Страсть

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Мгновения страсти двух любящих сердец способны вызвать землетрясение.
Э. Хемингуэй

Страстью я горю и безумствую.
Сафо

Душа есть страсть.
В. Розанов

Все мысли, все страсти, волнующие смертное сердце, — рабы любви.
С. Т. Колридж

Любовь — самая сильная изо всех страстей, потому что она одновременно завладевает головою, сердцем и телом.
Вольтер

В борьбе, какую ведет рассудок со страстями, сердце человеческое обречено вечно истекать кровью.
Э. Золя

Если бы ты только знал, милый читатель, сколько в мире трактатов, посвященных классификации страстей! Проблема занимала умы многих поколений средневековых схоластов, затем деятелей эпох Возрождения и Просвещения. Рене Декарт в  С т р а с т я х  д у ш и  заключил, что все существующее в мире способно породить аффективные страсти и что видов любви-страсти столько, сколько вещей: страсть к деньгам, вину, женщинам, славе, наслаждению, пороку, власти и т. д., и т. п. Различать виды любви следует по страстям, что они производят...
Но, каковыми бы ни были страсти — низменными или высокими, ведущими к распаду духа или возвышающими его, — они по природе своей хтоничны, первичны, инстинктивны, первоприродны.
Л. Карсавин:
В страсти и похоти нашей мы стыдимся того, что подчиняемся ей как чуждой стихии, теряем себя и свою волю. Нам стыдно тогда, когда страсть увлекает и подчиняет нас, властвует над нами, не тогда, когда мы, сливаясь с нею, властвуем и страстно, целостно любим. Если я един со страстным порывом и — самозабвенно или не самозабвенно: все равно — люблю, мне не стыдно ни в минуту страсти, ни потом. Напротив, я ощущаю безмерную полноту и красоту жизни и любви.
Темная, хтоническая природа страсти прекрасно выражена в блоковской Ф а и н е:

Вползи ко мне змеей ползучей,
В глухую полночь оглуши,
Устами томными замучай,
Косою черной задуши.

Или у Чарубины де Габриак:

Наш узкий путь, как трудный подвиг страсти,
Заткала мглой и заревом тоска...

Хотя страсть, по словам Дени де Ружемона, предполагает страдание, несет беду, поэты часто превозносят ее. За что? За то, что страсть подстегивает человека, заставляет встряхнуться, интенсифицирует жизнь, дарует ему полноту ощущений: «Страстная любовь приподнимает и вместе с тем несет горе, и ради плотского озноба — бешеной скачки чувств, раскаленного солнца в зените, переживания вечности в каждом часе — мы готовы страдать».
Скажем, любовь Тристана и Изольды кипит страстями: «Их нужда друг в друге проистекала из приказа гореть страстью, а не из подлинной невозможности жить друг без друга. Они испытывали потребность не в соединении, а в разлуке».
Страсть дает нам представление о свободе воли и передает полную солнца жизнь во власть тьмы. Как напоминает нам де Ружемон, она тайно лелеет лишения, принимает смерть как возможную и использует боль и страдания в качестве недр, источающих глубокое эротическое удовлетворение. «Любить саму любовь больше, чем предмет любви, любить страсть ради страсти, подвергаться мучениям и искать мучений... Страсть, тоска по гибельному огню и торжеству самоуничтожения — вот тайна, которую Европа... всегда тщательно скрывала». Несмотря на трагизм, даже безысходность сюжета, заставляющего героев жить в неразрешимых проблемах и умереть в горе, легенда о Тристане на протяжении многих веков оставалась весьма популярной. Во времена средневековья, в XIX веке — в эпоху романтизма, — на излете XX — людей завораживали прекрасные напевы, рожденные этой страстью.
Страсти человеческие, хотя в их основе лежат инстинкты, не являются чисто биологическими категориями, ибо не служат только одному физическому выживанию.
Они составляют основу человеческой заинтересованности жизнью (способности к радости и восхищению); они являются в то же время материалом, из которого возникают не только мечты и сновидения, но и искусство, и религия, мифы и сказания, литература и театр, — короче, всё, ради чего стоит жить (что делает жизнь достойной жизни). Человек не может существовать как простой «предмет», как игральная кость, выскакивающая из стакана; он сильно страдает, если его низводят до уровня автоматического устройства, способного лишь к приему пищи и размножению, даже если при этом ему гарантируется высшая степень безопасности. Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях; и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создает себе драму разрушения.
Страсти человеческие — вот непреодолимый барьер для всех утопий, социализмов и коммунизмов, ибо, как сказал еще Гольбах, человек, лишенный желаний и страстей, перестает быть человеком... Страсти превращают человека в героя, делают творцом, придают смысл жизни, обращают собственно в человека.
Несмотря на то, что жизнеспособные страсти ведут к самоутверждению человека, усиливают его ощущение радости жизни и гораздо больше способствуют проявлению его целостности и витальности, чем жестокость и деструктивность, тем не менее, и те, и другие в равной мере участвуют в реальном человеческом существовании; поэтому анализ тех и других страстей необходим для решения проблемы человека. Ведь и садист — тоже человек и обладает  человеческими признаками так же, как и святой. Его можно назвать больным человеком, калекой, уродом, который не смог найти другого способа реализовать данные ему от рождения человеческие качества, — и это будет правильно; его можно также считать человеком, который в поисках блага ступил на неверный путь.
Эти рассуждения вовсе не доказывают того, что жестокость и деструктивность — не суть пороки, они доказывают лишь то, что эти пороки свойственны человеку. Жестокость разрушает душу и тело, и саму жизнь; она сокрушает не только жертву, но и самого мучителя. В этом пороке находит выражение парадокс: в поисках своего смысла жизнь оборачивается против себя самой. В этом пороке заключено единственное настоящее извращение. И понять его — вовсе не значит простить. Но пока мы не поняли, в чем его суть, мы не можем судить о том, какие факторы способствуют и какие препятствуют росту деструктивности в обществе.
Страсти человеческие — вот что отличает нас от животных, но не симптом ли это заболевания? Может быть, страсти — это болезнь рода?
Человек — это страсть, культура создана страстями, разум — лишь помощник страстей.
Если мы внимательнее рассмотрим индивидуальное и массовое поведение, то мы обнаружим, что сексуальные потребности и голод составляют сравнительно малую долю среди прочих мотивов поведения. Стержнем мотивационной сферы человека являются страсти — на рациональном и иррациональном уровне: потребность в любви, нежности и солидарности, в свободе и правде, в сохранении чести и совести. Человеком владеют такие страсти, как жажда власти, подчинения и разрушения; такие слабости, как нарциссизм, жадность, зависть и тщеславие. Эти страсти влекут его по жизни, становятся причиной волнений и тревог; они дают пищу не только для сновидений, но и являются источником, который питает все религии мира, все мифы и легенды, искусство и литературу, — короче, всё, что придает жизни вкус и цвет, что делает ее интересной и значимой, ради чего стоит жить. Под давлением страстей одни люди рискуют жизнью, другие способны наложить на себя руки, если не могут достичь предмета своей страсти. (При этом уместно напомнить, что никто не совершает самоубийства из-за сексуального голода или по причине нехватки продуктов питания). Характерно, что интенсивность страстей не зависит от характера мотива: любовь и ненависть могут быть источником одинаково сильных страданий.
Инстинкты человеку необходимы, но это тривиальность; зато страсти, которые концентрируют его энергию на достижении желанной цели, можно отнести к сфере возвышенного, «духовного», «святого». В систему тривиального входит «добыча продовольствия»; в сферу «духовного» входит то, что возвышает человека над чисто телесным существованием, — это сфера, в которую человек включен всей своей судьбой, когда жизнь его поставлена на карту; это сфера глубинных жизненных смыслов, потаенных стимулов, определяющих образ жизни и стиль поведения каждого человека.
Дала — создатель «положительной философии» (позитивизма), в которой нет места сердцу, в зрелые воды питал страсть к чахоточной девушке, скончавшейся у него на руках. О. Конт ежегодно писал  И с п о в е д и, письма, обращенные к умершей, и перечитывал ее сохранившиеся письма — по одному в день, когда они были некогда написаны.... Перечитывал, молитвенно стоя на коленях перед креслом, на котором она сидела.
Следует различать «органические» и «неорганические» влечения человека. Первые — голод, страх, сексуальность — обеспечивают выживаемость индивида и вида. Вторые — страсти, обусловленные характером, — не заложены в филогенетическую программу и у разных людей проявляются по-разному: сила любви, насильственность, нарциссизм — качества сугубо индивидуальные. Кроме того, даже «органические» влечения, например, сексуальные, тесно связаны с «неорганическими», натурой и особенностями индивида.
Практика психоанализа показала, что интенсивность переживания, которое сам субъект считает сексуальным желанием, часто имеет в основе своей совершенно иные, несексуальные страсти, как, например, нарциссизм, садизм, мазохизм, властолюбие, и даже страх, одиночество и скуку.
Например, мужчина-нарцисс может испытать сексуальное волнение при виде женщины лишь потому, что ему представляется возможность доказать свою собственную привлекательность, а садиста может взволновать самый шанс завоевать женщину или мужчину и подчинить себе. Многие люди на долгие годы оказывались эмоционально привязанными друг к другу под влиянием именно такой мотивации, особенно в тех случаях, когда садизм одного партнера соответствует мазохизму другого. Известно, что слава, власть и богатство делают их обладателя сексуально привлекательной фигурой при минимальных физических предпосылках. Во всех этих случаях физическое желание тела мобилизуется за счет совершенно иных, несексуальных, стремлений. Вот и посудите сами, сколько детей появилось на свет благодаря тщеславию, садизму и мазохизму, а вовсе не  в результате подлинного физического притяжения, не говоря уж о любви...
Страсть выражает одновременно свободу и несвободу человека. Запреты, ограничения, табу — средства, которыми общество пытается обуздать стихийность, спонтанность страстей. Но и: человек, идущий на поводу у них, — несвободен. У Бен-Зома нахожу: «Кто герой? — Тот, кто владеет своими страстями». Но, с другой стороны, у Расина:        «Препятствовать страстям напрасно, как грозе».
Любовь может предстать как молитвенный экстаз. Но в ней же обнаруживает себя мистическое сладострастие, которое питается не только природой сексуального инстинкта. К вожделению примешиваются и другие психологические состояния, внутри которых человек чувствует себя раскрепощенным, как бы опьяненным туманом алчных влечений.
Герой новеллы австрийского писателя Стефана Цвейга «Амок» — врач из колоний — теряет способность управлять своими поступками. Рассказывая о своей чувственной лихорадке, о страсти к даме, для которой он был не человеком, мужчиной, а парией, вещью, он сравнивает свое состояние с особым родом опьянения у малайцев. Амок — это бессмысленная, кровожадная мономания. Страсть в ней соединена с безумием.
— Страсти — как ядовитые травы. Только дозы делают их ядами или противоядиями.
— Огонь, который все разрушает, искусственно управляемый, породил множество чудес, так же, как и страсти, руководимые разумом.
— Ветры колеблют землю, а страсти — душу мудреца, если они не опрокидывают ее.
— Страсти, которые порождают как добродетели, так и пороки, подобны пище. Источник жизни есть источник смерти.
— Желание погасить одну страсть при помощи другой — это не что иное, как желание перенести костер из одного места в другое.
— Искра в страстях сопровождается пожаром.
— Слабость, пренебрегающая страстями, укрепляет себя. Песчинки образуют горы. Их следует избегать...
Сильные страсти сокрушают страждущего. Как говорил Уайльд, только мелкие горести и неглубокая любовь живучи. Великая любовь и великое горе гибнут от избытка своей силы.
Не потому ли еще древние считали страсти худшими советчиками, а Аристотель в своем вечном, стремлении к середине поучал: «Властвует над страстями не тот, кто совсем воздерживается от них, но тот, кто пользуется ими так, как управляют кораблем или конем, т. е. направляют их туда, куда нужно и полезно».
Страсть не является любовью или представляет собой низшую форму любви, потому что в ней нет самоотдачи, самоотречения, а только потребность «взять свое», «утолить голод». Кроме того, в страсти присутствует явный негативизм — маниакальность, патологичность, желание задушить другого, как Отелло — Дездемону, или пустить себе пулю в лоб, как Вертер.
Готовность пустить себе пулю в лоб или убить возлюбленную ни в малейшей мере не служит показателем качества или интенсивности чувства. «Страсть» — это патологическое состояние, которое свидетельствует о душевной ущербности. Личность, одержимая навязчивыми идеями или обладающая примитивной душевной конституцией, склонна превращать в «страсть», т. е. в манию, всякий зародыш чувства, который в ней содержится. Давайте снимем романтический флер, которым была окутана страстная любовь. Не будем думать, что человек влюбляется только тогда, когда становится глупым или подвержен безрассудству. Это далеко не так.
Тому, кто хочет понять до конца тщету человеческую, писал Блез Паскаль, достаточно рассмотреть причины и аффекты любовной страсти. Увы, многие мыслители усматривали в иррациональности страсти — тиранию произвола. Не отсюда ли апология разума, который должен работать против природы с ее непредсказуемостью, страданием, хаосом любви? Страсти есть зло, чистое существование должно протекать без чувств. Что это — страх перед полнотой жизни или та плотиновская чистота, которая свойственна многим трагическим мыслителям — от Августина и Паскаля до Киркегора и Шестова? Но почему тогда осуждение страстей столь страстно? Откуда именно у них такой интеллектуальный всплеск эмоций?
Впрочем, уже у Ларошфуко я обнаруживаю то, что столь точно позже выразит Поджо: «Я не считаю ни позором, ни злом то, что от природы».
Страсти — это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны; их искусство рождено как бы самой природой и зиждется на непреложных законах.
В человеческом сердце происходит непрерывная смена страстей, и угасание одной из них почти всегда означает торжество другой.
Как бы мы ни старались скрыть наши страсти под личиной благочестия и добродетели, они всегда проглядывают сквозь этот покров.

У. Вордсворт:

Великая сила страсти
Превыше всех человеческих чувств.

Чувство в любви нельзя отрывать от разума, тем более, что страсть  ослепляет, а рассуждение обращает любящего в Панурга, не способного сделать выбор. Необходимо «умное чувство», «мудрая страсть», «любящий ум». Только тогда сердечность ведет к великой любви, не омраченной слепой страстью или «несчастным сознанием». Лев Толстой периода написания  В о й н ы  и  М и р а  полагал, что жизнь мудра, а чувство умнее в выборе того, что хорошо и должно, нежели рассудок, холодный  и бритвенный. Доверься, человек, мудрости чувств своих — и они поведут тебя по верному пути любви и блага, — считал Лев Николаевич, кончивший  К р е й ц е р о в о й  с о н а т о й  и Астапово...
Не люблю антиномий, противопоставлений, разделений. Нет знания без веры, нет добра без зла, нет мудрости без чувства. Если Любовь — Мир, то опасно вычленять из нее и него эмоцию и отдавать ей предпочтение. Холодный рассудок так же опасен в любви, как и слепая страсть. Мудрость любви — полифония: все краски, все звуки, все качества человеческие...
Хотя страсть наличествует в любви, но не определяет ее, в ней нет самоотдачи, она требует, стремится к захвату. Она опасна, она толкает к безумиям, столь далеким от высокой любви.
Х. Ортега-и-Гассетт:
Страсть, стало быть, не является кульминацией, а, скорее, служит выражением деградации любовного пыла в мелкотравчатых душах. На мой взгляд, в страсти нет и не должно быть очарования и самоотдачи. Психиатры знают, что человек, снедаемый навязчивыми  желаниями, борется с ними, старается вытеснить их из своего сознания, но тщетно: в конце концов они берут над ним верх. Нечто подобное происходит и с неистовой страстью, не одухотворенной глубоким содержанием любви.
Все это доказывает читателю, что мое понимание феномена любви по своему смыслу диаметрально противоположно ложной мифологии, превращающей любовь в элементарную и примитивную силу, которая зарождается в темных животных недрах человека и насильственно порабощает его, совершенно не оставляя места очистительному воздействию высших и наиболее тонких чувств.
Отличие любви от страсти в том, что любовь активна, созидательна, производительна, страсть же хочет брать, а не давать. Любовь, добродетель, сила — одно и то же (Спиноза), страсть же, большей частью, пассивна, она влечет человека за собой. Любовь — это сила, которая может быть реализована только при условии свободы, страсть — выражение человеческой несвободы. Любовь — это самоотдача, порой самоотвержение, страсть — бессилие, стремление идти на поводу, желание взять.
Э. Фромм:
Наиболее важная сфера давания — это, однако, не сфера материальных вещей, а специфически человеческая сфера. Что один человек дает другому. Он дает себя, самое драгоценное из того, что имеет, он дает свою жизнь. Но это не обязательно должно означать, что он жертвует свою жизнь другому человеку. Он дает ему то, что есть в нем живого, он дает ему свою радость, свой интерес, свое понимание, свое знание, свой юмор, свою печаль — все переживания и все проявления того, что есть в нем живого. Этим даванием своей жизни он обогащает другого человека, увеличивает его чувство жизнеспособности. Он дает не для того, чтобы брать; давание само по себе составляет острое наслаждение. Но, давая, он не может не вызывать в другом человеке чего-то такого, что возвращается к нему обратно: истинно давая, он не может не брать то, что дается ему в ответ. Давание побуждает другого человека тоже стать дающим, и они оба разделяют радость, которую внесли в жизнь. В акте давания что-то рождается, и оба вовлеченных в этот акт человека благодарны жизни за то, что она рождает для них обоих. В случае любви это означает, что любовь — это сила, которая рождает любовь, а бессилие — это невозможность порождать любовь.
Давать — более радостно, чем брать не потому, что это лишение, а потому, что в этом акте давания проявляется выражение моей жизнеспособности.
Нетрудно осознать истинность этого принципа, прилагая его к различным специфическим явлениям. Наиболее простой пример обнаруживается в сфере секса. Кульминация мужской сексуальной функции состоит в акте давания, мужчина дает себя, свой сексуальный орган женщине. В момент оргазма он дает свое семя, он не может не давать его, если он потентен. Если он не может давать, он — импотент. У женщин этот процесс тот же, хотя и несколько сложнее. Она тоже отдает себя, она открывает мужчине свое женское лоно; получая, она отдает. Если она неспособна к этому акту давания — она фригидна. Акт давания происходит еще и в функции матери, а не любовницы. Она отдает себя развивающемуся в ее утробе ребенку, она отдает свое молоко младенцу, она отдает ему тепло своего тела. Ей было бы больно не давать.
В сфере материальных вещей давать — означает быть богатым. Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто много отдает. Скупец, который беспокойно тревожится, как бы чего не лишиться, в психологическом смысле — нищий, бедный человек, несмотря на то, что он много имеет. А всякий, кто в состоянии отдавать себя, — богат.
Похоть, взрыв страсти не есть любовь, ибо исчезает сразу после ее удовлетворения. Секс, удовлетворяющий лишь похоть, является чисто животным актом. Партнер видит в женщине даже не самку, а живую «резиновую куклу», предмет потребления — попользовался и ушел. Половой акт без любви, эмоциональной привязанности, взаимоуважения возвращает человека в пещерное состояние, даже к обезьяне. Впрочем, я путешествовал по парку Крюгера в Южной Африке и могу засвидетельствовать: любовные игры обезьян на лоне роскошней природы намного «человечнее» того, что происходит между людьми, слишком часто относящимся друг к другу, как к резиновым куклам...


Рецензии