к единению. В любви человек пытается преодолеть одиночество-в-мире, заброшенность, отъединенность. Любовь — ответ человека на проблему собственного существования, на переживание чувств тревоги, вины, беспомощности, отделенности.
Переживание отделенности рождает тревогу, оно является источником всякой тревоги. Быть отделенным значит быть отторгнутым, не имея никакой возможности употребить свои человеческие силы. Быть отделенным — это значит быть беспомощным, неспособным активно владеть миром — вещами и людьми, это значит, что мир может наступать на меня, а я при этом неспособен противостоять ему. Таким образом, отделенность — это источник напряженной тревоги.
Во все времена во всех культурах перед человеком стоит один и тот же вопрос: как преодолеть отделенность, как достичь единства, как выйти за пределы своей собственной индивидуальной жизни и обрести единение. Этот вопрос оставался тем же для примитивного человека, жившего в пещерах, для кочевника, заботившегося о своих стадах, для крестьянина в Египте, для финикийского купца, для римского солдата, для средневекового монаха, для японского самурая, для современного клерка и фабричного рабочего.
Любовь — самое универсальное средство решения экзистенциальных проблем человека при условии ее полноты, овладения искусством любви, одухотворения любящих. В противном случае, то есть ограничении любви ее биологической функцией (сексом), возникает сходный с алкоголизмом или наркоманией синдром «свальности», «бардака»: попытка избежать тревоги, порождаемой отделенностью, ведет к ее усилению, болезненному чувству страха-одиночества, поскольку похоть без любви не способна перекинуть мост над бездной, разделяющей два человеческих существа.
Любовь включает в себя очарованность другим существом, слитность с ним, причем чем больше взаимная очарованность, тем полнее слитность. Любовь потому новое состояние (новая жизнь!), что создает как бы симбиоз любящих, новое сознание, укорененное на почве другого — «как будто нас с корнем вырвали из нашей собственной жизненной почвы и мы переселились жизненными корнями к возлюбленному и укоренились на его почве (Ортега-и-Гассетт).
Ортегианская философия любви связывает назначение женщины с высшей ценностью, идеалом, призванным возбуждать жизненные силы духа,  заложенные в мужчине потенции: ценность, идеал — это орган жизни, назначение которого в подстегивании ее. Главная функция женщины — ее способность быть ценностью, идеалом, инструментом совершенствования вида. Женщина проявляет свою женственность не тем, что становится членом парламента или доктором философии, но тем, что влияет на историю более надежным и эффективным путем — возвышает и облагораживает мужчин и самое жизнь.
Интересно, что уже в самом начале европейской истории, в первой же песне Илиады, женщина предстает в качестве почетного приза, который вручается тому, кто побеждает в играх или на войне. С той поры мы постоянно видим мужчин, которые стремятся завоевать женщину в турнирах или на состязаниях. Позже женщина не только вручается победителю, но и сама наделяется правом судить, кто наиболее достоин ее выбора. Общественная жизнь — это открытое ристалище, постоянный конкурс мужчин, чьи достоинства измеряются предпочтением, которое оказывают им женщины.
Против этого нередко возражают, что женщина отдает предпочтение не лучшему, а тому, кто кажется ей лучшим, то есть индивиду, в ком она видит конкретное воплощение своего идеала мужчины. И это действительно так. Идеал — тот возвышенный образ мужчины, который создает женщина, — подобно селекционному прибору выбирает из массы мужчин только тех, с кем этот образ совпадает. Таков ход истории, которая предстает в большинстве случаев именно как история мужских идеалов, изобретаемых женщинами. Например, дамы из Прованса решили, что мужчина должен быть — proue courtois — отважным и учтивым. Они создали идеал рыцаря,     который, хотя уже изрядно поизносился и потерял былой авторитет, все еще дает о себе знать в европейском обществе.
Куртуазная культура, вопреки расхожему мнению, не является культурой мужчины, но вдохновлена женщиной. Не Данте, а Беатриче стоит у ее истоков!
Куртуазная культура инициирует новое отношение между полами, благодаря которому женщина становится воспитателем мужчины.
Гегель усматривал подлинную сущность любви в отказе от сознания самого себя: «...забыть себя в другом «я» и, однако, в этом исчезновении и забвении впервые обрести самого себя и обладать собою». «...Любить — значит быть тем, что вне меня... я есмь лишь постольку, поскольку во мне мир».
Любовь — это единство самоотрицания и самоутверждения личности. Такое понимание открывает возможность объяснить многие коллизии, связанные с любовью и ее противоположностью — ненавистью. Если личность не в состоянии отрицать себя, чтобы утвердиться в другом, то она не способна и глубже понять, прочувствовать другого человека, и любовь может существовать только в ситуации, не требующей самопожертвования.
Человек, который боится посвятить себя другим, боится и любви.
Это — одностороннее понимание любви. Постольку, поскольку любовь начинается с «Я» человека, оно всегда в нем присутствует, независимо от способности к «самоотрицанию».
Да, мы влюблены в собственную любовь, в свое новое состояние и   гораздо меньше в женщину, которая требуется для любви. Даже сонеты и самоубийства влюбленных — не столько дань женщине, сколько — собственным переживаниям, женщина — лишь объект, точка отсчета, гвоздь для раны. Так что подлинная любовь к другому поверяется золотой, минимум серебряной свадьбой, и уж никак — медовым месяцем...
Любовь — одно из тех чувствований человека, которое невозможно объективировать, ибо оно заключено в чувствующем. Более того, любовь наделяет любимое существо свойствами, присущими самому любящему и никак не связанными с предметом любви. Любовь — это исключительно сознание любящего, все начинается и кончается в нем, тогда как   любимая (любимый) — не более чем предмет, «запускающий» процесс, идущий только во мне самом:
Никогда даже самые милые моему сердцу возлюбленные не соответствовали силе моего чувства к ним. С моей стороны то была истинная любовь, ибо я жертвовал всем, чтобы только увидеться с ними, удержать их подле себя; я рыдал, когда мне случалось прождать их понапрасну. У них был дар будить во мне любовь, доводя ее до исступления, но ни одна из них не напоминала тот образ, который я себе рисовал. Когда я их видел, когда я их слышал, я не находил в них ничего похожего на мое чувство к ним, и ничто в них не могло бы объяснить, за что я их люблю. И все же единственной моей отрадой было видеть их, единственной моей тревогой — тревога ожидания их.
Да, это так: мы любим воображаемое, а не реальное существо. Ибо, по словам М. Пруста, существует очаровательный закон природы, согласно которому мы живем, ровно ничего не зная о существе, которое мы любим. В любви нет ничего или почти ничего, что существовало бы вне нас. Любовь выражает потребность человека побывать в гостях у чужой души,  но большей частью дверь в эту душу закрыта...
М. Пруст:
Я уже раньше смутно понял, а впоследствии отдал себе более полный отчет в том, что, когда мы влюблены в женщину, мы только проецируем в нее наше душевное состояние; что, следовательно, самое важное не ценность женщины, а глубина этого состояния.
Любовь Свана к Одетте возникает тогда, когда ее реальный — непривлекательный для него облик — скрепляется с воспоминанием о фреске Боттичелли, со звучанием фразы из сонаты Вентейля, о которой так много и удивительно хорошо говорится в  П о и с к а х  у т р а ч е н н о г о  в р е м е н и. Подобным образом и любовь героя книги к Альбертине объединилась с его восхищением ватагой «девушек в цвету», девушек, «подобных розам», связалась с его мечтательной привязанностью к курортному городку, погруженностью в вечно изменчивую красоту моря.
Искусству, умению любить большинство людей предпочитает желание быть любимыми. Вместо овладения культурой любви человек занимается овладением средств возбуждения любви к себе. Для мужчин такими средствами являются сила, богатство, смелость, удачливость, для женщин — привлекательность, умение подать себя, хитрость, таинственность.
Для мужчины привлекательная женщина — для женщины привлекательный мужчина — это добыча, которой они являются друг для друга. Привлекательность обычно означает красивую упаковку свойств, которые популярны и искомы на личностном рынке. Что особенно делает человека привлекательным — это зависит от моды данного времени, как физической, так и духовной. В двадцатых годах привлекательной считалась умеющая пить и курить, разбитная и сексуальная женщина, а сегодня мода требует больше домовитости и скромности. В конце девятнадцатого и в начале двадцатого века мужчина, чтобы стать привлекательным «товаром», должен был быть агрессивным и честолюбивым, сегодня он должен быть общительным и терпимым.
Едва ли стоит удивляться, что в культуре, где превалирует рыночная ориентация и где материальный успех представляет выдающуюся ценность, человеческие любовные отношения следуют тем же  образцам, которые управляют рынком.
Атеизм — главная причина сартровского скептицизма, нашедшего наиболее яркое воплощение в его философии любви. Отсюда «ад — это другие» и отсюда же любовь как утрата свободы: «Проект любви начинается с обожествления предмета страсти, а кончается полной утратой свободы».
Ж. П. Сартр не считает физическое обладание, понятие «собственности» первичным в объяснении любви. Герой М. Пруста поселяет Альбертину у себя, ставит любовницу в полную материальную зависимость, может обладать ею, когда ему заблагорассудится, но это не излечивает его от тревоги: «Сознание — вот пространство, в которое Альбертина ускользает от Марселя даже тогда, когда он рядом с ней, и вот почему он не знает покоя, кроме как в минуты, когда видит ее спящей...».
Любовь — особый способ «присвоения»: мы хотим овладеть свободой другого, не поработить его, не стать «собственником», но лишить его свободы выбора; любящий хочет, чтобы любимый выбрал его.
В Любви любящий хочет, напротив, быть «всем в мире» для любимого; это значит, что он ставит себя рядом с миром; он сосредоточивает в себе и символизирует весь мир, он есть это вот, которое объемлет собою всех других «этих вот», он — объект и согласен быть объектом. Но, с другой стороны, он хочет быть объектом, в котором готова потонуть свобода другого; объектом, в котором другой согласен обрести как бы свою вторую данность, свое бытие и смысл своего бытия... любящий в первую очередь требует от любимого свободного решения. Чтобы другой любил меня, я должен быть свободно избран им в качестве любимого.
Когда же любимый в свою очередь станет любящим?
Ответ прост: когда он построит проект быть любимым.
Мы видим, таким образом, что моя любовь есть по своему существу мой проект сделать так, чтобы меня любили. Отсюда — новое противоречие и новый конфликт: каждый из любящих — в полной мере пленник другого, поскольку захвачен желанием заставить его любить себя, отвергая всех прочих; но в то же время каждый требует от другого любви, которая никоим образом не сводится к «проекту быть любимым». Он требует, по существу, чтобы другой, не стремясь в первую очередь к тому, чтобы его полюбили, каким-то внутренним зрением, в созерцательной и вместе аффективной интуиции увидел в своем любимом объективный предел своей свободы, непреложное и предопределенное основание своей трансценденции, совокупность бытия и верховную ценность. Любовь, ожидаемая от другого, не должна ничего требовать: она — чистая преданность без взаимности. Но как раз такая любовь не может существовать иначе, как в виде потребности любящего; и если любящий пленен, то чем-то совсем другим: он в плену у своей собственной потребности — в той мере, в какой любовь есть потребность быть любимым; он — свобода, которая хочет телесно воплотиться и нуждается в чем-то вне себя самой; то есть он — свобода, разыгрывающая бегство к другому, свобода, которая именно в качестве свободы настаивает на собственном отчуждении.
Каждый хочет, чтобы другой его любил, не отдавая себе отчета в том, что любить — значит хотеть быть любимым и что тем самым, желая, чтобы другой меня любил, я хочу лишь, чтобы другой хотел заставить меня любить его.
Хрупкость любви, по Сартру, определяется самой ее природой, содержащейся в ней несвободе:
...Во-первых, она по своему существу есть обман и система бесконечных отсылок, потому что любить — значит хотеть, чтобы меня любили, то есть хотеть, чтобы другой хотел, чтобы я его любил. И доонтологическое понимание этого обмана присутствует в самом   любовном порыве; отсюда идет вечная неудовлетворенность любящего. Ее причина не та, о которой слишком часто говорят, не недостоинство любимого существа, а имплицитное понимание, что любовное прозрение в меня, любящего, обосновывающее меня в моей объектности, есть недостижимый идеал. Чем больше меня любят, тем вернее я утрачиваю свое бытие, тем неотвратимее возвращаюсь к существованию на свой страх и риск, к своей собственной способности обосновать свое бытие. Во-вторых, пробуждение другого всегда возможно, он в любой момент может сделать меня в своих глазах объектом: отсюда вечная необеспеченность любящего. В-третьих, любовь есть абсолют, постоянно превращаемый самим фактом существования других в нечто относительное. Нужно было бы остаться во всем мире только мне наедине с любимым, чтобы любовь сохранила свой характер абсолютной точки отсчета. Отсюда постоянный стыд (или гордость — что в данном случае одно и то же) любящего.
Мы видим, что сартровская концепция любви определяется все той же исходной формулой: «ад — это другие», непроницаемой стеной между любящими, абсурдом субъективности.
Эта формула подверглась основательной критике не только С. С. Аверинцевым, но и самими экзистенциалистами. Так, Г. Марсель сформулировал «метафизику надежды», «метафизику причастия», согласно которой любовь — основа онтологических связей сущего: опираясь на веру, она способна проложить поистине братские связи от человека к человеку. Экзистенциальные вера, надежда, любовь призваны противостоять нигилизму, отчаянию, отчуждению. Это — ценности, скрепляющие человеческую общность. К ним необходимо добавить верность *: опираясь на все ту же веру, верность укрепляет характер человека и связи его с другими людьми. Дабы другие не стали «адом», человек должен ставить веру выше знания, любовь — выше жизненных реалий:
Вера ничем не может быть превзойдена, ибо она не является несовершенным приближением чего-то напоминающего знание, но образует единую целостность с действительностью высшего порядка.
В разбитом мире, в котором окончательно восторжествовал бы абсурд, а самое великое и возвышенное подвергалось бы воздействию слепых сил, существование ценностей было бы вообще невозможно.
Естественно, любовь — не единственное средство единения людей. В качестве «альтернатив» можно упомянуть «массовые» формы преодоления отчужденности (племя, род, толпа, группа, товарищество, партия, религиозная община и т. п.). Однако все эти формы отличаются от любви поверхностностью, вынужденностью, частичностью, псевдоединением.
Следовательно, они дают только частичные ответы на проблему существования. Полный ответ — в достижении межличностного единения, слияния с другим человеком в любви.
Только полноценная любовь гарантирует межличностное слияние, столь мощно развитое в человеке. Только зрелая любовь обеспечивает единение при сохранении собственной целостности, индивидуальности.
Э. Фромм:
Любовь — это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изоляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность. В любви имеет место парадокс: два существа становятся одним и остаются при этом двумя.
Р. Вагнер:
И, может быть, самая трагическая — метафизически полная и гибельная — любовь Зигфрида и Брингильды, погибающая от своей полной противоположности космической правде бытия. Любовь — растворение в бытии, любовь — смерть. Как только действительная любовь овладевает нами всею полнотой своих сил, она поглощает самое чувство конечности. Итак, только действительность вечна, а живая полнота действительности — наслаждения любви. Она и есть самое вечное из всего, что существует в мире. Действительное уничтожение эгоизма происходит тогда, когда «я» растворяется в «ты», «я» и «ты» перестают существовать с той самой минуты, когда человек начинает видеть себя в союзе с целым миром. Я и Мир, в сущности, то же самое, что Я один. Полной действительностью Мир становится для меня, когда он воссияет предо мной, как некоторое Ты, в явлении любимого человека. Метафизически конец «Ты» — это всегда, в известной степени, конец Мира.
С позиций экзистенциализма любовь — не удовольствие или эмоция, но свойство и врожденное основание человеческого бытия, то, для чего человек живет. Через любовь взламывается невозможность познать другого при помощи разума и чувств.
Говорить, что единство любви делает существо, которое мы любим, внутренним измерением нас самих для нас означает рассматривать его как другую субъективность, принадлежащую нам. В той мере, в какой мы его действительно любим — то есть любим не для себя, а для него, — когда в необычной ситуации наш интеллект, ставший пассивным по отношению к любви, отбросив свои понятия, делает одновременно саму любовь формальным средством познания, мы имеем смутное познание любимого существа, схожее с тем, что мы знаем о самих себе; мы познаем его в присущей ему субъективности, по крайней мере, до некоторой степени, через опыт единения. И тогда оно в определенной мере излечивается от своего одиночества; оно может, еще в тревоге, отдохнуть момент в гнездышке знания, которым мы обладаем о нем как о субъекте.
Один из главных парадоксов любви связан с ее несвободой, надморальностью. С одной стороны, любовь — вершина нравственного отношения человека к человеку, связанного со свободой выбора. С другой, говоря на языке народной мудрости, «любовь зла, полюбишь и козла»: любовь спонтанна, безальтернативна, внеразумна — рациональные и этические категории вторичны перед любовью. Нравственная свобода, свобода выбора, этические категории входят в конфликт с иррационализмом любви: «Любимый дается человеку как данное, как факт жизни, как сам мир. И именно в этом максимально несвободном отношении он максимально проявляет свою человеческую сущность!». Ценность, значимость любимого оказывается для любящего выше всех существующих высоких ценностей, в том числе этических.
Отношение любви выступает как первичное по отношению к ценностному сознанию человека не только потому, что не определяется им, подобно дружбе, но и потому, что лишает ценностные — моральные и эстетические — ориентиры статуса абсолютности, делает их относительными. В этом смысле вершина морального оказывается преодолением морали, восхождением на новую, более высокую ступень над нравственными, эстетическими и тому подобными отношениями.
Любовь выше существующих норм, ценностей и критериев, потому что отдает предпочтение конкретному человеку, больше не рассматриваемому с позиций логики, морали, красоты: любовь — это прорыв человека к человеку вне какой-либо связи с общепринятыми законами и ценностями. Любовь зла, эгоистична, корыстна, слепа, она лишает влюбленного разума и чувства реальности, одновременно закабаляет его и освобождает от правил и законов. А. С. Пушкин так и говорит: «сердцу девы — нет    закона». То, что для любви «нет закона», означает ее ненормативность и внеморальность. С одной стороны, любовь находится «по ту сторону добра и зла», с другой — в ней проявляются высшие нравственные качества личности.
Любовь — особый способ существования ценностного сознания. Одна из его неповторимых особенностей — бессилие оценки. Действительно любовь признает высшей ценностью, центром всего значимого мира человека далеко не идеального и, скорее всего, не идеального, а вполне порочного во множестве отношений, в том числе в нравственном и эстетическом (как порочен всякий конкретный и исторически ограниченный человек в отличие от абстрактного идеала). И потому она зла.
И все-таки закон любви существует! Он — в том, что любовь несовместима с принуждением, любви нельзя достичь силой.
История любви — это история свободы. В своем неспешном развитии свобода, как это ни парадоксально, шагала в ногу с омассовлением. В античном полисе или средневековом шато человек (как в современной деревне) не мог укрыться от чужих глаз. Рост численности населения, расширение городов дали индивиду возможность остаться в тени (в том числе — моральных законов и табу). Уединению любовников способствовал также экономический рост. Но главным фактором свободы все же стало книгопечатание — возможность заносить на бумагу и распространять «крамольные» мысли и картинки. Страны замедленного культурного и экономического развития таким образом стали и странами «заторможенной» свободы.
Независимо от уровня культуры конкретных людей, на любви лежит отпечаток этноса и степени его развития. Характер любви так или иначе определяется культурным, экономическим, ментальным состоянием общества, его ценностями, религией, традициями, исторически сложившимися институтами брака. Великая любовь, как любое величие, — всегда редкость, но мне трудно согласиться с мнением, будто в современном западном обществе наблюдается «разложение любви». То, что Э. Фромм называет «разложением любви», представляет собой скорее увеличение степени свободы, независимости, многообразия. Как все культурные феномены, любовь эволюционизирует, и состояние общества накладывает отпечаток на любовные отношения.
Нищета (духовная и материальная) не красит любовь. Очень верно замечено, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Подобным образом, у здоровых и богатых более широкое поле выбора для полноценной любви, чем у бедных и больных. Здоровое общество, высокое качество жизни, свобода дают любви больше шансов на процветание. «Разложение любви» свойственно в большей мере деградирующим социумам, закатывающимся культурам, нежели процветающим и свободным. Можно запретить развод, регламентировать брак, забивать нарушителей «супружеской верности» камнями, но спасет ли это любовь? Можно ли вообще говорить о любви в семье, сохраняемой страхом или кандалами? Можно ли обществу будущего ставить в пример домостроевскую семью? Нужно ли «пасти» потомков, навязывать им собственную дремучесть?
Свободная любовь — это одно, а свобода любви — это другое. Эволюция любви неотрывна от роста ее свободы. Не будем фантазировать о грядущих формах, дарованных любви свободой, но не будем и ограничивать грядущее своими патриархальными взглядами на любовь. Как у Рильке? —

Вся любви премудрость —
давать друг другу волю...

Проявлением свободы любви является свобода другого: моя свобода не должна сковывать его свободу:
Кто хочет быть любимым, тот, напротив, не желает порабощения любимого существа. Его не манит перспектива стать объектом гнетущей механической страсти. Он не хочет обладать автоматом. Он хочет обладать свободой именно как свободой.
Любовь, ожидаемая от другого, не должна ничего требовать: она — чистая преданность без взаимности. Но как раз такая любовь не может существовать иначе как в виде потребности любящего; и если любящий пленен, то чем-то совсем другим: он в плену у своей собственной потребности — в той мере, в какой любовь есть потребность быть любимым; он — свобода, разыгрывающая бегство к другому, свобода, которая именно в качестве свободы настаивает на собственном отчуждении.
Говоря о свободе любви, приходит на ум архаическая древность: не тоталитарная, безжалостная, «целомудренная» Спарта, а терпимые Афины стали высшей точкой расцвета греческой культуры. Спартанские же «добродетели» обернулись скотным двором, свальным грехом... «Древлее благочестие», патриархально-охранительные установки в сфере половой морали не только утопичны, но несостоятельны, вредны, опасны.   Знакомо по собственному опыту...
Или еще пример: проповедники свободной любви и поборники прав человека супруги Годвин и Уолстонкрафт прокляли свою дочь Мэри, когда она полюбила Шелли и сбежала с ним за границу. Такая вот свобода...
Экзистенциальная и персоналистическая философия любви, следуя идеалу человеческой свободы, обращена против любых попыток одеть любовь в ментальную или моральную смирительные рубашки. Образец такой свободы в века максимального стеснения любви — Абеляр и Элоиза, нашедшие в себе силы восстать против всех установлений своей эпохи.
Свобода любви, «сексуальная революция» не означает свободы желаний, свободы разнузданности. Любовь проблематична, она «устроена» таким образом, что исчезает, испаряется, улетучивается всякий раз, когда в угоду пиршества тела забывают пиршество духа, ответственность, дилеммность любви. Любовь всегда стоит перед проблемами выбора и экзистенциальности решения...
Персональность любовных отношений зависит не только от индивидуально-психологических особенностей любящих, но — в определенной мере — от ментальности и зрелости общества. Трудно себе представить Ромео и Джульетту в пещерном состоянии человека, как, впрочем, и в среде хиппи. Психология любви производна от социальной психологии. Свободная любовь требует общественной свободы. Свобода любви — не только свобода выбора в любви, но и все богатство ее проявлений, ее множественность, разнообразие, пестрота форм.
Свобода мужчины и женщины в любви — это возможность и право самим избирать объект своих чувств, руководствуясь велениями сердца, разумом и инстинктом, интуицией, личной оценкой. Это также возможность и право самим с сознанием своей ответственности перед обществом определять силу и длительность своих интимных чувств. Любовь может быть долгой и счастливой, если мужчина и женщина уважают свободу друг друга, так как именно эта относительная свобода в рамках единения стимулирует и обогащает чувства. В романе «Что делать?» Чернышевского Лопухов говорит Вере Павловне: «Расположение к человеку — это желание счастья ему. А счастья нет без свободы. Ты не хотела бы стеснять меня, я — тебя тоже. А если бы ты стала стесняться мною, ты меня огорчила бы».
Между свободой и любовью существует необходимая, глубокая социальная связь. Они взаимопроникают и взаимообогащают друг друга. Любовь исчезает, если нет атмосферы свободы, взаимоуважения. Рабыня скована духовно и социально. Она никогда не могла бы по-настоящему любить хозяина, который ее угнетает. Но и хозяин не может по-настоящему любить женщину, которую сам же угнетает как диктатор и собственник, не обеспечив ей свободы. Чувства требуют единой социальной базы отношений.
Любовь помогает людям разумно использовать возможности свободы. Таким образом, она способствует обогащению духовной культуры. В этой зависимости отношений между людьми определяющую роль играет развитие социальной свободы. Ее рамки исторически свидетельствуют об относительных возможностях реализации любви. Шандор Петефи поэтически отражает градацию ценности этих атрибутов сущности человека:

Любовь и свобода —
Вот все, что мне надо!
Любовь ценою смерти я
Добыть готов,
За вольность я пожертвую
Тобой, любовь.

Завершу эту статью знаменитым письмом Альберта Эйнштейна дочери о самой мощной силе, которая называется Любовью:
   
«Когда я предложил Теорию Относительности, очень немногие понимали меня, и то, что я открою тебе сейчас для передачи человечеству, тоже будет сталкиваться с непониманием и предрассудками в мире. Я прошу тебя сохранить письмо так долго, как это необходимо - года, десятилетия, пока общество не будет достаточно развито, чтобы принять то, что я объясню ниже.

Существует очень мощная Сила, которой до сих пор наука не нашла официальное объяснение. Это Сила включает в себя и управляет всеми остальными явлениями, работающими во Вселенной. Эта Вселенская Сила - ЛЮБОВЬ.

Когда ученые искали единую теорию Вселенной, они забыли самую мощную невидимую силу. Любовь есть Свет, который просвещает тех, кто даёт и получает его. Любовь - это притяжение, потому что это заставляет некоторых людей чувствовать влечение к другим. Любовь - это сила, потому что она умножает лучшее, что в нас есть, что мы есть, и позволяет человечеству не быть погруженным в слепой эгоизм. Для Любви мы живем и умираем. Любовь есть Бог, и Бог есть Любовь. Эта сила все объясняет и дает смысл жизни. Это переменная, которую мы игнорировали слишком долго, может быть, потому, что мы боимся Любви.

Чтобы понять Любовь, я сделал простой замен в своём самом известном уравнении. Если вместо Е = mc2, мы признаем, что энергия для исцеления мира может быть получена через любовь, умноженную на скорость света в квадрате, мы приходим к выводу, что любовь является самой мощной Силой, потому что не имеет пределов.

Только через Любовь мы можем найти смысл в жизни, сохранить мир и каждое разумное или чувствующее существо, помочь нашей цивилизации выжить. Возможно, мы еще не готовы, чтобы сделать "бомбу любви" - достаточно мощное устройство, чтобы полностью уничтожить ненависть, эгоизм и жадность, все то, что опустошает планету. Тем не менее, каждый отдельный индивидуум несет в себе небольшой, но мощный генератор любви, энергия которого ждет своего освобождения. Когда мы учимся давать и получать эту энергию универсума, дорогая Lieserl, мы подтверждаем, что любовь побеждает все, и способна преодолеть все, потому что любовь - это квинтэссенция жизни.

Я глубоко сожалею, что не смог выразить то, что находится в моем сердце, которое тихо стучит для тебя всю жизнь. Может быть, это слишком поздно, чтобы извиниться, но время - относительно. Я должен сказать тебе, что я люблю тебя и, благодаря тебе, я получил окончательный ответ!

Твой отец, Альберт Эйнштейн».


Рецензии